Часть2.  Продлолжение

Я понимаю, что так и не ответил на вопрос — каково быть мужем Татьяны Самой­ловой? Могу лишь повторить: совмест­ная жизнь вообще дело непростое, а со­вместная жизнь творческих натур — осо­бенно. Она похожа на катание на амери­канских горках. Мне возразят и приведут обратные примеры, но на то они и приме­ры, чтобы подтверждать правила. Когда у Джульетты Мазины спросили, чем она за­нимается в промежутках между съемка­ми, она ответила: «Вы что думаете, что быть женой Федерико Феллини — это лег­кая работа?». Учтите, это сказала женщи­на, обожавшая своего мужа и завещав­шая похоронить себя с его фотографией на груди.

При том что мы с Таней очень неж­но относились друг к другу, выросли мы в разных средах: она в богемной — арти­стической, я в более пуританской — акаде­мической, и мы по-разному воспринима­ли многие ситуации в жизни. Как иногда, сидя в компании за столом, шутила Тани­на мама, Зинаида Ильинична: «Просьба при ребенке матерно не выражаться.», -имея в виду меня и подчеркивая этим мое «небогемное» происхождение.

Я был еще студентом, на два года мо­ложе Тани, а она была уже мировой ки­нозвездой. Конечно, это грело мое само­любие, но в то же время и огорчало — я ощущал свою вторичность в этом альянсе. Хотя, скорее всего, это была моя мнитель­ность, а не реальность. Таня была иде­альной женой со всеми плюсами и мину­сами, присущими этой «должности». Пом­ню, как-то мы ехали в трамвае, и мне на­чала строить глазки миловидная цыганоч­ка. Таня тут же встала, взяла меня за руку и — мило улыбнувшись цыганочке — выве­ла меня из трамвая, шепнув полушутя: «Идем, а то я не выдержу и глаза ей вы­царапаю».

Сама Таня никогда не давала мне по­вода для ревности. Как я уже говорил, как-то в Москву приехал президент Индо­незии Сукарно, любивший приглашать на свои приемы красоток из артистического мира. Однажды, кокетничая, Сукарно по­просил переводчицу спросить у Самойло­вой, как она думает, сколько ему лет? На что Таня холодно отрезала: «Меня это аб­солютно не интересует», — и на этом уха­живание прекратилось.

Вообще Таня делала все, чтобы меня не смущала ее звездность. До меня она гораздо реже пользовалась городским транспортом. Я же, наоборот, любил тол­пу, метро, улицу. Там я черпал идеи, ху­дожественные образы. Это была моя пи­тательная среда обитания. Таня понимала это и, как могла, шла мне навстречу — гу­ляла со мной по улицам, ездила в трамва­ях и метро. Но чего это ей стоило! Пред­ставляете, в то время — Татьяна Самой­лова на эскалаторе в метро. Сотни лю­дей на встречном эскалаторе поворачива­ют головы к нам, приветствуют, кричат, улыбаются, требуют внимания. Надо от­вечать, либо можешь прослыть черт зна­ет кем. Один раз, два раза. А когда это ежедневно, по много раз в день? Появ­ляется усталость, раздраженность, жела­ние спрятаться. Мелочь? Нет, не мелочь — плата за звездность. И это лишь один штрих звездной жизни. А сколько их, этих штрихов.

Я уезжаю на съемки «Альманаха ки­нопутешествий» — Памир, Северный по­люс, тайга, пустыни, вулканы Камчатки. А Таня ждет. У меня сохранились ее те­леграммы того времени, лейтмотив кото­рых один: «Жду. Скучаю. Когда же ты вернешься?». Спасала моя мама, которую Таня очень любила. Таня уезжала к ней в Белоруссию, в город Бобруйск, где я ро­дился, и это в какой-то степени скраши­вало ей мое отсутствие. Не говоря уж о том, что имея некоторые наследственные недуги, она иногда, впадая в депрессию, нуждалась во внимании, что и получала от моей мамы-врача.

И наоборот, Тани нет, она на съемках, она занята, она вся погружена в жизнь Вронского или Каренина. Я выпадаю на это время из ее жизни. Или высокое ис­кусство, или теплое семейное гнездышко — вместе они не уживаются. Ошибочно ду­мают, что талант — это подарок от Бога. Отнюдь нет, это Божья кара. Бог возла­гает ее на избранные им души, чтобы они несли ответственность за душевную глу­хость миллионов.

А теперь к сложностям творческой жиз­ни прибавьте нашу общую неустроен­ность.

Написал и задумался. А какие, соб­ственно говоря, «сложности творческой жизни» могли быть у Татьяны Самойло­вой? Талант, всемирная слава, знамени­тый отец, всеобщее обожание… Это так — и не совсем так. Да, талант требует теп­ла и обожания, но он также требует дви­жения и работы. Без них он чахнет. В то время, как я уже сказал, Татьяну при­глашали крупнейшие киностудии мира.

Ее участие гаран­тировало успех фильму в любой стране. Но наша власть, как кур­куль, сидящий на мешке, считала ее своей собственно­стью, «своим до­стоянием», как они выражались. До Тани почти не доходили пригла­шения, которые посылали ей про­дюсеры из разных стран. Власть от­вечала за нее: Са­мойлова не может, она занята, она снимается в дру­гом фильме.

Это было вра­ньем. Работы почти не было. В мелко­сюжетных картинах Таня сниматься не хотела, да и режиссеры таких фильмов побаивались приглашать актрису тако­го уровня. Это был замкнутый круг, из которого проистекали депрессия и уны­ние. Не могу утверждать, но говорят, что даже наша «Анна Каренина» была запущена лишь потому, что Голливуд пригласил Самойлову на ту же роль.

Много лет спустя, где-то в нача­ле 1980-х, уже живя в Италии и буду­чи в гостях у Джузеппе Де Сантиса — ве­ликого итальянского режиссера, одного из основоположников неореализма, — я как-то спросил у него, почему он при­гласил Таню в свой фильм «Они шли на восток» на такую незначительную вто­ростепенную роль. Пеппе — как зва­ли Де Сантиса друзья — ответил: «Дру­гой женской роли для нее там не было, но даже на эту роль заполучить Татьяну было очень сложно… Ваши власти дер­жали ее буквально в клетке, а видеть, как она страдает без работы, разрыва­лось сердце — я всегда был поклонни­ком ее таланта. Пригласить Татьяну на эту роль удалось лишь потому, что сю­жет фильма устраивал советскую сторо­ну и у меня были хорошие отношения с «Мосфильмом». А само присутствие Татьяны в фильме поднимало его зритель­ский престиж неимоверно».

Но все это были крохи, а не настоя­щая работа, достойная большой актри­сы. Таня из месяца в месяц приходила на «Мосфильм» с одним и тем же вопросом: «Есть ли работа?». Ей отвечали: «Пока нет». А теперь приплюсуйте ко всему это­му еще и нашу неустроенность, жизнь в чужих квартирах, да и советское бездене­жье, ибо богатыми мы никогда не были. Я еще был студентом, хоть и подрабатывал в «Альманахе кинопутешествий», а Таня до «Анны Карениной» долго не снималась и жила фактически на небольшую зарпла­ту от Театра киноактера…

Вот так звездность вдруг оборачива­ется другой своей стороной. Звездность всегда имеет не видимую миру изнанку, не видимые миру слезы, но у каждого они свои. Дико сегодня читать сохранившие­ся у меня черновики писем всемирной ки­нозвезды Татьяны Самойловой к совет­ским властям — «нам с мужем негде жить, дайте, пожалуйста, квартиру.»

Дали, когда это было уже не нужно ни ей, ни мне.

* * *

Я не играл первую скрипку ни в нашем с Таней сближении, ни в нашем расста­вании. Жизнь распорядилась сама. Шли съемки «Анны Карениной», требовав­шие полной отдачи сил. Тане необходи­мо было повышенное внимание, забота и уход. Я не мог ей этого дать и в силу на­шей житейской неустроенности, и в силу того, что сам был полностью поглощен работой над сценарием «Ядерный век». (Фильм по этому сценарию вышел под на­званием «Выбор цели» в постановке ре­жиссера И. Таланкина. Его создание — это еще одна громкая история, полная нака­лов и страстей. Подробно о ней рассказа­но в следующей публикации — «Хара­кири».)

Снимали мы тогда крошечную одно­комнатную квартирку в Новых Черемушках на краю Москвы. Не помню уж по чьей инициативе, но мы решили, что Тане на период съемок лучше пожить в родитель­ском доме, где она в полной мере полу­чит от мамы уход, тепло и заботу. Вот так и начался наш раскол — без ссор, упре­ков и обид.

А потом было много других событий — у Тани с «Анной Карениной», у меня со сценарием «Ядерный век». Мы рас­стались и встретились лишь через много лет в московском Доме кино. Таня была уже со своим малолетним сынишкой Ди­мой. «Привет, Белочка!» — крикнул я ей. «Мама, откуда дядя знает, как тебя зовут?» — удивился сынишка. «Это секрет!» — загадочно улыбнулась мама.

Потом прошло еще немало лет, и мы опять встретились в том же Доме кино. «Привет, Танюша», — сказал я ей. Таня рассеянно посмотрела на меня. «Мы с вами где-то встречались?!» — не то с во­просом, не то с восклицанием сказала она. «Да, Танечка, встречались», — ска­зал я. «Боже, прости!» — вдруг воскликну­ла она и обняла меня.

Наш разговор был странен. «Как Бетти поживает?» — спросила Таня, имея в виду мою старшую сестру, с которой она была дружна. «Бетти давно умерла, Танеч­ка», — сказал я. «Что ты говоришь, — уди­вилась Таня, — я ведь ее недавно виде­ла.» — «Нет, Танечка, ты видела не ее, а ее дочь.»

И опять шли годы. Иногда до меня до­ходила информация о событиях, связан­ных с Таней. Информация эта не была ра­достной — одиночество, болезни, смерть родителей.

А лет шесть-семь назад меня пригласил один из российских федеральных каналов принять участие в фильме о Татьяне Са­мойловой «Пятьдесят лет одиночества». Мотивировка была проста — помочь боль­ной нуждающейся актрисе. Естественно, что я согласился без колебаний. В этом фильме принимали участие многие ува­жаемые мною люди — в том числе Алек­сей Баталов, Василий Лановой и другие друзья Татьяны Евгеньевны. К сожале­нию, результат не оказался положитель­ным. Разве что любители чужого горя на­сладились в полной мере. Как бы там ни было, но после этого ни один из назван­ных мною друзей Тани в подобных пере­дачах больше не соглашался участвовать.

А спустя время телевидение «праздно­вало» 55-летний юбилей фильма «Летят журавли». У меня нет слов, чтобы опи­сать тот моральный уровень, который ца­рил на экране. Старую и не совсем здо­ровую женщину со многими нелегкими жизненными проблемами, не ясно пони­мающую, что вокруг происходит, само­довольные сытые «журналюги», ерничая и смакуя чужое горе в угоду низкопроб­ному рейтингу, буквально раздевали на экране. Скрытая камера тайно из-за угла снимает тяжело бредущую по улице бед­но одетую женщину, а комментатор «со вкусом» рассказывает о ее жизни. О том, как она изо дня в день обходит близлежащие кафе и рестораны в надежде, что кто-нибудь ее узнает и накормит. Каждый день она заходит в эти кафешки и чита­ет меню, но никогда ничего не заказыва­ет — не на что. И вот наконец официант сжалился над ней и принес стакан чая и бутылку воды. И все это в кадре, тайно подсмотренное скрытой камерой.

Камера заглядывает к ней в шкаф -смотрите, у нее еще осталось несколько шуб (давно съеденных молью), которые когда-то дарили поклонники великой ки­нозвезде.

Камера ловит ее шепот, обращенный к самой себе: «Денег нет. и в магазинах ничего нет».

И все это по центральному телевиде­нию на весь мир!

Поговорите с коллегами Татьяны Евге­ньевны по актерской гильдии, и они рас­скажут, как почти взламывали дверь ее квартиры, чтобы спасти великую актрису от холода и темноты — все было отключе­но за неуплату — нет денег.

А в другой программе представитель­ница Гильдии киноактеров Союза кинема­тографистов, обиженная критикой зала, сообщила, что все это неправда, Татья­на Евгеньевна ни в чем, кроме общения, не нуждается, так как Союз кинематогра­фистов активно помогает ей, доплачивая 600 рублей в месяц… Да, да, вы не ослы­шались — шестьсот рублей в месяц — двад­цать долларов. За актерскую мировую славу нашего кино.

А совсем недавно — несколько месяцев назад — я нашел в своем почтовом ящи­ке журнал «Тайны звезд», с которым до того знаком не был (№ 37 от 9 апреля 2013 года). На обложке фотография ста­рой женщины в больничном одеянии с растерянной улыбкой и широко открыты­ми глазами. Через несколько страниц эта же фотография повторяется общим пла­ном. Теперь мы видим несчастную бабуш­ку уже во весь рост — с опухшими веноз­ными ногами, в стоптанных шлепанцах на босу ногу.

А дальше идет текст, который я даже цитировать не решаюсь — о том, сколь­ко было выкидышей у Татьяны Самойло­вой, сколько абортов, сколько чисток и от кого, о ее ментальных болезнях и ду­шевном состоянии.

После этого идут фото ослепительно красивой девушки, лицо которой в свое время знали кинозрители всего мира. И наконец фотографии ее любимых муж­чин.

И тут я онемел. После фотографии Ва­силия Ланового под моим именем стояло фото моего отца, которого нет уже поч­ти пятьдесят лет, а само фото сделано в 30-е годы прошлого века в местах политзаключения.

Можете представить мое состояние -шок.

Надо ли продолжать?! Какими мораль­ными качествами должны обладать люди, творящие все это.  Кто дал им право ко­паться в личных судьбах людей? Попро­бовали бы эти «творцы пера и экрана» покопаться в личной жизни кого-то из сильных мира сего — сколько абортов сде­лала его жена или любовница? Сколько выкидышей? Им бы, по-видимому, глаза выцарапали. А с больной беззащитной женщиной это безопасно.

В былые времена за гораздо меньшее вызывали на дуэль. Хотя, впрочем, на ду­эль вызывали достойных, а таких просто секли кнутом на конюшне.

Но не в них даже дело. Дело в нас, если мы это смотрим, это разрешаем, за это платим. Если мы допустили, что наш ку­мир, которого обожали миллионы, дошел до такого. Кто тогда мы?!

«Старость — не радость» — это общеиз­вестно. Старость звезды, блиставшей на мировых экранах, особенно тяжела. Но тяжесть бывает разная. Вспомните знаменитый голливудский фильм «Бульвар За­ходящего Солнца» (Sunset Boulevard) — он как раз об этом. Там тоже трагедия ста­рой кинозвезды. Ей хочется назад, в свою молодость, в свою славу. Но при этом она живет в богатом доме, ухоженная, с по­мощниками, окруженная вниманием…

Было ли в истории мирового кинема­тографа что-либо похожее на жизнь и судьбу Татьяны Евгеньевны Самойловой — первой и пока еще единственной ак­трисы, принесшей России мировую сла­ву? Можете ли вы представить себе Гре­ту Гарбо, Вивьен Ли или Одри Хепберн в таком положении? Можете ли вы предста­вить себе кого-нибудь из них стоящей у Дома кино растерянной и плачущей, по­тому что какой-то охранник, не признав в этой бедно одетой женщине мировую звезду, не дает ей войти. В кошмарном сне такого представить нельзя, но такое тоже было с Татьяной Самойловой.

Выходит, этим мы отплатили ей за по­рядочность, патриотизм и преданность родине? Скажи она тогда, в рукоплещу­щих ей Каннах, «да», и вся жизнь ее была бы другой.

Так что же мы за страна? На каком мо­ральном уровне мы находимся? Когда же мы поймем, что не паясничающий Жерар Депардье является нашим героем, а она -Татьяна Самойлова.

* * *

Эти страницы были написаны мною не­задолго до смерти Танечки. И вот ее не стало. Я изменил в этом тексте только время — настоящее стало прошедшим. Се­годня наше телевидение и пресса напере­бой рассказывают о великой русской ак­трисе, о нашей национальной гордости, создавая волну патриотизма на ее име­ни…

Если бы я писал этот очерк сегодня, то предварил бы его эпиграфом из классики: «Они любить умеют только мертвых». И еще я обязательно поместил бы в него те­леграммы с выражением «горя и соболез­нования» от российских верховных вла­стей.

Не знаю, как дальше сложится моя жизнь, но мне хотелось бы сделать фильм о двух актерских судьбах, и чтобы одной из линий этого фильма была поразитель­ная жизнь и судьба Татьяны Самойловой