23 декабря, 13:35

Достаточно тяжким,достаточно ошеломляющим ударом была в тридцать третьем году утрата привычного уклада жизни,дома,страны,книг,памятных мест и имущества, сопровождавшаяся постыдной кампанией отлучений и отречений на родине.Я никогда не забуду той безграмотной и злобной шумихи в печати и на радио,которую подняли в Мюнхене по поводу моей статьи о Вагнере,той травли,после которой я только и понял по-настоящему,что обратный путь мне отрезан; ни мучительных поисков слова,попыток написать,объясниться,ответить,«писем в ночь»,как назвал эти задушевные монологи Рене Шикеле,один из многих ушедших от нас друзей.Достаточно тяжело было и дальнейшее — скитания из одной страны в другую,хлопоты с паспортами,жизнь на чемоданах,когда отовсюду слышались позорнейшие истории,ежедневно поступавшие из погибшей, одичавшей,уже совершенно чужой страны.Всего этого не изведал никто из вас, присягнувших на верность «осененному благодатью вождю» (вот она,пьяная образованность, — ужасно,ужасно!) и подвизавшихся под началом Геббельса на ниве культуры.Я не забываю,что потом вы изведали кое-что похуже,чего я избежал; но это вам незнакомо: удушье изгнания,оторванность от корней,нервное напряжение безродности. Иногда я возмущался вашими преимуществами.Я видел в них отрицание солидарности.

Если бы немецкая интеллигенция,если бы все люди с именами и мировыми именами — врачи, музыканты,педагоги,писатели,художники — единодушно выступили тогда против этого позора,если бы они объявили всеобщую забастовку,многое произошло бы не так,как произошло.

Каждый,если только он случайно не был евреем,всегда оказывался перед вопросом: «А почему,собственно?Другие же сотрудничают.Вряд ли это так уж страшно».

Повторяю: иногда я возмущался.Но никогда,даже в дни самого большого вашего торжества, я не завидовал вам,которые там остались.Я слишком хорошо знал,что эти дни торжества — всего лишь кровавая пена и что от нее скоро ничего не останется.Завидовал я Герману Гессе,в чьем обществе находил в те первые недели и месяцы поддержку и утешение, — завидовал,потому что он давно был свободен,вовремя отойдя в сторону с как нельзя более точной мотивировкой: «Немцы — великий,значительный народ,кто станет отрицать? Может быть,даже соль земли.Но как политическая нация они невозможны! В этом отношении я хочу раз навсегда с ними порвать».И жил себе в безопасности в своем монтаньольском доме,в саду которого играл в бочча со своим растерянным гостем.

Что все сложилось так,как сложилось, — дело не моих рук.Вот уж нет! Это следствие характера и судьбы немецкого народа — народа достаточно замечательного,достаточно трагически интересного,чтобы по его милости многое вытерпеть,многое снести.Но уж с результатами тоже нужно считаться,и нельзя сводить дело к банальному: «Вернись,я все прощу!»

Непозволительно,невозможно было заниматься «культурой» в Германии,покуда кругом творилось то,о чем мы знаем.Это означало прикрашивать деградацию,украшать преступление.

Что существовали занятия более почетные,чем писать вагнеровские декорации для гитлеровского Байрейта, — этого,как ни странно,никто,кажется,не чувствует.Ездить по путевке Геббельса в Венгрию или какую-нибудь другую немецко-европейскую страну и, выступая с умными докладами,вести культурную пропаганду в пользу Третьей империи — не скажу,что это было гнусно,а скажу только,что я этого не понимаю,и что со многими мне страшно увидеться вновь.

Дирижер,который,будучи послан Гитлером,исполнял Бетховена в Цюрихе,Париже или Будапеште,становился виновным в непристойнейшей лжи — под предлогом,что он музыкант и занимается музыкой и больше ничем.

Ответ Томаса Манна на предложение вернуться из эмиграции в послевоенную Германию.
Один в один.Дословно.
До буквы.