"Вечерний Ленинград", 14 апреля 1988 г.

"Правда", 27 января 1989 г.

Держать в руках письма Александра Сергеевича Пушкина – редкое счастье. Тем более если они вернулись домой, на родину, после долгого отсутствия. Тем более что почти все они обращены к Наталии Николаевне Гончаровой.

Их всего тринадцать. Каждое поистине бесценно. Как бесцен­но все, что связано с именем ве­ликого сына России. Два письма на русском – будущей теще и одному из читателей. Осталь­ные – Гончаровой – на фран­цузском.

«Ленинградская правда», 28 января 1989 г.

АВТОГРАФЫ тринадцати писем Пушкина при­обрела наша страна у вдовы Сержа Лифаря, известного русского танцовщика и хореографа. Лифарь в 1921 году был приглашен знамени­тым антрепренером Сергеем Дягилевым в Париж, и с тех пор жизнь и деятельность его протекала во Франции.

Лифарь был и страстным коллекционером. В его собрании хранились многие автографы Пушкина, которые артист мечтал когда-нибудь передать на родину. И вот тринадцать писем Пушника вернулись домой. 11 из них адресованы невесте, два других — Наталье Ивановне Гончаровой, теще поэта, и Александре Ивановне Баклешовой, дочери Прасковьи Алек­сандровны Осиповой-Вульф, тригорской соседки поэта.

«Литературная Россия», 10 февраля 1989 г.

В «Воспоминаниях о Брюллове», опубликованных в «Отечественных записках», художник А. И. Мокрицкий, рассказывая о последней встрече А. С. Пушкина с К. П. Брюлловым, отмечал, что 25 января 1837 года «в нашей мастерской было много посетителей — это у нас не редкость, но, между прочим, были Пушкин и Жуковский. Со­шлись они вместе, и Карл Пав­лович угощал их своею портфелью и альбомами. Весело бы­ло смотреть, как они любова­лись и восхищались его дивны­ми акварельными рисунками; но когда он показал им недавно оконченный рисунок: «Съезд на бал к австрийскому посланни­ку в Смирне», то восторг их выразился криком и смехом. Да и можно ли глядеть без сме­ха на этот прелестный, забав­ный рисунок? Смирнский по­лицмейстер, спящий посреди улицы на ковре и подушке, — такая комическая фигура, что на нее нельзя глядеть равно­душно. Позади него, за подуш­кой, в тени, видны двое поли­цейских стражей: один сидит на корточках, другой лежит, упершись локтями в подборо­док и болтая босыми ногами, обнаженными выше колен; эти ноги, как две кочерги, принад­лежащие тощей фигуре стража, еще более выдвигают полноту и округлость форм спящего по­лицмейстера, который, будучи изображен в ракурсе, кажется от того еще толще и шире.

«Аргументы и факты», № 21, 1999 г.

Эрмитажный театр (Дворцовая набережная, 32) – единственный сохранившийся в подлинном виде театральный зал в Санкт-Петербурге.

Три века для города – отнюдь не срок, еще не история, а лишь самое ее начало. И Петербург наш очень молод не только в сравнении с древнейшими столицами (Лондону и Праге – более десяти веков, Бухара старше почти вдвое) и даже вблизи расположенными городами (Псков известен с 903 года, Новгород – с 859, Тихвин – с 1383).О молодости его свидетельствует в первую очередь людская память, хранящая и первоначальный облик города, и даже имена его создателей – прославленных зодчих и простых людей, кто вырубал деревья, строил дома и церкви, мостил дороги… Чтобы ощутить атмосферу первых десятилетий жизни Санкт-Петербурга, услышать стук топоров и грохот вбиваемых свай, вдохнуть запах дегтя и непросохших еще досок, нам достаточно пройтись по улицам и переулкам, вчитываясь в их названия. И город даст возможность пролистать свою биографию с самых первых страниц.

Теперь мы знаем, как начинается новый век. К встрече его готовятся загодя: проводят целую череду праздников, красивых церемоний, издают великолепные книги и альбомы, посвященные веку уходящему, строят прогнозы, высказывают предположения… Праздничная кутерьма длится долго… и все же как-то блекнет перед тем мгновением, когда часы начинают отсчитывать первые минуты нового столетия. И потом проходят дни, и месяцы, и даже, быть может, годы, прежде чем новый век каким-то событием ли, именем или черточкой жизненного уклада явит свой лик и впервые придет осознание Нового Времени.

Так было в 2000 году. А какими праздничными действами встретили петербуржцы новый, XIX век? Радовались ли, что прощаются с веком пыточных застенков? Предугадывали ли, что в Петербурге в начинающемся столетии произойдет небывалый расцвет литературы и искусства, что город на Неве станет в ряд красивейших городов мира?

Не всем задуманным памятникам суждены рождение точно в намеченный срок и долгая счастливая жизнь. Вспомнить хотя бы непростую биографию первого русского конного памятника.

В начале 1719 года была завершена свинцовая модель монумента, в начале 1724-го с модели конной статуи были сняты гипсовые формы, а через год, как известно, скончался Петр I – заказчик и «оригинал» памятника. Оплаты своего труда Растрелли добивался десять лет, а о памятнике вспомнили уже в другое царствование – «дщери Петровой». Работу над монументом отец, а после его смерти и сын Растрелли продолжали до 1775 года. Но уже наступили иные времена, художественные вкусы сильно изменились. Их воплощением стал Медный всадник Фальконе, а статую Петра Екатерина II подарила своему фавориту Потемкину, который оставил ее (не во дворец же тащить, право слово!) под навесом у Троицкого моста, где она простояла пятнадцать лет.

В Петербурге только три здания отделаны натуральным мрамором, и один из них в сентябре  (2013 г.) стал ньюсмейкером. Единственный из трех, кого называют «Малым».

Малый Мраморный. Быть может, более известный как особняк Н.А. Кушелева-Безбородко.

Открытие обновленного Летнего сада вызвало в городе такую бурю эмоций и породило такие ожесточенные споры, что за ними как-то стушевались другие яркие и значимые работы петербургских реставраторов. А их в последние год-два было не так уж мало.

Вспомним эти яркие события в жизни города.

Очередь, которой рады

8 марта 2012 года под аккомпанемент духового оркестра был открыт после реставрации Елисеевский магазин. И в него сразу (как когда-то) выстроилась очередь…

В феврале 2008 г. петербургские газеты опубликовали список объектов, которые по решению правительства Петербурга будут занесены в городскую Красную книгу. Причем, как писала газета «Невское время», «если раньше власти заботились о сохранении исключительно материальных примет истории – зданий-памятников, то сейчас решено взять под защиту адреса, с которыми связаны исторические или культурные традиции города, охранять не камень, а функцию, «дух места» (1). В этом списке – 16 объектов, в том числе 9 на Невском проспекте: Дом книги в доме Зингера, часовой салон Павла Буре, школа Петершуле, Дом военной книги, Книжная лавка писателей, кондитерский магазин «Север» (дом 44-46), литературное кафе на углу Невского и Мойки (булочная Вольфа и Беранже), фотоателье Карла Буллы и гастроном «Елисеевский».

Рассказывая о Троицкой площади петровского времени, автор книги «Там у Невы наш первый сад…» (1) Лилия Добринская описывает такой эпизод.

Однажды у порта остановился корабль, спустились сходни… и люди остолбенели. Потом все живое на улицах повернулось вспять, понеслось испуганной лавиной. Шум достиг сторожевого на башне. Забил набатный колокол, тревожно застучали барабаны! Тогда храбрецы – мастеровые с железными крючьями и плотники с топорами – бросились к площади. Они бежали так быстро, как будто у них головы горели. Промчалась пожарная команда, таща заливные трубы… Проскакал царь во весь опор, тоже с топором, за ним любимая собака Лизетта. Вот и площадь. Лизетта с лаем вырвалась вперед и замерла. Шерсть на ней встала дыбом…

О необходимости его строительства заговорили еще в 1882 году…

Инициатива строительства этого моста принадлежала горожанам – рядовым петербуржцам…

На проект моста была объявлено два конкурса – небывалый случай в истории города…

Если бы не Толстой, мост оказался бы весьма уродливым…

Закончить строительство помешала Первая мировая война, а последний элемент оформления на мосту появился в 1977 году.

«Первого июля, - гласит петербургская хроника, - 1827 года состоялось, в присутствии Государя Императора, торжественное открытие нового летнего театра на Каменном Острове».

Открытие это состоялось ровно в час дня. На сцене были представлены опера-водевиль князя Шаховского «Казак – стихотворец» и переводная комедия П.А. Каратыгина «Двое на четверых». Вечером был концерт и балетный дивертисмент.

У каждого из нас есть в городе места, одни названия которых, как машина времени, могут перенести нас в далекое прошлое, в те дни, когда мы были молоды и счастливы, а мир вокруг – добрым, напоенным солнцем и красками… Вот таким «паролем» для меня явился Лазаревский мост, ставший в этом году – в связи с реконструкцией – героем газетных публикаций.

Если вы не первый год живете в Петербурге, то хорошо знаете эти особые весенние дни, не отмеченные ни в одном календаре, но прочно вошедшие в наш обиход: открытие судоходства на Неве и прохождение ладожского льда.

Мы, петербуржцы, твердо верим в уникальность нашего города. С интересом слушаем восторженные рассказы тех, кто побывал за границей, киваем одобрительно, качаем головой, но убеждение наше незыблемо: в мире немало прекрасных городов, но Петербург – неповторим, он вне конкуренции, выше всяких сравнений. А спроси нас, в чем конкретно уникальность города на Неве, - вряд ли найдем убедительный ответ.

А между тем он очевиден. Достаточно постоять на берегу Невы, опираясь на шершавый гранитный парапет, полюбоваться решеткой Летнего сада, погладить львов у дома Лаваля… Вы догадались? Да, речь идет о камне, который и создает прекрасный и неповторимый облик нашего города.

В дни празднования своего 300-летия Петербург явил миру чудо – буквально из руин восстановленный во всем великолепии Константиновский дворец в Стрельне.

Колоссальный объем работ был выполнен в немыслимо короткие сроки – первые рабочие пришли сюда 10 ноября 2001 года, а 20 мая 2003-го уже подписали все необходимые бумаги, знаменующие готовность «Русской Версалии» к приему высоких гостей и экскурсантов…

*     *     *

Как бы мало вы, уважаемый читатель, ни интересовались русской историей и как бы ни пренебрегали изучением хронологии, есть две даты, которые вы наверняка знаете с детских лет: 1799 и 1837 годы. Год рождения и год гибели Пушкина… Именно так и только так они вошли в нашу память, и кажется порой, что ничем иным они и не могут быть ознаменованы. Вернее, не так – все остальные события, произошедшие в эти годы, были лишь (как нам кажется порой) рамой, сценой, фоном для жизни Поэта, его творчества и его трагедии… Но давайте вглядимся в этот «фон», найдем на нем краски, соразмерные и созвучные пушкинской музе.