А иногда вдруг резко-больно вспоминается одиночество, когда один на ночной улице, и тебё клёво, или когда один на крыше дома, и тебе клёво, или когда просто бредёшь по незнакомым улицам, и тебе клёво.
Или когда общаешься с какими-то абсолютно левыми людьми, им на тебя насрать и тебе на них насрать, и это клёво. Правда, потом обнаруживаешь, что ничего вас и не связывает — но это тоже похуй, потому что всё равно наберутся ещё другие.
Всё это хорошо, когда есть пиво, когда ты к себе относишься, как к говну, и к остальным, как к разноцветным говнам — когда смотришь на будущее, как на радужный коктейль сортов говна, и знаешь, куда едет твой автобус — в говно — и тебе совершенно нечего терять, а если и есть чего терять, то становится как-то залихватски похуй, и говно стекает прочь, как по тефлону.
Вот эта грань, между наплевательством и разумным пониманием, она, сука, очень скользкая. Когда тебе лихо наплевать, ты вроде бы и счастлив, хотя и осознаёшь, что катишься в помойку, если не в могилу — или наоборот, когда понимаешь, что помойка-то тебе не светит, но и уютный газончик с цветочками, на котором ты сидишь, при всей своей ухоженности и правильности ужасно зануден и скушен, и, в общем, заебал.
Скучно быть царём, противно быть холопом.
Холоп, пытающийся влезть на трон, смешон; царь в поддёвке неестествен и жалок — да и в естественной своей природе оба они бывают одинаково мерзки, если царят надменно, или холопствуют похабно — а так оно бывает почти всегда, ибо это суть человеческой натуры.
В итоге разобщение, изоляция, и цирк уродов, которые всё ищут, бросаются друг к другу, но всё никак не могут найти, потому что одни из них самоутверждаются, другие боятся роли жертвы — одни стараются загрести всего побольше и сразу, другие боятся быть загребёнными — и при этом все друг друга пробуют на прочность, нельзя ли употребить, или хотя бы сломать, или просто попользоваться, ведь страшного в этом ничего нет — а страшное-то есть, потому что в итоге инфляция и девальвация и размен, и тоска по чему-то, что сам же потерял, пока играл в игрища и пытался влезть на трон, на гору, или ещё куда, и грустно становится монарху в зипуне, и пресыщается карнавалом пейзан в тиаре.
И тогда становится совсем грустно по чему-то простому, что было давно, что было без игр и без подтекстов и без самоутверждений, по-честному, как в детстве — а уже поздно, ты устал и разучился, ты уже всё видел и знаешь, и никто уже не "сделает тебя развидеть это" — да и ощущение какой-никакой своей значимости всё ж по-подленькому греет душку — вздыхаешь и играешь дальше по этим подляческим правилам, которые когда-то сам же принял с наивным восторгом.
Так исчезают люди, и появляются тысячники, колумнисты, пиарщики, — или уставшие люди, замкнувшиеся в семье, в паре друзей детства, или в каком-нибудь нелепом хобби или другом замещении, типа богомольства или коллекционирования симпашек — в общем, люди-сброд и люди-иконки, сброд и иконки, и по сторонам горсть отшельников, чья самодостаточность перекисла в мизантропию, в безверие и тимон-афинщину.
Как же тяжело, наверное, Богу — любить людей, при этом понимая, какие же они все твари — притом что сам Он их наделал, сам же и испытывает на прочность — как ребёнок нарочно сталкивает свои игрушечные машинки, или рыцарем в левой руке поражает дракона, которого сам же держит в правой.
Никогда не думал, что мне будет так странно и абсолютно похуй от понимания всего этого.
