Наваливается утро — тяжёлое, гнусное, как айсберг.
Оно всегда тяжёлым было — даже когда во фрилансе жил,
а сейчас подавно — как паровой каток едет, давит, плющит, утюжит.

Где свобода, где свежий ветер, где the thrill of life? Нету.
Вместо любви — репейник, вместо ручьев — сугробы,
вместо свежего ветра — хрипы в груди и окурки в пепельнице.

Всё рушится, всё гибнет — давно уже гибнет, где-то с ноября.
Много античных храмов именно от землетрясений погибло,
вот интересно было бы посмотреть замедленную съемку —
как складываются зигзагами колонны, как грузно рушатся фронтоны,
особенно в замедленной съемке — вот капитель ударяется о землю,
летят осколки волют — то, что только сейчас было произведением искусства,
превращается в мелкодробные бессмысленные осколки мрамора, в камешки,
которые так забавно пинать носком ботинка, приехав в Турцию в отпуск.

Вот примерно такую замедленную съемку я и наблюдаю с ноября 2004 г. —
только вместо храма Аполлона — моя жизнь, моя и больше ничья — рушится,
бьётся, гибнет. Идёт время — и надеешься на передышку, а вместо передышки —
очередной подземный толчок, и ещё один портик рушится, рассыпается в камешки.

Замыкаешься, обороняешься, даешь опрометчивые обещания — не помогает.
Foreign machinery прёт напролом, и само-усовершенствуется по дороге,
придумывая себе всё новые и новые условия игры — у неё в руках собственность,
вера в своих норвежских богов, ярость крестоносцев, и желание казнить.

К вопросу о Греции и Риме — для греков римские осадные орудия были
именно foreign machinery — в своем худшем разрушительном проявлении.

Паровой каток с руками и ногами и паспортом — тоже foreign machinery.
Едет, давит, гудит — признается в своей слабости — и все равно гудит, едет, давит.

Самое смешное — ведь если задавит окончательно, плакать будет и каяться.
В церкви поклоны будет класть, блаженно просфору кушать, на кресты молиться.

А меня всё равно уже не будет.