Уголовное дело. Отвечаю на письмо и все подобные заранее

Всё-таки занятно, когда люди воспринимают слово "дневник" буквально —
записывают свои передвижения по городу, разговоры, со-бы-ти-я дня.
(последнее словосочетание — голосом Караченцова в фильме
"Человек с бульвара Капуцинов"). В биби.. в биб-ли-о-те-ки.

Всё-таки это занятно. Как беспрепятственно и беззаботно
в наше время можно выставить на всеобщее обозрение
всю онаниcтичность своего существования.

Например, фотку своего любимой или любимого выставить,
хотя свою — ни-ни. Или хуже того — безответно любимого.
А потом читать комментарии. Ну чем не фрикции.

Фу.

Со всех сторон, как бешеные червяки, лезут перемены.
Падающего — подтолкни, но зачем так пинать.
Семёрка уходит. "Кысь" тоже тут. Остальное —
не расскажу. Насчитал 5 айтемов экстра,
за один сегодняшний день. У-ё-ё.

Слабому — wind of change.
Cильному — change of wind.

Дайте хоть оглядеться-то. Немного.

В общем-то, ГУВХ терпеть не может подростков.
Слишком громкие голоса, слишком развязные манеры,
слишком свежая кожа, слишком открытый взгляд.
Конечно, определённая зависть есть — "вот бы мне их энергию,
бесстрашие, наплевательство и буйство, уж я бы горы свернул",
но сам ведь знаешь, пустое это — сам свои подростковые годы
просрал в романтическом угаре. Заброшенный архив — круто!
Нагретые солнцем крыши — любовь! Секс на кладбище — yes!
Две революции и уголовное дело до кучи. Круче не бывает. Устал.

Но всё-таки иногда оборачиваюсь, и в реале, в вирте.
Не то удивляюсь, не то радуюсь. Что-то во взгляде,
в бессознательном жесте, в выборе слова,
в выбившейся пряди, в родинке на шее,
в интонации по мобильнику.

И тогда за державу — не обидно.

Два дня (точнее, ночи) безотрывно читал "Кысь" Татьяны Толстой.
Откоматозил на работе свое — и бегом домой, дочитывать.
Вот только щас дочитал, за куриной котлетой в Му-Му.

Дочитал, вышел. Иду по улице, ничего перед собой не вижу.
Думаю, "надо закурить". Достаю сигарету, зажигалку, щёлкаю.
А она не щёлкается, и вообще неправильная она какая-то.
Присмотрелся, а это не зажигалка, а конфета "Коровка".

Сминает эта книга.

Отчего ГУВХ ополчился на слова. Последние три часа за спиной сидят три человека.
Приятный мужской баритон, и и два студенческих голоса —
певучий женский, и бубнящий пацанский пареньковский.

Начинали за здравие — вдумчиво и проникновенно обсуждали голливудские блокбастеры.
Приятный мужской баритон "авторитетно и негромко" выдавал взвешенные
суждения; женский студенческий — "аргументированно" ниспровергал Дж. Клуни
и наступал с флангов то Колином Фарреллом, то Майклом Дугласом.
Мужской студенческий подбубнивал по контексту.

На втором часу негромкой интеллигентской беседы замелькали слова
"шаг вперед", "самосовершенствование", "одухотворённость образа",
и целые фразы типа "а в другом своем произведении".
В голосах чувствовалось неподдельное волнение.

Пошёл третий час. Грохнут бокал, разбита пепельница,
ещё один бокал чудесным образом укатился под соседний столик.
Замелькали фразы "А вот вы всё время о себе говорите. А вот я..."
"А я, как человек слова...", "А вы вот матриархат пропагандируете!".

Голоса всё так же негромки и степенны, но отчего-то их нестерпимо гадко слышать.

UPD: они таки перешли на азербайджанцев, деньги, и кто должен расплачиваться.
Женский студенческий голос горячится и пытается впечатать своё мнение,
делая ударение на каждом слове: "А Е-если мУ-уж не-Е мО-ожет карто-Ошки купИ-ить..."
Баритон: "А против нас, русских, целенаправленная политика".

Option 1: высказать им всё, что ГУВХ про них думает.
Option 2: швырнуть в них барный табурет, потом перейти к опции 1.

Женский голос: "А вот диван, который я хочу, 17 тысяч стоит!".
Баритон: "Это твои проблемы".

Option 3: не знаю; что-то страшное.

Блестящие монетки, которыми дети играются и дарят их, не задумываясь, смеются, улыбаются.
А взрослые лепят из слов мудреные ожерелья, браслеты и монисты,
напяливают, гордятся — торгуют ими друг с другом, иногда честно, от души,
а иногда — как увешанная серьгами цыганка — дурят, обманывают, слепят звоном.

Иногда и колечко простое серебряное — от души,
а тяжелая корявая печатка с рубином — как плевок в лицо.
Вот слова подобраны безупречно, элегантно, как гарнитур от Тиффани,
но веет холодком... Ведь владелец всего лишь влюблен в себя.
Вот свинцовая кольчуга русского мата — корявая и тусклая —
укрывает нежное, ранимое тельце юноши-девственника,
а вот замысловатое колье — трудился человек, хотел удивить мир,
преподнести ему себя — но мир лишь вскидывает брови на секунду
и спешит дальше — менять валюты, считать налоги, брать кредиты.

Иногда слова попадают в руки обезьян, и тогда кому-то больно видеть
обслюнявленные подвески и диадемы — а обезьяна гордостно ухает,
прыгает, рожи строит — то на одно ухо корону заломит, то на другое,
красуется — "Опьяненная cтрастью последняя Аристократка —
Чтобы сохранить сладость любви, ей нужна Тайна!" — и губы трубочкой.
Как всегда, кто-то восхищается: "А знаете, в ней что-то есть такое... Экзотическое."

А большинство просто пользуется ими, буднично протягивает,
разменивает, ссыпает в карман — повседневные, посеревшие звуки-буковки-монетки.

За обедом начал читать Fear and Loathing in Las Vegas.
"Как жаль, что я почти совсем не знаком с наркотой," —
думал ГУВХ и с отвращением косился на ткемалевый соус.

А за время обеда ГУВХов компьютер занесло снегом.
Есть такая программка. Включаешь, и в компьютере идёт снег. Снежок.

ГУВХ грызёт душераздирающие конфеты "Коровка".
Остаться без завтрака — расплата за просмотр
всех фильмов Тарантино нон-стоп олл-найт.
Коровки скоро кончатся. Что делать.

У Соня_Пупкина — гениальная опечатка:
"дичность" вместо "личность".

Семёрка, патентуем?

Если ГУВХ хочет уйти из кибер-кафе, и перед этим посетить санузел,
то это делается примерно так: ГУВХ слезает с табурета и идёт мимо бара,
косяся на бармена. Бармен замечает ГУВХа и бросается к холодильнику.
Поскольку в общественных местах ГУВХ кричать не умеет, он бросается к бару,
отчаянно мотает головой и машет руками, желая донести до бармена мессадж,
"Я просто мимо иду, не надо пива!"

Бармен не замечает отчаянной жестикуляции ГУВХа и заносит открывашку
над шейкой бутылки. ГУВХ добегает до стойки: "нет-нет-нет-нет!".
Бармен разочаровнно возвращает бутылку Гёссера в холодильник;
от этого ГУВХу становится неудобно за причинённое беспокойство,
и он просит продать пачку очень лёгких сигарет.

А если ГУВХ не успевает добежать до стойки вовремя, выбора не остаётся.
ГУВХ обреченно расплачивается, взгромождается обратно на табурет, отхлёбывает, и жмёт "Обновить".

Что поделать — сам приучил.

Странно, но мне почти никогда не снятся пароходы.
Несколько раз снились затонувшие парусники,
и один раз — гибель Титаника, во всех подробностях,
начиная с рокового известия в одном из салонов первого класса
и заканчивая отчаянным пониманием того, что вот она — смерть —
— на задравшейся корме, — и шлюпки, и скользящие по палубе пассажиры; —
один из врезавшихся в память кошмаров. А так — не снятся мне пароходы.

Рад был бы во сне поплевать в волну с борта "Кармании" или "Олимпика" — но нет.

А вот поезда и железные дороги снятся регулярно, и всегда несут смерть.
Особо запомнившийся сон, в котором я действительно умер, был лет пять назад.
Я бежал поперёк путей, а наперерез нёсся тепловоз, — я перебегал очередную ветку,
а он сворачивал на очередную стрелку, — и всё-таки меня переехал, а потом смерть.

Смерть приснилась как абсолютная, застывшая чернота — пустота, вакуум, нуль.

Для меня поезд — одно из воплощений вселенского зла.

Самолёт — существо странное, сложное и непонятное.
Смотришь на него сквозь стекла аэропорта и с жаждой, и с опаской.
Но — не снится. Совсем ни разу. Самолет = пункт назначения, а не опыт.

А автомобиль — друг. Много раз снилось, что я сажусь за руль и еду,
хотя вовсе не умею, и хоть кого-то, помнится, мял, — но никого не сбил.
Автомобиль — верный, послушный; в чём-то — продолжение тебя.
Именно в автомобиль человек вложил больше всего души — в дизайн,
в технологию, в динамику. Автомобиль — это повседневный полёт.
Пусть он намного опаснее поездов и самолетов, но за рулем — ты.

Сам себе капитан и машинист и пилот.
Разве это можно чем-то заменить.

Бегу за поездом метро по тоннелю. Страшно.
Вдруг я понимаю, что бегу по шпалам, в темноте,
и переломать себе на шпалах ноги — нефиг делать,
и тогда следующему поезду точно будет чем поживиться.

Помычали, поворочались с боку на бок.

Четырнадцатый век, Западная Европа, густой, но светлый дубовый лес.
Посреди леса — готическая громада, огромный замок или собор.
Вокруг мечутся монахи в коричневых рясах с капюшонами,
и на самом деле это — средневековый университет,
и он весь объят пламенем, от подвала до шпиля.

Тушить бесполезно — здание громадное, как небоскрёб,
внутри рушатся стрельчатые своды и целые этажи,
балки в метр толщиной трещат и падают, как сучья.
Горят дивные рукописные книги, античные трактаты,
резные статуи святых, громко лопаются узорчатые витражи.

К чему бы это всё.

Мдя. Как результат краткого осмысления общей ленты,
очень захотелось с кем-нибудь подраться. Смешно, да.

* * *

Последний раз ГУВХ дрался в 2001 году, летом.
Тривиальная пьяная драка у кафе. В Кузьминках. А-а-а.
Жаркий вечер. Я и мой бывший — после Тверского бульвара
и долгих посиделок на плетёных стульях на террасе кафе в Столешниковом.

Заходим в маленькое чистенькое кафе в тех краях, на перекрёстке.
Предзакатная нега, unity, ленивый разговор ни о чём — я так давно уже не умею —
к нам подсаживается могучий мужик с невнятным выговором. Мы его не гоним,
разговариваемся. Мужик — югослав, строитель, женат на русской, она его снова
выгнала, пиво-пиво-ещё-пиво. Кажется, Балтика. Бр-р-р. Кафе закрывается.

И тут эта груда мяса говорит мне, "У тебя выговор нерусский. Ты откуда приехал?".
Я немею, зверею и говорю — "Я москвич". Брат-серб смущается, извиняется,
оплачивает общий счёт. Выходим. Горячий асфальт. Лёха что-то насвистывает
с независимым видом. Пауза. Пытаемся прощаться.

Жму руку. Югослав трясёт пять, строит брови домиком, и с умоляющим видом
спрашивает: "Но я же вижу, что ты нерусский. Ну мне-то скажи, откуда ты приехал?"
Я отпускаю его руку: "Ещё раз скажешь это, я за себя не отвечаю." Жду. Смотрю.
— Да ладно! Я же ви-и-ижу, что ты не русский. Ну скажи, откуда?
Я расслабился, посмотрел на пятиэтажку на другой стороне улицы,
и со всей дури врезал ему в рожу. Он упал. Лёха занервничал. Меня затрясло.

* * *

Когда я проснулся на следующий день, было больно, стыдно и гадко.
Почему-то я помнил ощущение — как мой кулак вминается в дряблую щеку.
Память услужливо подсовывала подробности — мой Лёха с независимым видом
стоит в стороне, югослав в позе звёздочки на асфальте, закатный свет солнца,
тощий алкаш юлит рядом, "Смотри, что ты сделал! Пошли, дёрнем по пиву, а?" —
на секунду мелькнула мысль, что я его убил; но брат-серб с трудом садится
на мостовой, мотает головой, из носа течёт кровь, я говорю "Лёха, пошли".
Мы сворачиваем за угол, переходим железнодорожные рельсы,
и, как всегда, долго стоим под его окнами.
Потом ночь, такси, кома.

Нет гаже ощущения, чем память о том, как твой кулак впечатывается во что-то мягкое.
Какое-то резкое, режущее чувство в груди. Когда вспоминаешь, и вслух взвываешь,
если рядом никого нет. Глупо до безобразия, бессмысленно, нелепо —
выпивка, минутная обида, драка, непонимание, омерзение к себе.
Как кошку убить — потом жалко, но ведь не вернёшь её, не вернёшь сделанного.

* * *

А примерно год спустя на улице отмудохали меня.
Наверное, лучше об этом тоже сразу рассказать, а то если отдельно —
"о, запрос на внимание, он бьёт на жалость, тьфу". Как всех, на улице, пьяного.
Правый карман брюк — с мясом, вместо переносицы ещё неделю был синюшный бугор;
перегородка в носу (как по-научному называется?) до сих пор домиком,
а денег-то было 10 долларов, билет на метро да карта на таксофон МГТС. И Зиппо.

* * *

Рассказал, и драться расхотелось. Даже наоборот — бармен симпатичный очень.
Это отдельная тема — люди за работой. Готов смотреть вечно.

Мне больше нельзя кофе — пора признать сей горестный факт.
После одной жалкой кружечки американского сегодня в обед
сытому, выспавшемуся и довольному жизнью ГУВХу
стало как-то совсем плохо, и плохо до сих пор.
И от осознания этого факта — тоже плохо.
Впрочем, могло бы быть и хуже.

Всё-таки интересно, как быстро ГУВХ докатится до самого дна —
до некурящего-вегетарианца-трезвенника-бегунца-трусцой.

А может, это полнолуние виновато? (пошёл искать календарь).

На тротуарах, в подземных переходах, в метро — преследует один образ.
Дымящееся ведро горячей воды. Нет, лучше шланг. Нет, не шланг —
брандспойт, такой промышленный брандспойт с кипятком,
чтобы смыть всю эту омерзительную, склизкую грязь.

А ещё лучше взять Москву, и прокипятить,
как застарелую вонючую половую тряпку —
потом прополоскать, от души выжать,
и повесить сушиться на верёвку, на прищепках.

Вот после этого в ней наконец можно будет жить.

Как жаль, что один шикарный скандальный пост у Сакуры — удалён.
Про безразличное отношение к собственным отходам жизнедеятельности.

А мне вот один раз в гостях дали продолговатую зелёную таблетку,
чтобы секса было больше, чем обычно, а кое о чём предупредить забыли.

А потом ГУВХ засобирался домой и пошёл отлить на дорогу.
О белый фаянс унитаза радостно ударилась густо-синяя струя —
не голубая, не бирюзовая, а синяя — как жидкость из рекламы прокладок.

А что ГУВХ? Что, что — заорал во весь голос, проорал ещё минут пять,
вытаращивщись на это марсианское зрелище, и грохнулся в обморок.
Потом ещё дня два с вытаращенными глазами ходил, и боялся в туалет зайти.

Рабочий день начался. ГУВХ задумчиво рассматривает в сети
заброшенные дома, заводы, мотели и школы в Америке.
Иногда попадаются целые заброшенные поместья,
готические замки и железнодорожные мосты.

Заколоченные окна, пустые гулкие комнаты и коридоры,
брошенные вещи, пыль и тишина.



Photo (с) http://midnightsociety.com (сайт больше не доступен — прим. 2013 год).

А ещё иногда напишешь коммент — выволочешь всё своё мутное подсознание,
напишешь честно-честно, как думаешь — и глупо жмёшь, "обновить" да "обновить".

А там иногда — нету ничего.

Хоть и знаешь про превратности соединений и изврат офисных сисадминов,
но всё равно, моментальные комменты — самые ценные, интимные. Жгучие.

А ещё есть звонки. Вот как сейчас, из Донецка.
ГУВХ всё ещё красный. Как пож-ж-ж-жарный кран.

От воскресных запоев в кибер-кафе
остается осадок по карманам — билеты в сеть.
Где на 15 рублей, где на 34, а иногда на целых 76.

Как бычки заначенные. Затёртые такие, мятые. Зато много.

Кто-нибудь, ну убейте наконец Эми Ли из Evanescence, пожалуйста.
Ну что вам стоит. Нет больше сил её завывания слушать.

Всё воет и воет и воет, как заведённая.

* * *

Evanescence — Going Under.

Evanescence — Bring Me To Life.

Evanescence — Call Me When You're Sober.

А сегодня негритята ржали над Грузией.

Отправившись с утра по Москве в поисках сверх-мощного шредера
для уничтожения сверх-конфиденциальных счетов за электричество,
ГУВХ в компании Атташе по Образованию и Конфиденциального Секретаря
(если соблюдать все заглавные буквы) случайно проезжал мимо посольства Грузии,
и для поддержания беседы ГУВХ не придумал ничего лучше, чем вякнуть:

— Лук, зис из зэ эмбаси ов Джорджиа!

Негритята страшно развеселились:
— А Грузия герб поменяла!
— И печати консульства тоже! *
— А сегодня образцы новых паспортов прислала! *
— Вот ведь им неймётся, хи-хи!
— Нация в отчаянном поиске национальной идентичности! **
— Смотри, а на вывеске у них ещё старый герб остался! ***

— Послушайте, Грузия 200 лет находилась под владычеством России... —
ГУВХ попытался дать историческую справку, но негритята не слушали
и продолжали искренне смеяться над страной, которая никак не может
определиться с такой элементарной вещью, как национальная символика.

— Они теперь при каждой смене президента герб менять будут!
— И паспорта!
— Безудержный поиск национальной идентичности!
— Точно-точно, мадам, поиск просто неудержимый! ****

Им было действительно смешно — как мы смеёмся над неграми из анекдотов.
А для них Грузия — анекдот. А про имперского орла вкупе с гимном СССР
я решил даже не спрашивать. Негритятам неинтересны исторические справки,
для них нация, герб и гимн — свято, и это просто — либо это есть, либо этого нет.

А ещё ГУВХу было немного стыдно за бывших соотечественников.

_____________________________________________________________

* соответствующие ноты ГУВХ переводил в потоке прочих.
** в оригинале — A nation in a frantic search of national identity.
*** и правда, старый — семиконечная звезда.
**** перевод всего диалога — почти дословный, за опущением множества "хи-хи".

Наверное, для душевного равновесия лучше писать о прошлом.
Впрочем, ГУВХ и безо всякого равновесия любит смотреть,
как прошлое то там, то здесь проглядывает наружу.

Давно уже хотелось написать про негритят, про их странное сочетание
безудержного веселья и оптимизма, и страсти к имперским замашкам,
маленьким таким барским радостям — как будто, дорвавшись до
независимости, они так и не могут до сих пор наиграться в господ.

Что ни герб — то геральдические львы и гордые девизы,
на документах исходящие номера — в полстраницы,
через кучу черточек-скобочек-дробей; с каким упоением
они играют в титулы, с каким наслаждением выстраивают
вереницы сокращений — H.E., Dr., Rev., Hon., Gen. — перед именами
министров и парламентариев, как тщательно ставят все точки и запятые.

А от позитивного негритянского заряда ГУВХ иногда просто шалеет —
атташе и советники то и дело ржут в голос, любят хлопать тебя по плечу
и вообще страшно любят жизнь, просто светятся счастьем бытия —
но фамильярность обманчива: стоит тебе забыться и назвать
Третьего Секретаря по имени, как оная секретарь так изменится в лице,
как будто ты её за грудь схватил; все документы передаются друг другу
только в папках — чтобы никто ненароком не увидел, что там написано,
даже если это всего лишь счёт за электричество;
они могут реально спорить вслух минут сорок про то,
какое слово употребить в служебной записке в столицу.

Devil is in the detail — есть такая пословица, и наверное, негритята
не просто играют в прогнанных ими же господ империалистов —
они же до сих пор строят своё государство, которого у них никогда не было.
Половина офицеров посольства детьми ходили ещё в колониальные школы —
вот они и строят, как умеют. Всерьёз и надолго, старательно,
прикусив кончик языка от старания.

Вот бы нам так.

Отдышался, вернулся.
Пока помолчу.

* * *

Massive Attack — Karmacoma.

У ГУВХа причудливое сердце. Своенравное, можно сказать.
Это гадкое создание впадает в истерику когда надо и когда не надо.
Стоит ГУВХу сожрать пару сосисок — оно начинает брыкаться и кувыркаться.
А если ГУВХ ухряпывает литров пять пива — бьётся себе, как невинная овечка.

А ещё оно страсть как не любит, когда ГУВХ пытается спать на правом боку.
Тогда сердце активно пинается, трагически замирает и всячески выражает
свое неудовольствие — пока ГУВХ не уляжется на левый бок.

В похмельи сердце ведёт себя умеренно-прилично, то есть, привычно
бубухает сразу после съедения сардельки, но успокаивается после 7-й чашки чая.
Чашка чая примерно = 0,4 л. Хуже всего сердечко реагирует на появление Лёхи,
моего бывшего. Оно то бьётся сильно-сильно, то замирает совсем.

В любом случае, тогда я чувствую себя полным идиотом и не знаю, что делать.

К счастью, бывший обычно исчезает сам по себе, и сердечко терпеливо
дожидается очередной сардельки, чтобы высказать всё, что оно думает
про меня, про любовь, расставание, ненависть и просто скуку.

А ещё мое сердце терпеть не может натуральный кофе, за что я его регулярно
наказываю в обеденный перерыв. Как правило, к обед-перерыву мне и так уже плохо,
так что я беспощадно прихлёбываю американский кофе и курю одну за одной.
Сердечко мечется, брыкается и нагло стучится в грудную клетку, но я его не слушаю.
Сердце мстит тем, что мне постоянно кажется, что я вот-вот навернусь
с табурета, но я ему мщу обратно очередным глотком кофе.

В общем, у меня своенравное сердце, сволочь и саботажник.

А когда ГУВХ пугается — его сердце вообще выходит из себя,
и мечется куда ни попадя. Именно поэтому ГУВХ так любит
фильмы ужасов, особенно японские.

ГУВХ утешает себя тем, что адреналин полезен сердцу.
Пусть бьётся увереннее, сволочь прокуренная.
А на самом деле оно — непредсказуемое.
Раньше было предсказуемое, а щас — вещь в себе.

В общем, с моим сердцем у меня диалога нет.

День всех влюблённых — это прекрасно!
(ГУВХ морщится, затаптывая сигарету в пепельнице с выпуклым дном;
пепельница гадко бренчит, стукаясь краями о ламинированный ДСП).

Почему люди празднуют только позитив?
Любовь, независимость, конституция, победа над фашистской Германией.
Почему нету дня для безнадёжно влюблённых, для брошенных жён с детьми,
для избитых жён алкоголиков? Почему нет дня, когда хоть кто-то подарил бы
им цветы, сказал бы, "Тебе не повезло, но ты всё равно прекрасный человек,
и ты воспитываешь двух детей одна — это подвиг!". Почему нет такого дня?

Почему нет дня, когда можно открыто придти в соседскую семью,
в которой муж бьёт жену и детей, и сказать, "Поздравляю, сегодня день
избитых жён! Ты, сосед — садист и изверг. А ты, жена, прости нас,
что мы молчим, когда слышим твой плач и крики."

Почему праздновать день влюбленных — можно,
а день тех, кто от любви боль терпит — нельзя?

Демон лени и застоялости, да-да.
Я ещё вчера хотел про него написать.

У ГУВХа были в жизни периоды, когда он предавался обывательской неге.
Например, в 1999 году. Тогда я получал пособие по безработице —
то ли 5.000 руб., то ли 6.000. Не помню. Просто тогда пособие давали 50%
от последней зарплаты. Поэтому, после дефолта моя зарплата
в пересчёте на рубли просто зашкалила, и поэтому в тот год
ГУВХ исправно получал пособие и плевал на всех.

В общем, было лето. Жарко, ленно, а любви тогда не было.
я тусовался с мальчиком Васей, будущей моделью, и ездил на свиданья.
Все свиданья неизменно оказывались фуфлом, и, сходив на очередное рандеву,
я квасил с Васей пиво на Тверском бульваре, читал журнал ОМ и
обсуждал достоинства и недостатки претендентов на наши с Васей сердца.

Но это было вечером, а днём ГУВХ потягивался, неспешно ходил на рынок
за свежим хлебом и любимой грудинкой-скумбрией-печенью-трески,
покупал газеты, делал бутерброды и смотрел телевизор.

Обычная летняя городская ленность, привычность, обыденность —
и отмирает мозг; мысли — о том, где хлеб дешевле, а вот как бы видак купить,
а сегодня в 23-00 по НТВ интересный фильм, и так не хочется слезать с дивана.

К счастью, те болотные времена давно прошли, на рынке я не был лет пять,
и мальчик Вася не найдёт меня, даже если очень сильно захочет, но демон остался.
Иногда глядит ГУВХ из окна чужого автомобиля на незнакомые улицы,
и вдруг хочется жить вон в той многоэтажке, бегать за пивом вон в тот магазин,
тусоваться вон с теми парнями на остановке — нырнуть в привычный уютный мир,
быть как все, ругать правительство и цены; по вечерам вместо лиру — телевизор;
обсуждать с соседскими мужиками рекламу и Аллегрову и политику Путина,
до слёз смеяться над шутками Евдокимова в Аншлаге, злорадно отмечать
признаки старения у звёзд кино и эстрады, читать "Комсомольскую Правду",
"Жизнь" и "Семь дней", трепаться про мобильники и тарифы, пить водку.

Вот туда и тянет демон застоялости —
вписаться в извечный, исконный цикл.

Ни за что.

ГУВХ небрит, расслаблен и доволен жизнью.
У ГУВХа сегодня было чудовищное похмелье.

Чудовищное.

Впрочем, в похмелии есть своя прелесть, по крайней мере, в моём.
Если в опьянении — полёт и размах и скромное счастье,
то в похмелье — расслабленная философия.
Нечто вроде буддизма.

Проснувшись часов в 9 вечера, смотришь на мир новыми глазами —
это как проснуться после неудавшегося суицида, или выйти из тюрьмы.

Конечно, плющит и таращит — но на то у нас есть свои средства.
Витаминка и море чая. Без сахара. Много сигарет. Горячая ванна.
В голову лезут интересные мысли, и немножко страшно, но всё в кайф.

Нет-нет, это было вовсе не чудовищное похмелье. Как-то так.

Если бы в следующее утро Стёпе Лиходееву сказали бы так: "Стёпа! Тебя расстреляют, если ты сию минуту не встанешь!" — Стёпа ответил бы томным, чуть слышным голосом: "Расстреливайте, делайте со мною, что хотите, но я не встану".

Не то что встать, — ему казалось, что он не может открыть глаз, потому что, если он только это сделает, сверкнёт молния, и голову его тут же разнесёт на куски. В этой голове гудел тяжёлый колокол, между глазными яблоками и закрытыми веками проплывали коричневые пятна с огненно-зелёным ободком, и в довершение всего тошнило, причём казалось, что тошнота эта связана со звуками какого-то назойливого патефона.

Стёпа старался что-то припомнить, но припоминалось только одно — что, кажется, вчера и неизвестно где он стоял с салфеткой в руке и пытался поцеловать какую-то даму, причём обещал ей, что на другой день, и ровно в полдень, придёт к ней в гости. Дама от этого отказывалась, говоря: "Нет, нет, меня не будет дома!" — а Стёпа упорно настаивал на своём: "А я вот возьму да и приду!"

Ни какая это была дама, ни который сейчас час, ни какое число, ни какого месяца — Стёпа решительно не знал, и, что хуже всего, не мог понять, где он находится. Он постарался выяснить хотя бы последнее, и для этого разлепил слипшиеся веки левого глаза. В полутьме что-то тускло отсвечивало. Стёпа наконец узнал трюмо, и понял, что он лежит навзничь у себя на кровати, то есть, на бывшей ювелиршиной кровати, в спальне. Тут ему так ударило в голову, что он закрыл глаз и застонал.