Ему нравилось рисовать – так был сделан выбор: он поступил в художественное училище. 
Он узнал много нового – как натянуть холст и сварить грунт, добиваться цветовых переходов…

Преподаватели его хвалили, а однажды он даже услышал от своего наставника: «Ты художник от Бога!». «А разве другие – не от Бога?», — подумал он, хотя, что скрывать, было приятно.

Веселые студенческие годы остались позади, у него в кармане был диплом о художественном образовании, он много умел, набрался знаний и опыта, пора было начинать отдавать. Но… Что-то пошло не так.
Он увидел то, чего раньше не замечал. Вокруг кипела жизнь, в которой искусство было товаром, и преуспевал не обязательно тот, кому было что сказать миру – скорее, тот, кто умел грамотно подавать и продавать свое творчество, оказаться в нужное время в нужном месте, с нужными людьми. Он так этому и не научился. Он видел, как его товарищи ищут себя и «место под солнцем», некоторые «ломаются», топят невостребованность и неудовлетворенность в алкоголе, теряют ориентиры, деградируют… Он знал: часто творцы опережали свою эпоху, их картины получали признание только после смерти, но это знание мало утешало. 
Он устроился на работу, где хорошо платили, разрабатывал дизайн буклетов, визиток, проспектов, рисовал все меньше и неохотнее. Вдохновение приходило все реже. Рутина… «Разве в этом мое призвание? Мечтал ли я о том, чтобы прожить свою жизнь вот так, словно это карандашный набросок? Когда же я начну писать свою собственную картину жизни? А если даже и начну – смогу ли? А как же «художник от Бога»?». Он понимал, что теряет квалификацию, превращается в зомби, который изо дня в день выполняет набор определенных действий. 
Чтобы не сойти с ума, он стал по выходным отправляться с мольбертом в переулок Мастеров, где были ряды творцов. Вязаные шали, глиняные игрушки– чего тут только не было! Художники тоже стояли со своими полотнами, в больших количествах. И тут была конкуренция… 
Но он плевал на конкуренцию, ему хотелось просто творить… Он рисовал портреты на заказ. Бумага, карандаш, десять минут – и портрет готов. Ничего сложного для профессионала – тут всего и требуется уметь подмечать детали, соблюдать пропорции да слегка польстить заказчику, приукрасить. Его портреты нравились. И похоже, и красиво, лучше, чем в жизни. Благодарили часто и от души. 
Жить стало как-то веселее, но он понимал, что это «живописание» призванием назвать было нельзя. 
Однажды он сделал очередной портрет, позировала немолодая длинноносая тетка, пришлось постараться, чтобы «сделать красиво». Нос, конечно, никуда не денешь, но было в ее лице что-то располагающее (чистота?), вот на это он сделал акцент. Получилось неплохо. 
- Готово, — сказал он, протягивая портрет. Та долго его изучала, потом подняла на него глаза, и он даже заморгал – до того пристально она смотрела. 
- Что-то не так? 
- У вас призвание, — сказала женщина. – Вы умеете видеть вглубь… 
- Глаз-рентген, — пошутил он. 
- Не то, — мотнула головой она. – Вы рисуете как будто душу… Вот я смотрю и понимаю: на самом деле я такая, как вы нарисовали. А все, что снаружи – это наносное. Вы словно верхний слой краски сняли, а под ним – шедевр. И этот шедевр – я. Теперь я точно знаю! Спасибо. 
- Пожалуйста, — смущенно пробормотал он. 

Надо же, «душу рисуете»! Хотя кто знает, что он рисовал? Может, душу… Ведь у каждого есть какой-то внешний слой, та незримая шелуха, которая налипает в процессе жизни. А природой-то каждый был задуман как шедевр, уж в этом он как художник был просто уверен! 

Рисование наполнилось новым смыслом. Мысли его все время возвращались к тому, что надо примериться и «снять верхний слой краски», чтобы из-под него освободился неведомый «шедевр». Кажется, получалось. Ему очень нравилось наблюдать за первой реакцией «натуры» — очень интересные были лица у людей. 
Иногда ему попадались такие «модели», у которых душа была значительно страшнее, чем «внешний слой», тогда он искал в ней светлые пятна и усиливал их. Всегда можно найти светлые пятна, если настроить на это зрение. По крайней мере, ему еще ни разу не встретился человек, в котором не было совсем ничего хорошего. 
- Привет, братан! –обратился к нему крепыш в черной куртке. – Ты это… помнишь, нет ли… тещу мою рисовал на прошлых выходных. 
Тещу он помнил, на старую жабу похожа, и ее дочку тоже. Ему тогда пришлось напрячь воображение, чтобы превратить «жабу» в нечто приемлемое, увидеть в ней хорошее. 
- Так это… Изменилась она. В лучшую сторону. Как на портрет посмотрит – человеком становится. А так, между нами, сколько ее знаю, жаба жабой… 
Не ошибся, значит, точно увидел… 
- Я спросить хотел: можешь ее в масле нарисовать? Чтобы уже наверняка! Закрепить эффект … 
- Можно в масле. 
Художнику стало весело. Прямо «портрет Дориана Грея», только со знаком плюс! 
Теща осталась довольна, крепыш тоже, а жена его, жабина дочка, захотела, чтобы ее тоже нарисовали. Художник мягкости добавил, доброту душевную высветил… Не женщина получилась – царица! 
Видно, крепыш впечатлениями в своем кругу поделился. Заказы посыпались. Молва пошла о художнике, что его портреты благотворно влияют на жизнь: в семьях мир воцаряется, дурнушки хорошеют, матери-одиночки замуж выходят, у мужиков потенция увеличивается. 
Теперь не было времени ходить по выходным в переулок Мастеров, да и контору свою оставил без сожаления. А его снова стали посещать мысли: неужели в этом его призвание – рисовать «жаб» и «крыс», пытаясь найти в них что-то светлое? Нет, дело, конечно, хорошее, для мира полезное, но все-таки … Не было у него на душе покоя, звала она его куда-то, просила о чем-то, но вот о чем? Не мог расслышать. 
Однажды его потянуло напиться. Мысль его напугала: он хорошо знал, как быстро люди творческие добираются по этому маршруту до самого дна, и не хотел повторить их путь. Надо было что-то делать, и он сделал первое, что пришло в голову: отменил все свои сеансы, схватил мольберт и складной стул и отправился в переулок Мастеров. Сразу стал лихорадочно работать – делать наброски улочки, людей, парка, что через дорогу. Вроде полегчало, отпустило… 
- Простите, вы портреты рисуете? Так, чтобы тут же получить, – спросили его. Он поднял глаза – рядом женщина, молодая, а глаза вымученные, словно выплаканные. Наверное, умер у нее кто-то, или еще какое горе… 
- Рисую. Десять минут – и готово. Вы свой портрет хотите заказать? 
- Нет. Дочкин. 
Тут он увидел дочку –закашлялся. Ребенок лет шести был похож на инопланетянина: несмотря на теплый день, упакован в серый комбинезон, не поймешь даже, мальчик или девочка, на голове – плотная шапочка, на лице – прозрачная маска, и глаза… Глаза старичка, который испытал много боли и готовится умереть. Смерть была в этих глазах, вот что он явственно увидел. 
Он не стал ничего больше спрашивать. Таких детей он видел по телевизору и знал, что у ребенка, скорее всего, рак, радиология, иммунитет на нуле – затем и маска, и что шансов на выживание – минимум. Неизвестно, почему и откуда он это знал, но как-то был уверен. Наметанный глаз художника, подмечающий все детали… Он бросил взгляд на мать – да, так и есть, она знала. Внутренне готовилась. Наверное, и портрет захотела, потому что последний. Чтоб память была… 
- Садись, принцесса, сейчас тебя буду рисовать, — сказал он девочке-инопланетянке. – Только смотри, не вертись и не соскакивай. 
Девочка вряд ли была способна вертеться или вскакивать, она и двигалась осторожно, словно боялась, что ее тельце рассыплется от неосторожного движения, разлетится на мелкие осколки. Села, сложила руки на коленях, уставилась на него своими глазами мудрой черепахи Тортиллы и терпеливо замерла. Наверное, все детство по больницам, а там терпение вырабатывается быстро, без него не выживешь. 
Он напрягся, пытаясь разглядеть ее душу, но что-то мешало – не то бесформенный комбинезон, не то слезы на глазах, не то знание, что старые методы тут не подойдут, нужно какое-то принципиально новое, нетривиальное решение. И оно нашлось! Вдруг подумалось: «А какой она могла бы быть, если бы не болезнь? Не комбинезон дурацкий, а платьице, не колпак на лысой головенке, а бантики?». Воображение заработало, рука сама по себе стала что-то набрасывать на листе бумаги, процесс пошел. 
На этот раз он трудился не так, как обычно. Мозг в процессе точно не участвовал, он отключился, а включилось что-то другое. Наверное, душа. Он рисовал душой. Как будто это он должен был умереть от неизлечимой болезни, и времени оставалось совсем чуть-чуть, может быть, все те же десять минут. 
- Готово, — сорвал он лист бумаги с мольберта. – Смотри, какая ты красивая! 

Дочка и мама смотрели на портрет. Но это был не совсем портрет и не совсем «с натуры». На нем кудрявая белокурая девчонка в летнем сарафанчике бежала с мячом по летнему лугу. Под ногами трава и цветы, над головой – солнце и бабочки, улыбка от уха до уха, и энергии – хоть отбавляй. И хотя портрет был нарисован простым карандашом, почему-то казалось, что он выполнен в цвете, что трава – зеленая, небо – голубое, мяч – оранжевый, а сарафанчик – красный . 
- Я разве такая? – глухо донеслось из-под маски. 
- Такая, — уверил ее художник. – То есть сейчас, может, и не такая, но скоро будешь. Это портрет из следующего лета. Один в один, точнее фотографии. 
Мама ее закусила губу, смотрела куда-то мимо портрета. Видать, держалась из последних сил. 
- Спасибо вам, — сказала она, и голос ее звучал так же глухо, как будто на ней тоже была невидимая маска. – Сколько я вам должна? 
- Подарок, — отмахнулся художник. – Как тебя зовут, принцесса? 
- Аня… 
Он поставил на портрете свою подпись и название: «Аня». И еще дату – число сегодняшнее, а год следующий. 
- Держите! Следующим летом я вас жду. Приходите обязательно! 
Мама убрала портрет в сумочку, поспешно схватила ребенка и пошла прочь. Ее можно было понять – наверное, ей было больно, ведь она знала, что следующего лета не будет. Зато он ничего такого не знал, не хотел знать! И он тут же стал набрасывать картинку – лето, переулок Мастеров, вот сидит он сам, а вот по аллее подходят двое – счастливая смеющаяся женщина и кудрявая девочка с мячиком в руках. Он вдохновенно творил новую реальность, ему нравилось то, что получается. Очень реалистично выходило! И год, год написать – следующий! Чтобы чудо знало, когда ему исполниться! 
- Творите будущее? – с интересом спросил кто-то, незаметно подошедший из-за спины. 
Он обернулся – там стояла ослепительная красавица, вся такая, что и не знаешь, как ее назвать. Ангел, может быть? Только вот нос, пожалуй, длинноват… 
- Узнали? – улыбнулась женщина-ангел. – Когда-то вы сотворили мое будущее. Теперь – будущее вот этой девочки. Вы настоящий Творец! Спасибо… 
- Да какой я творец? – вырвалось у него. – Так, художник-любитель, несостоявшийся гений… Говорили, что у меня талант от Бога, а я…Все пытаюсь понять, в чем мое призвание. 
- А вы еще не поняли? – вздернула брови женщина-ангел. – Вы можете менять реальность. Или для вас это не призвание? 
- Менять реальность? Да разве это возможно? 
- Отчего же нет? Для этого нужно не так уж много! Любовь к людям. Талант. Сила веры. И это у вас есть. Посмотрите на меня – ведь с вас все началось! Кто я была? И кто я теперь? 
Она ободряюще положила ему руку на плечо – словно крылом обмахнула, улыбнулась и пошла. 
- А кто вы теперь? – запоздало крикнул он ей вслед. 
- Ангел! – обернулась на ходу она. – Благодарю тебя, Творец! 

… Его и сейчас можно увидеть в переулке Мастеров. Старенький мольберт, складной стульчик, чемоданчик с художественными принадлежностями… К нему всегда очередь, легенды о нем передаются из уст в уста. Говорят, что он видит в человеке то, что спрятано глубоко внутри, и может нарисовать будущее. И не просто нарисовать – изменить его в лучшую сторону. Рассказывают также, что он спас немало больных детей, переместив их на рисунках в другую реальность. У него есть ученики, и некоторые переняли его волшебный дар и тоже могут менять мир. Особенно выделяется среди них белокурая кудрявая девочка лет четырнадцати, она умеет через картины снимать самую сильную боль, потому что чувствует чужую боль как свою. 
А он учит и рисует, рисует… Никто не знает его имени, все называют его просто – Творец. Такое вот у человека призвание… 

Автор: Эльфика