Всю жизнь Гектор плохо спал. В детстве он спал в комнате с видом
на клубничные грядки, а за грядками росли громадные берёзы по границе
дачного участка. Там всегда было тихо, а если случалась гроза, то ему
казалось, что шаровые молнии рвутся прямо над клубничными кустиками;
тогда он прижимался тощими лопатками к оклеенной жёлтыми обоями стене
и с ужасом смотрел на оконный проём, который с такого ракурса был похож
на вспыхивающую щёлку с занавесками. Потом, конечно, он хвастался пацанам
с соседних дач — "А у меня вчера прямо перед окном три шаровые молнии
сшиблись, такой был бдыдыщ!", но остальное время было тихо, если
не считать стрёкота цикад, которые отчего-то неизменно жили в кусте жасмина,
и потому их было особенно легко ловить. Правда, пойманные цикады
никогда не стрекотали, а только отчаянно брыкались своими палочными ножками,
и оттого было особенно досадно, и почему-то вспоминались партизаны;
несколько раз Гектор пытался сам потереть их ножки о крылья, но ножки
только ломались, и никакого стрёкота не выходило, как ни бейся.
В Москве Гектор быстро адаптировался к грохоту грузовиков или ржанию шпаны —
в зависимости от того, какая квартира попалась на этот раз — но сон стал
другим. Не рваным и прерывистым, как у невротика, и не чутким и
мелким, как у измученного покоем рантье. Гектор засыпал и
при этом как будто и не спал вовсе — вместо вязкого забытия
в голове начинали метаться обрывки мыслей, препирались между
собой, выстраивались в изящные цепи и снова срывались в
вёрткий, непредсказуемый полёт, как комариный рой, которому
вдруг вздумалось изобразить латинскую букву W, и тут же снова
рассыпаться в марево лишь для того, чтобы пару минут спустя
сложиться в букву Ю.
Поначалу это было понятно и объяснимо — голод, никотин,
утомление; со временем понимание уступило место усталому
бешенству. Гектор прислушивался к своему телу, чтобы угодить
ему, дать ему то что нужно — на правом боку не годится —
сердце как будто в мешок проваливается, в грудную клетку
тыркаться начинает, бодаться. На левом боку вроде все
нормально, но рука правая странно так свисает, плечо ныть
начинает... На спину, на спину... только чур руки на пузе не
складывать, как покойник — давай разведём? — левая через
грудь наискось, а правая над пахом чашечкой, защищает...
W, Ю, W, Ю. Не годится, хотя в солнечном сплетении такой шар
золотистый привиделся, тёплый, но не годится. Вдоль туловища
— это как во фрунт выстроился, мозг просыпается сразу, клевать
начинает... Гектор вытянул в темноте левую руку, погладил её
кончиками пальцев по изнанке локтя — рука! — как, помнишь,
в одном из рассказов Джека Лондона, человека волки окружили,
а он головню сжимает в руке , а сам на кисть свою любуется,
как послушно и ладно пальцы держатся — но спать-то надо,
заснуть, отрубиться... Помнится, матушка ругала, когда руки
как лапки у собачки сделаешь — не смей, кричала — что-то
есть во всех этих положениях — почему на сердце левая рука
тянется, а член прикрыть — правая? Чем сердцу правая рука
не нравится...
Гектор окончательно проснулся, опёрся на локоть, закурил. За
окном раздалось надломанное "хы-гы-гы" — лет 12, наверное
— и почти одновременно в квартире этажом выше на пол гулко грохнулось
что-то громоздкое, железное. "Прнесите три крышечки от канализационных
люков и получите четвертую бесплатно" — дешёвая рыхлая
бумага — в пригородных поездах впаривают по два рубля, и
обязательно ухмыляющийся почтальон Печкин на обложке, или
что-нибудь в этом роде — до боли знакомое, обрыдлое, нелепое,
но всё равно внутри что-то шевельнётся — на то и расчёт...
"Вернулся муж из командировки..." — "Пошла баба в музей секса..." —
и гогот этот оттуда же, и визгливый голос женский, лет пятидесяти —
сейчас орёт благим матом, а через полчаса уснёт, как младенец,
и утром встанет, и снова весь мир — её. Или хуже — такой же, как самое она.
Подушка горячая, пухлая; а если левую руку под подушку засунуть, а правую —
где-нибудь здесь — например, ладошку по матрасу расплести. С-с-с... С-с-с...
По мутному небу летают петербургские барышни в платьях с рукавами воланом,
гневно пальчиками тычут — что не так? — изломанная сигарета дымится в пепельнице,
уже фильтр соседнего окурка задымился удушливым мерзейшим запахом.
А если за плечи себя взять? Обнять самое себя, прижать к себе,
поцеловать в плечико — Гектор, я люблю тебя, я всё сделаю ради тебя —
нет, всё равно душно, спина колесом, ноет, всё ноет.
К шести утра Гектор всё-таки заснул в нелепейшей позе — правая нога вперёд,
как будто на высокую ступеньку вступить надо — левая рука свернулась,
как креветка — костяшки уперлись в щёку — правая рука нелепо свесилась,
извернулась, стянула одеяло в узел. Крестец оголился — костлявый; ну почему
его не называют "костлец" — синее светлеет до серого, потом до светло-серого,
и никто не смеется надломанным смехом, никто не роняет стулья и табуреты.
Визгливая женская пятидесятилетняя глотка ставит чайник на огонь,
Её тридцатилетние дети ещё спят, и орать пока что не на кого.
Гектор сопит и бессознательно возит правой рукой по краю постели.
