Встечался, гонял чаи с девушкой в Кофехаусе на Новослободской, разглядывал мироздание. Мирозданию это явно не нравилось, потому что оно мелко мстило. В Кофехаусе, в метре от нас, приземлились два похабных нерусских немосквича, очевидно, с какого-то рынка. Немосквичи по-барски развалились, толком не разговаривали, заказа не делали, кроме чашки чая на двоих, и развлекались тем, что снисходительно, покровительственно разглядывали окружающих.
Заметил, что тупость, какое-то вот это животно-житейское безмыслие в глазах и поведении, вызывает у меня больше неприятия, чем вражда или ненависть. Мне было бы приятнее, если бы там сидели опасные полу-криминальные приезжие, или грубая дворовая гопота, чем такие вот, похожие на животных. У полу-криминальных хоть есть мысль, даже если и агрессивная; у них есть сила, хоть и грубая. А у этих — вид баранов, которым солнышко пригрело, им хорошо; солнышко кончится, им станет плохо. Они не-самостоятельны, они зависимы, они игрушки природы; они целиком и полностью заточены исключительно на потребление, причём в гораздо большей степени, чем даже какая-нибудь истерично-интеллектуальная духовная дева с Коэльо и айфоном наперевес. Дева хотя бы случайно может произвести что-то; она хотя бы отдаёт себе отчёт в том, как она выглядит и как себя ведёт. А эти — не отдают. Они вообще ничего никогда не отдают, они только берут.
К вопросу о девах, кстати. Ждать пришлось недолго. Сел в вагон метро, и быстро начал жалеть. В трёх-четырёх метрах от меня стояла как раз такая дева, с убогим парнем (ножки иксиком, джинсы мешком, полугрязные-полумятые, бошка нестриженая, унылый пуховик, весь комплект по описи). И она
говорила. Говорила. И говорила. Высокий пронзительный голос пробивался даже сквозь грохот подзёмки, и доставал меня раскалённым гвоздём, даже с этого несколько-метрового расстояния. Унылый пуховик исправно молча кивал все шесть станций, пока она не затыкалась.
Иногда, когда грохот был особенно силён, я бросал взгляды в её сторону. Бледное вытянутое "интеллектуальное" лицо. Разумеется, длинные чёрные волосы. Разумеется, хорошо одета, с претензией на киношную стервозность и "лондонскость". Разумеется, бледный макияж. И постоянно артикулирующий, двигающийся рот, как самостоятельный организм, как вечно сжимающаяся и разжимающая океанская губка, у которой от ритмичных сокрыщений тела зависит её жизнь; она весь свой недолгий срок пульсирует, пропускает сквозь себя воду — вот так же этот тонкий, подведённый коричневой помадой рот постоянно находится в движении, будто вне контроля разума, или мысли, или хотя бы инстинкта самосохранения.
Я теперь совершенно точно буду брать с собой в метро беруши. Не на всё время. Просто на случаи, когда мне будет несчастье вынужденно оказаться поблизости от энергичных духовно одарённых юных особ.
* * *
Вспомнилось из какой-то старой книжки: "если цыганёнка помыть, он умрёт, ибо не выносит чистоты". Вот, если такой барышне заклеить рот или как-то ещё нейтрализовать ей голос, она ж реально подохнет. Или сойдёт с ума. Это что-то типа речевой наркомании, наверное.