Публий Корнелий Тацит

О происхождении германцев и местоположении Германии

1. Германия отделена от галлов, ретов и паннонцев реками Рейном и Дунаем, от сарматов и даков – обоюдной боязнью и горами[1]; все прочие её части охватывает Океан[2], омывающий обширные выступы суши и огромной протяженности острова[3] с некоторыми, недавно узнанными нами народами и царями, которых нам открыла война[4]. Рейн берет начало на неприступном и крутом кряже Ретийских Альп и, отклонившись на небольшое расстояние к Западу, впадает в Северный Океан[5]. Дунай, изливаясь с отлогой и постепенно повышающейся горной цепи Абнобы, протекает по землям многих народов, пока не прорывается шестью рукавами в Понтийское море[6]; седьмой проток поглощается топями.

2. Что касается германцев, то я склонен считать их исконными жителями этой страны, лишь в самой ничтожной мере смешавшимися с прибывшими к ним другими народами и теми переселенцами, которым они оказали гостеприимство, ибо в былое время старавшиеся сменить места обитания передвигались не сухим путем, но на судах, а безбрежный и к тому же, я бы сказал, исполненный враждебности Океан редко посещается кораблями из нашего мира. Да и кто, не говоря уже об опасности плавания по грозному и неизвестному морю, покинув Азию, или Африку, или Италию, стал бы устремляться в Германию с её неприютной землей и суровым небом, безрадостную для обитания и для взора, кроме тех, кому она родина?[7]

В древних песнопениях, – а германцам известен только один этот вид повествования о былом и только такие анналы[8], – они славят порожденного землей бога Туистона. Его сын Манн – прародитель и праотец их народа; Манну они приписывают трех сыновей, по именам которых обитающие близ Океана прозываются ингевонами, посередине – гермионами, все прочие – истевонами[9]. Но поскольку старина всегда доставляет простор для всяческих домыслов, некоторые утверждают, что у бога было большее число сыновей, откуда и большее число наименований народов, каковы марсы, гамбривии, свебы, вандилии, и что эти имена подлинные и древние. Напротив, слово Германия – новое и недавно вошедшее в обиход, ибо те, кто первыми переправились через Рейн и прогнали галлов, ныне известные под именем тунгров, тогда прозывались германцами. Таким образом, наименование племени постепенно возобладало и распространилось на весь народ; вначале все из страха обозначали его по имени победителей, а затем, после того как это название укоренилось, он и сам стал называть себя германцами.

3. Говорят, что Геркулес[10] побывал и у них, и, собираясь сразиться, они славят его как мужа, с которым никому не сравняться в отваге. Есть у них и такие заклятия, возглашением которых, называемым ими «бардит»[11], они распаляют боевой пыл, и по его звучанию судят о том, каков будет исход предстоящей битвы; ведь они устрашают врага или, напротив, сами трепещут пред ним, смотря по тому, как звучит песнь их войска, причем принимают в расчет не столько голоса воинов, сколько показали ли они себя единодушными в доблести. Стремятся же они больше всего к резкости звука и к попеременному нарастанию и затуханию гула и при этом ко ртам приближают щиты, дабы голоса, отразившись от них, набирались силы и обретали полнозвучность и мощь. Иные считают также, что, занесенный в этот Океан во время своего знаменитого, долгого и баснословного странствия, посетил земли Германии и Одиссей и что расположенный на берегу Рейна и доныне обитаемый город Асцибургий был основан и наречен им же; ведь некогда в этом месте обнаружили посвященный Одиссею алтарь и на нем, кроме того, имя Лаэрта, его отца; да и некоторые памятники и могилы с начертанными на них греческими письменами[12] и посейчас существуют на границах Германии с Рецией. Я не собираюсь ни подкреплять доказательствами это суждение, ни утверждать обратное. Пусть каждый в меру своего разумения примет его на веру или отвергнет.

4. Сам я присоединяюсь к мнению тех, кто полагает, что населяющие Германию племена, никогда не подвергавшиеся смешению через браки с какими-либо иноплеменниками, искони составляют особый, сохранивший изначальную чистоту и лишь на себя самого похожий народ. Отсюда, несмотря на такое число людей, всем им присущ тот же облик: жесткие голубые глаза, русые волосы, рослые тела, способные только к кратковременному усилию; вместе с тем им не хватает терпения, чтобы упорно и напряженно трудиться, и они совсем не выносят жажды и зноя, тогда как непогода и почва приучили их легко претерпевать холод и голод[13].

5. Хотя страна кое-где и различается с виду, все же в целом она ужасает и отвращает своими лесами и топями; наиболее влажная она с той стороны, где смотрит на Галлию, и наиболее открыта для ветров там, где обращена к Норику и Паннонии; в общем, достаточно плодородная, она непригодна для плодовых деревьев; мелкого скота в ней великое множество, но по большей части он малорослый. Да и быки лишены обычно венчающего их головы горделивого украшения, но германцы радуются обилию своих стад, и они – единственное и самое любимое их достояние. В золоте и серебре боги им отказали[14], не знаю, из благосклонности к ним или во гневе на них. Однако я не решусь утверждать, что в Германии не существует ни одной золотоносной или сереброносной жилы; ведь кто там их разыскивал? Германцы столь же мало заботятся об обладании золотом и серебром, как и об употреблении их в своем обиходе. У них можно увидеть полученные в дар их послами и вождями серебряные сосуды, но дорожат они ими не больше, чем вылепленными из глины; впрочем, ближайшие к нам знают цену золоту и серебру из-за применения их в торговле и разбираются в некоторых наших монетах, отдавая иным из них предпочтение; что касается обитателей внутренних областей, то, живя в простоте и на старый лад, они ограничиваются меновою торговлей. Германцы принимают в уплату лишь известные с давних пор деньги старинной чеканки, те, что с зазубренными краями, и такие, на которых изображена колесница с парной упряжкой[15]. Серебро они берут гораздо охотнее, нежели золото, но не из-за того, что питают к нему пристрастие, а потому, что покупающим простой и дешевый товар легче и удобнее рассчитываться серебряными монетами.

6. Да и железо, судя по изготовляемому ими оружию, у них не в избытке. Редко кто пользуется мечами и пиками большого размера; они имеют при себе копья, или, как сами называют их на своем языке, фрамеи, с узкими и короткими наконечниками, однако настолько острыми и удобными в бою, что тем же оружием, в зависимости от обстоятельств, они сражаются как издали, так и в рукопашной схватке. И всадник также довольствуется щитом и фрамеей, тогда как пешие, кроме того, мечут дротики, которых у каждого несколько, и они бросают их поразительно далеко, совсем нагие или прикрытые только легким плащом. У них не заметно ни малейшего стремления щегольнуть убранством, и только щиты они расписывают яркими красками. Лишь у немногих панцири, только у одного-другого металлический или кожаный шлем. Их кони не отличаются ни красотой, ни резвостью. И их не обучают делать повороты в любую сторону, как это принято у нас: их гонят либо прямо вперед, либо с уклоном вправо, образуя настолько замкнутый круг, чтобы ни один всадник не оказался последним[16]. И вообще говоря, их сила больше в пехоте; по этой причине они и сражаются вперемешку; пешие, которых они для этого отбирают из всего войска и ставят впереди боевого порядка, так стремительны и подвижны, что не уступают в быстроте всадникам и действуют сообща с ними в конном сражении. Установлена и численность этих пеших: от каждого округа по сотне; этим словом они между собою и называют их, и то, что ранее было численным обозначением, ныне – почетное наименование. Боевой порядок они строят клиньями. Податься назад, чтобы затем снова броситься на врага, – считается у них воинскою сметливостью, а не следствием страха. Тела своих они уносят с собою, даже потерпев поражение. Бросить щит – величайший позор, и подвергшемуся такому бесчестию возбраняется присутствовать на священнодействиях и появляться в народном собрании, и многие, сохранив жизнь в войнах, покончили со своим бесславием, накинув на себя петлю.

7. Царей[17] они выбирают из наиболее знатных, вождей – из наиболее доблестных. Но и цари не обладают у них безграничным и безраздельным могуществом, и вожди начальствуют над ними, скорее увлекая примером и вызывая их восхищение, если они решительны, если выдаются достоинствами, если сражаются всегда впереди, чем наделенные подлинной властью. Впрочем, ни карать смертью, ни налагать оковы, ни даже подвергать бичеванию не дозволено никому, кроме жрецов, да и они делают это как бы не в наказание и не по распоряжению вождя, а якобы по повелению бога, который, как они верят, присутствует среди сражающихся. И они берут с собой в битву некоторые извлеченные из священных рощ изображения и святыни[18]; но больше всего побуждает их к храбрости то, что конные отряды и боевые клинья составляются у них не по прихоти обстоятельств и не представляют собою случайных скопищ, но состоят из связанных семейными узами и кровным родством; к тому же их близкие находятся рядом с ними, так что им слышны вопли женщин и плач младенцев, и для каждого эти свидетели – самое святое, что у него есть, и их похвала дороже всякой другой; к матерям, к женам несут они свои раны, и те не страшатся считать и осматривать их, и они же доставляют им, дерущимся с неприятелем, пищу и ободрение.

8. Как рассказывают, неоднократно бывало, что их уже дрогнувшему и пришедшему в смятение войску не давали рассеяться женщины, неотступно молившие, ударяя себя в обнаженную грудь, не обрекать их на плен, мысль о котором, сколь бы его ни страшились для себя воины, для германцев еще нестерпимее, когда дело идет об их женах[19]. Вот почему прочнее всего удерживаются в повиновении племена, которым было предъявлено требование выдать в числе заложников также девушек знатного происхождения. Ведь германцы считают, что в женщинах есть нечто священное и что им присущ пророческий дар, и они не оставляют без внимания подаваемые ими советы и не пренебрегают их прорицаниями[20]. В правление божественного Веспасиана мы видели среди них Веледу, долгое время почитавшуюся большинством как божество; да и в древности они поклонялись Альбруне и многим другим, и отнюдь не из лести и не для того, чтобы впоследствии сделать из них богинь[21].

9. Из богов они больше всего чтят Меркурия и считают должным приносить ему по известным дням в жертву также людей. Геркулеса и Марса они умилостивляют закланиями обрекаемых им в жертву животных[22]. Часть свебов совершает жертвоприношения и Изиде; в чем причина и каково происхождение этого чужестранного священнодействия, я не мог в достаточной мере выяснить, но, поскольку их святыня изображена в виде либурны, этот культ, надо полагать, завезен к ним извне[23]. Впрочем, они находят, что вследствие величия небожителей богов невозможно ни заключить внутри стен, ни придать им какие-либо черты сходства с человеческим обликом. И они посвящают им дубравы и рощи и нарекают их именами богов; и эти святилища отмечены только их благочестием.

10. Нет никого, кто был бы проникнут такою же верою в приметы и гадания с помощью жребия, как они. Вынимают же они жребий безо всяких затей. Срубленную с плодового дерева[24] ветку они нарезают плашками и, нанеся на них особые знаки[25], высыпают затем, как придется, на белоснежную ткань. После этого, если гадание производится в общественных целях, жрец племени, если частным образом, – глава семьи, вознеся молитвы богам и устремив взор в небо, трижды вынимает по одной плашке и толкует предрекаемое в соответствии с выскобленными на них заранее знаками. Если оно сулит неудачу, повторный запрос о том же предмете в течение этого дня возбраняется, если, напротив, благоприятно, необходимо, чтобы предреченное, сверх того, было подтверждено и птицегаданием[26]. Ведь и здесь также принято отыскивать предвещания по голосам и полету птиц; но лишь у германцев в обыкновении обращаться за предсказаниями и знамениями также к коням[27]. Принадлежа всему племени, они выращиваются в тех же священных дубравах и рощах, ослепительно белые и не понуждаемые к каким-либо работам земного свойства; запряженных в священную колесницу, их сопровождают жрец с царем или вождем племени и наблюдают за их ржаньем и фырканьем. И никакому предзнаменованию нет большей веры, чем этому, и не только у простого народа, но и между знатными и между жрецами, которые считают себя служителями, а коней – посредниками богов. Существует у них и другой способ изыскивать для себя знамения, к которому они прибегают, когда хотят предузнать исход тяжелой войны. В этом случае они сталкивают в единоборстве захваченного ими в любых обстоятельствах пленника из числа тех, с кем ведется война, с каким-нибудь избранным ради этого соплеменником, и те сражаются, каждый применяя отечественное оружие. Победа того или иного воспринимается ими как предуказание будущего.

11. О делах, менее важных, совещаются их старейшины, о более значительных – все; впрочем, старейшины заранее обсуждают и такие дела, решение которых принадлежит только народу. Если не происходит чего-либо случайного и внезапного, они собираются в определенные дни, или когда луна только что народилась, или в полнолуние, ибо считают эту пору наиболее благоприятствующей началу рассмотрения дел[28]. Счет времени они ведут не на дни, как мы, а на ночи[29]. Таким обозначением сроков они пользуются, принимая постановления и вступая в договоры друг с другом; им представляется, будто ночь приводит за собой день. Но из их свободы проистекает существенная помеха, состоящая в том, что они сходятся не все вместе и не так, как те, кто повинуется приказанию, и из-за медлительности, с какою они прибывают, попусту тратится день, другой, а порою и третий. Когда толпа сочтет, что пора начинать, они рассаживаются вооруженными[30]. Жрецы велят им соблюдать тишину, располагая при этом правом наказывать непокорных. Затем выслушиваются царь и старейшины в зависимости от их возраста, в зависимости от знатности, в зависимости от боевой славы, в зависимости от красноречия, больше воздействуя убеждением, чем располагая властью приказывать. Если их предложения не встречают сочувствия, участники собрания шумно их отвергают; если, напротив, нравятся, – раскачивают поднятые вверх фрамеи: ведь воздать похвалу оружием, на их взгляд, – самый почетный вид одобрения[31].

12. На таком народном собрании можно также предъявить обвинение и потребовать осуждения на смертную казнь. Суровость наказания определяется тяжестью преступления: предателей и перебежчиков они вешают на деревьях, трусов и оплошавших в бою, а также обесчестивших свое тело – топят в грязи и болоте, забрасывая поверх валежником[32]. Различие в способах умерщвления основывается на том, что злодеяния и кару за них должно, по их мнению, выставлять напоказ, а позорные поступки – скрывать. Но и при более легких проступках наказание соразмерно их важности: с изобличенных взыскивается определенное количество лошадей и овец. Часть наложенной на них пени передается царю или племени, часть – пострадавшему или его родичам. На тех же собраниях также избирают старейшин, отправляющих правосудие в округах и селениях; каждому из них дается охрана численностью в сто человек из простого народа – одновременно и состоящий при них совет, и сила, на которую они опираются[33].

13. Любые дела – и частные, и общественные – они рассматривают не иначе как вооруженные. Но никто не осмеливается, наперекор обычаю, носить оружие, пока не будет признан общиною созревшим для этого. Тогда тут же в народном собрании кто-нибудь из старейшин, или отец, или родичи вручают юноше щит и фрамею: это – их тога[34], это первая доступная юности почесть; до этого в них видят частицу семьи, после этого – племени. Выдающаяся знатность и значительные заслуги предков даже еще совсем юным доставляют достоинство вождя; все прочие собираются возле отличающихся телесною силой и уже проявивших себя на деле, и никому не зазорно состоять их дружинниками. Впрочем, внутри дружины, по усмотрению того, кому она подчиняется, устанавливаются различия в положении; и если дружинники упорно соревнуются между собой, добиваясь преимущественного благоволения вождя, то вожди, стремясь, чтобы их дружина была наиболее многочисленной и самой отважною[35]. Их величие, их могущество в том, чтобы быть всегда окруженными большой толпою отборных юношей, в мирное время – их гордостью, на войне – опорою. Чья дружина выделяется численностью и доблестью, тому это приносит известность, и он прославляется не только у себя в племени, но и у соседних народов; его домогаются, направляя к нему посольства и осыпая дарами, и молва о нем чаще всего сама по себе предотвращает войны.

14. Но если дело дошло до схватки, постыдно вождю уступать кому-либо в доблести, постыдно дружине не уподобляться доблестью своему вождю. А выйти живым из боя, в котором пал вождь, – бесчестье и позор на всю жизнь; защищать его, оберегать, совершать доблестные деяния, помышляя только о его славе, – первейшая их обязанность: вожди сражаются ради победы, дружинники – за своего вождя. Если община, в которой они родились, закосневает в длительном мире и праздности, множество знатных юношей отправляется к племенам, вовлеченным в какую-нибудь войну, и потому, что покой этому народу не по душе, и так как среди превратностей битв им легче прославиться, да и содержать большую дружину можно не иначе, как только насилием и войной; ведь от щедрости своего вождя они требуют боевого коня, той же жаждущей крови и победоносной фрамеи; что же касается пропитания и хоть простого, но обильного угощения на пирах, то они у них вместо жалованья. Возможности для подобного расточительства доставляют им лишь войны и грабежи. И гораздо труднее убедить их распахать поле и ждать целый год урожая, чем склонить сразиться с врагом и претерпеть раны; больше того, по их представлениям, потом добывать то, что может быть приобретено кровью, – леность и малодушие.

15. Когда они не ведут войн[36], то много охотятся, а еще больше проводят время в полнейшей праздности, предаваясь сну и чревоугодию, и самые храбрые и воинственные из них, не неся никаких обязанностей, препоручают заботы о жилище, домашнем хозяйстве и пашне женщинам, старикам и наиболее слабосильным из домочадцев, тогда как сами погрязают в бездействии, на своем примере показывая поразительную противоречивость природы, ибо те же люди так любят безделье и так ненавидят покой. У их общин существует обычай, чтобы каждый добровольно уделял вождям кое-что от своего скота и плодов земных, и это, принимаемое теми как дань уважения, служит также для удовлетворения их нужд. Особенно радуют их дары от соседних племен, присылаемые не только отдельными лицами, но и от имени всего племени[37], каковы отборные кони, великолепно отделанное оружие, фалеры и почетные ожерелья[38]; а теперь мы научили их принимать и деньги.

16. Хорошо известно, что народы Германии не живут в городах и даже не терпят, чтобы их жилища примыкали вплотную друг к другу. Селятся же германцы каждый отдельно и сам по себе, где кому приглянулись родник, поляна или дубрава. Свои деревни они размещают не так, как мы, и не скучивают теснящиеся и лепящиеся одно к другому строения, но каждый оставляет вокруг своего дома обширный участок, то ли, чтобы обезопасить себя от пожара, если загорится сосед, то ли из-за неумения строиться. Строят же они, не употребляя ни камня, ни черепицы; все, что им нужно, они сооружают из дерева, почти не отделывая его и не заботясь о внешнем виде строения и о том, чтобы на него приятно было смотреть[39]. Впрочем, кое-какие места на нем они с большой тщательностью обмазывают землей, такой чистой и блестящей[40], что создается впечатление, будто оно расписано цветными узорами. У них принято также устраивать подземные ямы, поверх которых они наваливают много навоза и которые служат им убежищем на зиму и для хранения съестных припасов, ибо погреба этого рода смягчают суровость стужи, и, кроме того, если вторгается враг, все неприбранное в тайник подвергается разграблению, тогда как о припрятанном и укрытом под землей он или остается в неведении или не добирается до него, хотя бы уже потому, что его нужно разыскивать.

17. Верхняя одежда у всех – короткий плащ, застегнутый пряжкой, а если её нет, то шипом. Ничем другим не прикрытые, они проводят целые дни у разожженного в очаге огня. Наиболее богатые отличаются тем, что, помимо плаща, на них есть и другая одежда, но не развевающаяся, как у сарматов или парфян, а узкая и плотно облегающая тело. Носят они и шкуры диких зверей, те, что обитают у берегов реки[41], – какие придется, те, что вдалеке от них, – с выбором, поскольку у них нет доставляемой торговлей одежды. Последние убивают зверей с разбором и по снятии шерсти нашивают на кожи куски меха животных, порождаемых внешним Океаном или неведомым морем[42]. Одежда у женщин не иная, чем у мужчин, разве что женщины чаще облачаются в льняные накидки, которые они расцвечивают пурпурною краской, и с плеч у них не спускаются рукава, так что их руки обнажены сверху донизу, как открыта и часть груди возле них[43].

18. Тем не менее, браки у них соблюдаются в строгости, и ни одна сторона их нравов не заслуживает такой похвалы, как эта. Ведь они почти единственные из варваров довольствуются, за очень немногими исключениями, одною женой, а если кто и имеет по нескольку жен, то его побуждает к этому не любострастие, а занимаемое им видное положение[44]. Приданое предлагает не жена мужу, а муж жене[45]. При этом присутствуют её родственники и близкие и осматривают его подарки; и недопустимо, чтобы эти подарки состояли из женских украшений и уборов для новобрачной, но то должны быть быки, взнузданный конь и щит с фрамеей и мечом. За эти подарки он получает жену, да и она взамен отдаривает мужа каким-либо оружием; в их глазах это наиболее прочные узы, это – священные таинства, это – боги супружества. И чтобы женщина не считала себя непричастной к помыслам о доблестных подвигах, непричастной к превратностям войн, все, знаменующее собою её вступление в брак, напоминает о том, что отныне она призвана разделять труды и опасности мужа и в мирное время и в битве, претерпевать то же и отваживаться на то же, что он; это возвещает ей запряжка быков, это конь наготове, это – врученное ей оружие. Так подобает жить, так подобает погибнуть; она получает то, что в целости и сохранности отдаст сыновьям, что впоследствии получат её невестки, и что будет отдано, в свою очередь, её внукам.

19. Так ограждается их целомудрие, и они живут, не зная порождаемых зрелищами соблазнов, не развращаемые обольщениями пиров[46]. Тайна письма равно неведома и мужчинам, и женщинам. У столь многолюдного народа прелюбодеяния крайне редки; наказывать их дозволяется незамедлительно и самим мужьям: обрезав изменнице волосы и раздев донага, муж в присутствии родственников выбрасывает её из своего дома и, настегивая бичом, гонит по всей деревне; и сколь бы красивой, молодой и богатой она ни была, ей больше не найти нового мужа. Ибо пороки там ни для кого не смешны, и развращать и быть развращаемым не называется у них – идти в ногу с веком. Но еще лучше обстоит с этим у тех племен, где берут замуж лишь девственниц и где, дав обет супружеской верности, они окончательно утрачивают надежду на возможность повторного вступления в брак[47]. Так они обретают мужа, одного навеки, как одно у них тело и одна жизнь, дабы впредь они не думали ни о ком, кроме него, дабы вожделели только к нему, дабы любили в нем не столько мужа, сколько супружество. Ограничивать число детей или умерщвлять кого-либо из родившихся после смерти отца считается среди них постыдным[48], и добрые нравы имеют там большую силу, чем хорошие законы где-либо в другом месте[49].

20. В любом доме растут они голые и грязные, а вырастают с таким телосложением и таким станом, которые приводят нас в изумление. Мать сама выкармливает грудью рожденных ею детей, и их не отдают на попечение служанкам и кормилицам[50]. Господа воспитываются в такой же простоте, как рабы, и долгие годы в этом отношении между ними нет никакого различия: они живут среди тех же домашних животных, на той же земле, пока возраст не отделит свободнорожденных, пока их доблесть не получит признания. Юноши поздно познают женщин, и от этого их мужская сила сохраняется нерастраченной: не торопятся они отдать замуж и девушек, и у них та же юная свежесть, похожий рост[51]. И сочетаются они браком столь же крепкие и столь же здоровые, как их мужья, и сила родителей передается детям[52]. К сыновьям сестер они относятся не иначе, чем к своим собственным[53]. Больше того, некоторые считают такие кровные узы и более священными, и более тесными и предпочитают брать заложниками племянников, находя, что в этом случае воля сковывается более прочными обязательствами и они охватывают более широкий круг родичей. Однако наследниками и преемниками умершего могут быть лишь его дети; завещания у них неизвестны. Если он не оставил после себя детей, то его имущество переходит во владение тех, кто по степени родства ему ближе всего – к братьям, к дядьям по отцу, дядьям по матери. И чем больше родственников, чем обильнее свойственники, тем большим вниманием окружена старость; а бездетность у них совсем не в чести[54].

21. Разделять ненависть отца и сородичей к их врагам, и приязнь к тем, с кем они в дружбе, – непреложное правило; впрочем, они не закосневают в непримиримости; ведь даже человекоубийство у них искупается определенным количеством быков и овец, и возмещение за него получает весь род, что идет на пользу и всей общине, так как при безграничной свободе междоусобия особенно пагубны.

Не существует другого народа, который с такой же охотою затевал бы пирушки и был бы столь же гостеприимен. Отказать кому-нибудь в крове, на их взгляд, – нечестие, и каждый старается попотчевать гостя в меру своего достатка. А когда всем его припасам приходит конец, тот, кто только что был хозяином, указывает, где им окажут радушный прием, и вместе со своим гостем направляется к ближайшему дому, куда они и заходят без приглашения. Но это несущественно: их обоих принимают с одинаковою сердечностью[55]. Подчиняясь законам гостеприимства, никто не делает различия между знакомым и незнакомым. Если кто, уходя, попросит приглянувшуюся ему вещь, её, по обычаю, тотчас же вручают ему. Впрочем, с такою же легкостью дозволяется попросить что-нибудь взамен отданного. Они радуются подаркам; не считая своим должником того, кого одарили, они и себя не считают обязанными за то, что ими получено.

22. Встав ото сна, который у них обычно затягивается до позднего утра, они умываются[56], чаще всего теплой водою, как те, у кого большую часть года занимает зима. Умывшись, они принимают пищу; у каждого свое отдельное место и свой собственный стол[57]. Затем они отправляются по делам и не менее часто на пиршества[58], и притом всегда вооруженные. Беспробудно пить день и ночь ни для кого не постыдно. Частые ссоры, неизбежные среди предающихся пьянству, редко когда ограничиваются словесною перебранкой и чаще всего завершаются смертоубийством или нанесением ран. Но по большей части на пиршествах они толкуют и о примирении враждующих между собою, о заключении браков, о выдвижении вождей, наконец, о мире и о войне, полагая, что ни в какое другое время душа не бывает столь же расположена к откровенности и никогда так не воспламеняется для помыслов о великом. Эти люди, от природы не хитрые и не коварные[59], в непринужденной обстановке подобного сборища открывают то, что доселе таили в глубине сердца. Таким образом, мысли и побуждения всех обнажаются и предстают без прикрас и покровов. На следующий день возобновляется обсуждение тех же вопросов, и то, что они в два приема занимаются ими, покоится на разумном основании: они обсуждают их, когда неспособны к притворству, и принимают решения, когда ничто не препятствует их здравомыслию.

23. Их напиток – ячменный или пшеничный отвар, превращенный посредством брожения в некое подобие вина[60]; живущие близ реки покупают и вино. Пища у них простая: дикорастущие плоды, свежая дичина, свернувшееся молоко, и насыщаются они ею безо всяких затей и приправ. Что касается утоления жажды, то в этом они не отличаются такой же умеренностью. Потворствуя их страсти к бражничанью и доставляя им столько хмельного, сколько они пожелают, сломить их пороками было бы не трудней, чем оружием.

24. Вид зрелищ у них единственный и на любом сборище тот же: обнаженные юноши, для которых это не более как забава, носятся и прыгают среди врытых в землю мечей и смертоносных фрамей. Упражнение породило в них ловкость, ловкость – непринужденность, но добивались они их не ради наживы и не за плату; вознаграждение за легкость их пляски, сколь бы смелой и опасной она ни была, – удовольствие зрителей. Играют германцы и в кости, и, что поразительно, будучи трезвыми и смотря на это занятие как на важное дело, причем с таким увлечением и при выигрыше, и при проигрыше, что, потеряв все свое достояние и бросая в последний раз кости, назначают ставкою свою свободу и свое тело. Проигравший добровольно отдает себя в рабство и, сколь бы моложе и сильнее выигравшего он ни был, безропотно позволяет связать себя и выставить на продажу. Такова их стойкость в превратностях этого рода, тогда как ими самими она именуется честностью. Рабов, приобретенных таким образом, стараются сбыть, продавая на сторону; поступают же они так и для того, чтобы снять с себя сопряженное с подобной победой бесчестье.

25. Рабов они используют, впрочем, не так, как мы: они не держат их при себе и не распределяют между ними обязанностей: каждый из них самостоятельно распоряжается на своем участке и у себя в семье. Господин облагает его, как если б он был колоном[61], установленной мерой зерна, или овец и свиней, или одежды, и только в этом состоят отправляемые рабом повинности. Остальные работы в хозяйстве господина выполняются его женой и детьми. Высечь раба или наказать его наложением оков и принудительною работой – такое у них случается редко; а вот убить его – дело обычное, но расправляются они с ним не ради поддержания дисциплины и не из жестокости, а сгоряча, в пылу гнева, как с врагом, с той только разницей, что это сходит им безнаказанно[62]. Вольноотпущенники по своему положению не намного выше рабов; редко, когда они располагают весом в доме патрона, никогда – в общине[63], если не считать тех народов, которыми правят цари. Там вольноотпущенники возвышаются и над свободнорожденными, и над знатными; а у всех прочих приниженность вольноотпущенников – признак народоправства.

26. Ростовщичество и извлечение из него выгоды им неизвестно, и это оберегает их от него надежнее, чем, если бы оно воспрещалось[64]. Земли для обработки они поочередно занимают всею общиной по числу земледельцев, а затем делят их между собою, смотря по достоинству каждого; раздел полей облегчается обилием свободных пространств. И хотя они ежегодно сменяют пашню, у них всегда остается излишек полей. И они не прилагают усилий, чтобы умножить трудом плодородие почвы и возместить, таким образом, недостаток в земле, не сажают плодовых деревьев, не огораживают лугов, не поливают огороды. От земли они ждут только урожая хлебов[65]. И по этой причине они делят год менее дробно, чем мы: ими различаются зима, и весна, и лето, и они имеют свои наименования, а вот название осени и её плоды им неведомы[66].

27. Похороны у них лишены всякой пышности; единственное, что они соблюдают, это – чтобы при сожжении тел знаменитых мужей употреблялись определенные породы деревьев. В пламя костра они не бросают ни одежды, ни благовоний; вместе с умершим предается огню только его оружие, иногда также и его конь. Могилу они обкладывают дерном. У них не принято воздавать умершим почет сооружением тщательно отделанных и громоздких надгробий, так как, по их представлениям, они слишком тяжелы для покойников. Стенаний и слез они не затягивают, скорбь и грусть сохраняют надолго. Женщинам приличествует оплакивать, мужчинам – помнить[67]

Вот что нам удалось узнать о происхождении и нравах германцев в целом; а теперь я поведу рассказ об учреждениях и обычаях отдельных народностей и о том, насколько они между собой различаются и какие племена переселились из Германии в Галлию.

28. О том, что галлы некогда были несравненно сильнее, сообщает самый сведущий в этом писатель – божественный Юлий[68]; отсюда вполне вероятно, что часть галлов перешла в Германию. Могло ли столь незначительное препятствие, как река[69], помешать любому окрепшему племени захватывать и менять места обитания, никем дотоле не занятые и еще не поделённые между могущественными властителями? Таким образом, между Герцинским лесом и реками Рейном и Меном[70] осели гельветы, еще дальше – бойи, причем оба племени – галлы. До сих пор эта область носит название Бойгем, и в нем сохраняется память о её давнем прошлом, хотя обитают в ней ныне совсем другие[71]. Но арависки ли переселились в Паннонию, отколовшись от германской народности осов, или осы в Германию, отколовшись от арависков, при том, что язык, учреждения, нравы у них и посейчас тождественны, неизвестно, так как между обоими берегами, при повсеместной в то время бедности и свободе, не было различия ни в лучшую, ни в худшую сторону. Треверы и нервии притязают на германское происхождение и, больше того, тщеславятся им, как будто похвальба подобным родством может избавить их от сходства с галлами и присущей тем вялости. Берег Рейна заселяют, несомненно, германские племена – вангионы, трибоки, неметы. И даже убии, хотя они и удостоились стать римской колонией и охотнее именуют себя агриппинцами по имени основательницы её, не стыдятся своего германского происхождения; вторгшись ранее в Галлию, они были размещены ради испытания их преданности на самом берегу Рейна, впрочем, не для того, чтобы пребывать под нашим надзором, но чтобы отражать неприятеля.

29. Из всех этих племен самые доблестные батавы, в малом числе обитающие на берегу реки Рейна, но главным образом на образуемом ею острове[72]; эта народность, бывшая некогда ветвью хаттов, из-за внутренних распрей перешла на новые места обитания, где и подпала власти Римской империи. Но батавам по-прежнему воздается почет, и они продолжают жить на положении давних союзников: они не унижены уплатою податей и не утесняются откупщиком; освобожденных от налогов и чрезвычайных сборов, их предназначают только для боевых действий, подобно тому, как на случай войны приберегаются оружие и доспехи. Столь же послушно нам и племя маттиаков: величие римского народа внушило почтение к его государству и по ту сторону Рейна, по ту сторону старых границ. Вот почему, при том, что их места обитания и пределы находятся на том берегу, они помыслами и душой всегда с нами; во всем остальном они схожи с батавами, разве что самая почва и климат их родины придают им большую подвижность и живость.

Я не склонен причислять к народам Германии, хотя они и осели за Рейном и за Дунаем, тех, кто возделывает Десятинные земли[73]; всякий сброд из наиболее предприимчивых галлов, гонимых к тому же нуждою, захватил эти земли, которыми никто по-настоящему не владел; впоследствии после проведения пограничного вала и размещения вдоль него гарнизонов обитатели Десятинных земель стали как бы выдвинутым вперед заслоном Римской империи, а вся эта область – частью провинции.

30. За ними вместе с Герцинским лесом начинаются поселения хаттов, обитающих не на столь плоских и топких местах, как другие племена равнинной Германии; ведь у них тянутся постепенно редеющие цепи холмов, и Герцинский лес сопутствует своим хаттам и расстается с ними только на рубеже их владений. Этот народ отличается особо крепким телосложением, сухощавостью, устрашающим обликом, необыкновенной непреклонностью духа. По сравнению с другими германцами хатты чрезвычайно благоразумны и предусмотрительны: своих военачальников они избирают, повинуются тем, кого над собою поставили, применяют различные боевые порядки, сообразуются с обстоятельствами, умеют своевременно воздерживаться от нападения, с пользой употребляют дневные часы, окружают себя на ночь валом, не уповают на военное счастье, находя его переменчивым, и рассчитывают только на доблесть и, наконец, что совсем поразительно и принято лишь у римлян с их воинской дисциплиной, больше полагаются на вождя, чем на войско. Вся их сила в пехоте, которая, помимо оружия, переносит на себе также необходимые для производства работ орудия и продовольствие. И если остальные германцы сшибаются в схватках, то о хаттах нужно сказать, что они воюют. Они редко затевают набеги и стремятся уклониться от внезапных сражений. И если стремительно одолеть врага и столь же стремительно отступить – несомненное преимущество конницы, то от поспешности недалеко и до страха, тогда как медлительность ближе к подлинной стойкости.

31. И что у остальных народов Германии встречается редко и всегда исходит из личного побуждения, то превратилось у хаттов в общераспространенный обычай: едва возмужав, они начинают отращивать волосы и отпускать бороду и дают обет не снимать этого обязывающего их к доблести покрова на голове и лице ранее, чем убьют врага. И лишь над его трупом и снятой с него добычей они открывают лицо, считая, что, наконец, уплатили сполна за свое рождение и стали достойны отечества и родителей; а трусливые и невоинственные так до конца дней и остаются при своем безобразии. Храбрейшие из них, сверх того, носят на себе похожую на оковы железную цепь (что считается у этого народа постыдным), пока их не освободит от нее убийство врага. Впрочем, многим хаттам настолько нравится этот убор, что они доживают в нем до седин, приметные для врагов и почитаемые своими. Они-то и начинают все битвы. Таков у них всегда первый ряд, внушающий страх как все новое и необычное; впрочем, и в мирное время они не стараются придать себе менее дикую внешность. У них нет ни поля, ни дома, и ни о чем они не несут забот. К кому бы они ни пришли, у того и кормятся, расточая чужое, не жалея своего, пока из-за немощной старости столь непреклонная доблесть не станет для них непосильной.

32. Ближайшие соседи хаттов – проживающие вдоль Рейна, где он уже имеет определенное русло и может служить границей[74], узипы и тенктеры. Наделенные всеми подобающими доблестным воинам качествами, тенктеры к тому же искусные и лихие наездники, и конница тенктеров не уступает в славе пехоте хаттов. Так повелось от предков, и, подражая им, о том же пекутся потомки. В этом – забавы детей, состязания юношей; не оставляют коня и их старики. Вместе с рабами, домом и наследственными правами передаются и кони, и получает их не старший из сыновей, как все остальное, а тот из них, кто выказал себя в битвах наиболее отважным и ловким.

33. Рядом с тенктерами ранее жили бруктеры; теперь, как сообщают, туда переселились хамавы и ангриварии, после того как бруктеры были изгнаны и полностью истреблены соседними племенами[75], то ли раздраженными их надменностью, или из-за соблазна добычи, или вследствие благоволения к нам богов – ведь они даже удостоили нас зрелища этого кровопролития. Пало свыше шестидесяти тысяч германцев, и не от римского оружия, но, что еще отраднее, для услаждения наших глаз[76]. Да пребудет, молю я богов, и еще больше окрепнет среди народов Германии если не расположение к нам, то, по крайней мере, ненависть к своим соотечественникам, ибо, когда империи угрожают неотвратимые бедствия, самое большее, чем может порадовать нас судьба, – это распри между врагами[77].

34. Сзади к ангривариям и хамавам примыкают дульгубины и хазуарии, а также другие, менее известные племена, спереди их заслоняют собою фризы[78]. Фризов, сообразно их силе, называют Большими и Малыми. Поселения обоих этих народностей тянутся вдоль Рейна до самого Океана; обитают они, сверх того, и вокруг огромных озер[79], по которым плавали и римские флотилии. Именно отсюда отважились мы проследовать в Океан: ведь молва сообщала, что и в нем все еще существуют Геркулесовы столбы, прозванные так или потому, что Геркулес и в самом деле посетил эти края, или из-за усвоенного нами обыкновения связывать с его прославленным именем все наиболее замечательное, где бы оно ни встретилось. У Друза Германика не было недостатка в решимости, но Океан не пожелал раскрыть ему свои тайны и то, что касается Геркулеса. С той поры никто не возобновлял подобных попыток[80], и было сочтено, что благочестивее и почтительнее безоговорочно верить в содеянное богами, чем тщиться его познать.

35. Вот что известно нам о Германии, обращенной к западу; далее, образуя огромный выступ[81], она уходит на север. И тут перед нами сразу же племя хавков. И хотя хавки начинаются от пределов фризов и занимают часть океанского побережья, они соприкасаются и с перечисленными мной племенами, пока не сворачивают в сторону, чтобы достигнуть херусков. И эти раскинувшиеся на столь непомерном пространстве земли хавки не только считают своими, но и плотно заселяют; среди германцев это самый благородный народ, предпочитающий оберегать свое могущество, опираясь только на справедливость. Свободные от жадности и властолюбия, невозмутимые и погруженные в собственные дела, они не затевают войн и никого не разоряют грабежом и разбоем. И первейшее доказательство их доблести и мощи – это проявляемое ими стремление закрепить за собой превосходство, не прибегая к насилию. Но при этом оружие у них всегда наготове, а если потребуют обстоятельства, – то и войско, и множество воинов и коней; но и тогда, когда они пребывают в покое, молва о них остается все той же.

36. Бок о бок с хавками и хаттами никем не тревожимые херуски долгие годы пользовались благами слишком безмятежного и поэтому порождающего расслабленность мира. Для них такое положение было скорее приятным, чем безопасным, потому что в окружении хищных и сильных предполагать, что тебя оставят в покое, – ошибочно: где дело доходит до кулаков, там такие слова, как скромность и честность, прилагаются лишь к одержавшему верх. И вот херусков, еще недавно слывших добрыми и справедливыми, теперь называют лентяями и глупцами, а удачу победителей-хаттов относят за счет их высокомудрия[82]. В своем падении херуски увлекли за собою и соседнее племя фосов, которые в бедственных обстоятельствах превратились в их товарищей по несчастью, тогда как в лучшие времена состояли у них в подчинении.

37. Упомянутый выше выступ Германии занимают живущие у Океана кимвры, теперь небольшое, а некогда знаменитое племя. Все еще сохраняются внушительные следы их былой славы, остатки огромного лагеря на том и другом берегу, по размерам которого можно и ныне судить, какой мощью обладал этот народ, как велика была его численность и насколько достоверен рассказ о его поголовном переселении[83]. Нашему городу шел шестьсот сороковой год[84], когда в консульство Цецилия Метелла и Папирия Карбона мы впервые услышали о кимврских полчищах. С той поры до второго консульства императора Траяна[85] насчитывается почти двести десять лет. Вот как долго мы покоряем Германию. За столь длительный срок обе стороны причинили друг другу не мало ущерба. Ни Самний, ни пунийцы, ни Испании и Галлии[86], ни даже парфяне – никто так часто не напоминал нам о себе, как германцы: их свобода оказалась неодолимее самовластья Арсака[87]. Ведь что иное, кроме умерщвления Красса, может предъявить нам Восток, склонившийся перед каким-то Вентидием[88] и сам потерявший Пакора? А германцы, разгромив или захватив в плен Карбона, и Кассия, и Аврелия Скавра, и Сервилия Цепиона, и Максима Маллия, отняли у римского народа пять консульских войск и даже у Цезаря[89] похитили Вара и вместе с ним три легиона[90]. Не без тяжелых потерь нанесли им поражения Гай Марий в Италии[91], божественный Юлий в Галлии[92], Друз, и Нерон[93], и Германик – на их собственных землях. Затем последовали устрашающие, но обернувшиеся посмешищем приготовления Гая Цезаря[94]. После этого царило спокойствие, пока, воспользовавшись нашими смутами и гражданской войной[95], германцы не захватили зимних лагерей легионов и не посягнули даже на Галлию; и после нового изгнания их оттуда, уже в самое последнее время, мы не столько их победили, сколько справили над ними триумф[96].

38. А теперь следует рассказать о свебах, которые не представляют собою однородного племени, как хатты или тенктеры, но, занимая большую часть Германии, и посейчас еще расчленяются на много отдельных народностей, носящих свои наименования, хотя все вместе они и именуются свебами. Своеобразная особенность этого племени – подбирать волосы наверх и стягивать их узлом; этим свебы отличаются от остальных германцев, а свободнорожденные свебы – от своих рабов. Либо вследствие родственных связей со свебами, либо из подражания им, что имеет довольно широкое распространение, такая прическа встречается и у других племен, но изредка и только у молодежи, тогда как свебы вплоть до седин не прекращают следить за тем, чтобы их стоящие торчком волосы были собраны сзади, и часто связывают их на самой макушке; а у вождей они убраны еще тщательнее и искуснее. В этом забота свебов о своей внешности, но вполне невинная: ведь они прихорашиваются не из любострастия и желания нравиться, но стараясь придать себе этим убором более величественный и грозный вид, чтобы, отправившись на войну, вселять страх во врагов.

39. Среди свебов, как утверждают семионы, их племя самое древнее и прославленное; что их происхождение и в самом деле уходит в далекое прошлое, подтверждается их священнодействиями. В установленный день представители всех связанных с ними по крови народностей сходятся в лес, почитаемый ими священным, поскольку в нем их предкам были даны прорицания и он издревле внушает им благочестивый трепет, и, начав с заклания человеческой жертвы, от имени всего племени торжественно отправляют жуткие таинства своего варварского обряда. Благоговение перед этою рощей[97] проявляется у них и по-другому: никто не входит в нее иначе, как в оковах, чем подчеркивается его приниженность и бессилие перед всемогуществом божества. И если кому случится упасть, не дозволено ни поднять его, ни ему самому встать на ноги, и они выбираются из рощи, перекатываясь по земле с боку на бок. Все эти религиозные предписания связаны с представлением, что именно здесь получило начало их племя, что тут местопребывание властвующего над всеми бога и что все прочее – в его воле и ему повинуется. Влиятельность семионов подкрепляется их благоденствием: ими заселено сто округов[98], и их многочисленность и сплоченность приводят к тому, что они считают себя главенствующими над свебами.

40. Лангобардам, напротив, стяжала славу их малочисленность, ибо, окруженные множеством очень сильных племен, они оберегают себя не изъявлением им покорности, а в битвах и идя навстречу опасностям. Обитающие за ними ревдигны, и авионы, и англии, и варины, и эвдосы, и свардоны, и нуитоны защищены реками и лесами. Сами по себе ничем не примечательные, они все вместе поклоняются матери-земле Нерте, считая, что она вмешивается в дела человеческие и навещает их племена. Есть на острове[99] среди Океана священная роща и в ней предназначенная для этой богини и скрытая под покровом из тканей повозка; касаться её разрешено только жрецу. Ощутив, что богиня прибыла и находится у себя в святилище, он с величайшей почтительностью сопровождает её, влекомую впряженными в повозку коровами. Тогда наступают дни всеобщего ликования, празднично убираются местности, которые она удостоила своим прибытием и пребыванием. В эти дни они не затевают походов, не берут в руки оружия; все изделия из железа у них на запоре; тогда им ведомы только мир и покой, только тогда они им по душе, и так продолжается, пока тот же жрец не возвратит в капище насытившуюся общением с родом людским богиню. После этого и повозка, и покров, и, если угодно поверить, само божество очищаются омовением в уединенном и укрытом ото всех озере. Выполняют это рабы, которых тотчас поглощает то же самое озеро. Отсюда – исполненный тайны ужас и благоговейный трепет пред тем, что неведомо и что могут увидеть лишь те, кто обречен смерти.

41. И та часть свебов, о которой я сейчас поведу рассказ, также обитает на землях, простирающихся до самых глубин Германии. Ближе всего, – ибо я буду следовать вниз по Дунаю, как незадолго пред этим следовал по течению Рейна, – племя гермундуров, верное римлянам; по этой причине с ними одними из всех германцев торговля ведется не только на берегу, но и внутри страны, а также в самой цветущей колонии провинции Реции[100]. Они повсюду свободно передвигаются, и мы не приставляем к ним стражи; и если другим племенам мы показываем лишь наше оружие и наши укрепленные лагери, то для них, не проявляющих ни малейшей жадности, мы открыли наши дома и поместья. В краю гермундуров начинается Альбис, река знаменитая и некогда нам хорошо известная[101], а ныне мы знаем её только по имени.

42. Рядом с гермундурами живут наристы, потом маркоманы и квады. Особенно прославлены и сильны маркоманы, которые даже свои места поселения приобрели доблестью, изгнав занимавших их ранее бойев. Они как бы передовая застава Германии, поскольку её граница – Дунай. У маркоманов и квадов еще на нашей памяти сохранялись цари из соплеменников, из знатных родов Маробода и Тудра (теперь они уже мирятся и с чужестранцами), но эти цари располагают силою и могуществом благодаря поддержке из Рима. Изредка они получают от нас помощь оружием, чаще деньгами, но это нисколько не умаляет их власти.

43. Сзади к маркоманам и квадам примыкают марсигны, котины, осы и буры. Из них марсигны и буры наречием и образом жизни схожи со свебами; а что котины и осы не германцы, доказывают их языки, галльский у первых, паннонский у вторых, и еще то, что они мирятся с уплатою податей. Часть податей на них, как на иноплеменников, налагают сарматы, часть – квады, а котины, что еще унизительнее, добывают к тому же железо. Все эти народности обосновались кое-где на равнине, но главным образом на горных кручах и на вершинах гор и горных цепей[102]. Ведь Свебию делит и разрезает надвое сплошная горная цепь, за которою обитает много народов; среди них самые известные – расчленяющиеся на различные племена лугии. Будет достаточно назвать лишь наиболее значительные из них, это – гарии, гельвеконы, манимы, гелизии, наганарвалы. У наганарвалов показывают рощу, освященную древним культом[103]. Возглавляет его жрец в женском наряде, а о богах, которых в ней почитают, они говорят, что, если сопоставить их с римскими, то это – Кастор и Поллукс. Такова их сущность, а имя им – Алки. Здесь нет никаких изображений, никаких следов иноземного культа; однако им поклоняются как братьям, как юношам. А теперь о гариях: превосходя силою перечисленные только что племена и свирепые от природы, они с помощью всевозможных ухищрений и используя темноту, добиваются того, что кажутся еще более дикими: щиты у них черные, тела раскрашены; для сражений они избирают непроглядно темные ночи и мрачным обликом своего как бы призрачного и замогильного войска вселяют во врагов такой ужас, что никто не может вынести это невиданное и словно уводящее в преисподнюю зрелище; ведь во всех сражениях глаза побеждаются первыми.

44. За лугиями живут готоны, которыми правят цари, и уже несколько жестче, чем у других народов Германии, однако еще не вполне самовластно. Далее, у самого Океана, – ругии и лемовии; отличительная особенность всех этих племен – круглые щиты, короткие мечи и покорность царям.

За ними, среди самого Океана[104], обитают общины свионов; помимо воинов и оружия, они сильны также флотом. Их суда примечательны тем, что могут подходить к месту причала любою из своих оконечностей, так как и та и другая имеют у них форму носа. Парусами свионы не пользуются и весел вдоль бортов не закрепляют в ряд одно за другим; они у них, как принято на некоторых реках, съемные, и они гребут ими по мере надобности то в ту, то в другую сторону[105]. Им свойственно почитание власти, и поэтому ими единолично, и не на основании временного и условного права господствовать[106], безо всяких ограничений повелевает царь. Да и оружие в отличие от прочих германцев не дозволяется у них иметь каждому: оно всегда на запоре и охраняется стражем[107], и притом рабом: ведь от внезапных набегов врага они ограждены Океаном, а руки пребывающих в праздности вооруженных людей сами собой поднимаются на бесчинства; да и царям не на пользу вверять попечение об оружии знатному, свободнорожденному и даже вольноотпущеннику.

45. За свионами еще одно море[108] – спокойное и почти недвижное, которым, как считают, опоясывается и замыкается земной круг, и достоверность этого подтверждается тем, что последнее сияние заходящего солнца не гаснет вплоть до его восхода и яркость его такова, что им затмеваются звезды[109], да и воображение добавляет к этому, будто при всплытии солнца слышится шум расступающейся пред ним пучины и видны очертания коней и лучезарная голова[110]. Только до этого места – и молва соответствует истине – существует природа[111]. Что касается правого побережья Свебского моря, то здесь им омываются земли, на которых живут племена эстиев, обычаи и облик которых такие же, как у свебов, а язык – ближе к британскому[112]. Эстии поклоняются праматери богов и как отличительный знак своего культа носят на себе изображения вепрей; они им заменяют оружие и оберегают чтящих богиню даже в гуще врагов[113]. Меч у них – редкость; употребляют же они чаще всего дреколье. Хлеба и другие плоды земные выращивают они усерднее, чем принято у германцев с присущей им нерадивостью. Больше того, они обшаривают и море и на берегу, и на отмелях единственные из всех собирают янтарь, который сами они называют глезом. Но вопросом о природе его и как он возникает, они, будучи варварами, не задавались и ничего об этом не знают; ведь он долгое время лежал вместе со всем, что выбрасывает море, пока ему не дала имени страсть к роскоши. У них самих он никак не используется; собирают они его в естественном виде, доставляют нашим купцам таким же необработанным и, к своему изумлению, получают за него цену[114]. Однако нетрудно понять, что это – древесный сок, потому что в янтаре очень часто просвечивают некоторые ползающие по земле или крылатые существа; завязнув в жидкости, они впоследствии оказались заключенными в ней, превратившейся в твердое вещество. Таким образом, я склонен предполагать, что на островах и на землях Запада находятся дубравы и рощи, подобные тем сокровенным лесам на Востоке, где сочатся благовония и бальзамы; из произрастающих в них деревьев соседние лучи солнца[115] выжимают обильный сок, и он стекает в ближайшее море и силою бурь выносится на противолежащие берега. При поднесении к янтарю, ради познания его свойств, огня он вспыхивает как факел, вслед за чем расплавляется, словно смола или камедь.

К свионам примыкают племена ситонов. Во всем схожие со свионами, они отличаются от них только тем, что над ними властвует женщина: вот до чего пали ситоны, не говоря уже об утрате свободы, даже в претерпеваемом ими порабощении.

46. Здесь конец Свебии. Отнести ли певкинов, венедов и феннов к германцам или сарматам, право, не знаю, хотя певкины, которых некоторые называют бастарнами, речью, образом жизни, оседлостью и жилищами повторяют германцев. Неопрятность у всех, праздность и косность среди знати. Из-за смешанных браков их облик становится все безобразнее, и они приобретают черты сарматов. Венеды переняли многое из их нравов, ибо ради грабежа рыщут по лесам и горам, какие только ни существуют между певкинами и феннами. Однако их скорее можно причислить к германцам, потому что они сооружают себе дома, носят щиты и передвигаются пешими, и притом с большой быстротой; все это отмежевывает их от сарматов, проводящих всю жизнь в повозке и на коне. У феннов – поразительная дикость, жалкое убожество; у них нет ни оборонительного оружия, ни лошадей, ни постоянного крова над головой; их пища – трава, одежда – шкуры, ложе – земля; все свои упования они возлагают на стрелы, на которые, из-за недостатка в железе, насаживают костяной наконечник. Та же охота доставляет пропитание как мужчинам, так и женщинам; ведь они повсюду сопровождают своих мужей и притязают на свою долю добычи. И у малых детей нет другого убежища от дикого зверя и непогоды, кроме кое-как сплетенного из ветвей и доставляющего им укрытие шалаша; сюда же возвращаются фенны зрелого возраста, здесь же пристанище престарелых. Но они считают это более счастливым уделом, чем изнурять себя работою в поле и трудиться над постройкой домов и неустанно думать, переходя от надежды к отчаянью, о своем и чужом имуществе: беспечные по отношению к людям, беспечные по отношению к божествам, они достигли самого трудного – не испытывать нуж

Леонид Кораблев
Из рассказов о древнеисландском колдовстве и Сокрытом Народе


Перевод с исландского и примечания Леонида Кораблева


Под общей редакцией и с предисловием Антона Платова


ББК 86.4 И32

И32 Из рассказов о древнеисландском колдовстве и Сокрытом Народе / Пер. с древнеисланд,— М.: ИД «София», 2003.— 176 с.

ISBN 5-9550-0008-9

© Л.Кораблев, текст, комментарии, 2003 © А.Платов, предисловие, 2003 ISBN 5-9550-0008-9 © ВД «София», 2003

ДИВНЫЙ НАРОД (Предисловие редактора)

Это было не так уж давно для тех, кто умеет помнить,
и не так уж далеко для тех, кто не боится дороги.
Дж. Р.Р. Толкиен \"Кузнец из Большого Вуттона\"


Их называли по-разному. Дивные, Древние, Старшие, Высокие; эльфы, альвы, аульвы, эльбы; фай, файри; сиды или ши; Жители Холмов или, наконец, просто Те. Настоящие старые имена ныне почти позабылись, практически повсюду вытесненные английским elf и французским faerie. Да и те имена, что употреблялись раньше, вряд ли были истинными — уже хотя бы потому, что были придуманы самими людьми: в Шотландии их называли Daoine Sithe, «Дивный Народ», в Уэльсе — Tylfyt Teg, «Дивные Роды», в Ирландии — Huldu, Huldu Folk, «Древний Народ»…

Представления об эльфах — примем здесь для краткости именно это имя — представления об эльфах были в Европе весьма «живучи», вопреки и христианизации, и шагавшему семимильными шагами прогрессу. В британской глубинке, например, об эльфах говорили еще в конце XIX — начале XX века:

Что-что? Рассказать вам об эльфах? Ну, эльфы, они разные бывают. Уж я не знаю, как где, а у нас в Сассексе старые эльфы — те, что жили в лесах и под землей, — ушли давным-давно. Говорят, что они любили селиться на старых руинах. У нас в Сассексе эти эльфы жили когда-то на развалинах замка Барлоу — это возле Арлингтона. Сейчас от самого замка почти ничего не осталось — только обломки стен кое-где, — зато в то время, когда в каждой стране был свой король, это было очень известное и знаменитое место. Но чем бы ни было оно прежде, лет сто тому назад никто из местных жителей не решался подойти близко к развалинам после того, как стемнеет, — боялись эльфов.

А еще говорят, что раньше в полночь накануне летнего солнцестояния можно было увидеть танцующих эльфов на вершинах Таббери Хилл и Гиссбери; там тоже давным-давно стояли крепости. А на одном из старых могильников как-то раз видели даже эльфийское похоронное шествие…

Да что говорить, давно это было! Вот я уже совсем старик, а когда я еще был совсем мальчонкой, тогдашние старики рассказывали, что этим эльфам совсем не нравится, как меняется в Англии жизнь, а уж новые манеры людей их просто возмущают. Уже в те времена их оставалось все меньше и меньше, и последним их приютом — последним в Сассексе, а может, и во всей Англии! — был Харроу Хилл. Харроу Хил — это большой холм возле Патчинга, где есть старые кремневые шахты, и где когда-то тоже была крепость. Может, эльфы жили бы там и до сих пор, да только как-то приехали ученые люди — археологи — и стали раскапывать Харроу Хилл. Этих-то никакие эльфы не интересовали; они смеялись, когда мы говорили им о Волшебном Народе… Ну, тогда и эти последние эльфы обиделись насмерть и ушли навсегда…

Одна старушка как-то говорила мне, что это от эльфийских танцев остаются в траве волшебные кольца — ну, знаете, такие круги из примятой травы. И что, если девять раз обойти такое кольцо в первую ночь новой луны, то можно услышать из-под земли их музыку, прекраснее которой не бывает. Да что толку — тех-то эльфов уже нет здесь…1


Материалов, связанных с эльфами, — если понимать под этим термином Дивный Народ вообще, а не узко «сверхъестественных существ англосаксонского и немецкого фольклора», — великое множество: это и тексты европейских легенд и преданий, и описания в хрониках, и фольклорные свидетельства последних столетий, и многое другое. И все-таки знакомство с Дивным Народом лучше все-таки начинать с волшебных сказок, хранящих самый дух. древней связанной с эльфами традиции.

* * *

При всем огромном многообразии связанных с эльфами сказочных сюжетов, некоторые из них встречаются так часто, и у самых разных народов имеют столько общего, что вполне могут претендовать на то, чтобы считаться классикой сказок о Дивном Народе. Возможно, одни из самых распространенных таких сюжетов — те, которые позволили некогда к ряду имен — Дивные, Древние, Высокие — добавить еще одно: Справедливые.

В Ирландии эту сказку рассказывают об эльфах древнего Нокграфтонского Холма 2. Будто бы жил некогда в долине Эхерлоу бедный горбун по прозвищу Лисий Хвост, добрый и работящий, но столь страшный из-за своего горба, что люди его сторонились. Однажды довелось ему возвращаться из городка Кахир, где он продавал сплетенные собственными руками корзины, и ночь застала его у подножия Холма Нокграфтона…

Он устал и измучился, а тащиться надо было еще очень далеко, всю бы ночь пришлось шагать, — просто в отчаянье можно было прийти от одной мысли об этом. Вот он и присел у холма отдохнуть и с грустью взглянул на луну.

Вскоре до его слуха донеслись нестройные звуки какой-то дикой мелодии. Коротышка Лисий Хвост прислушался и подумал, что никогда прежде не доводилось ему слышать столь восхитительной музыки. Она звучала как хор из нескольких голосов, причем один голос так странно сливался с другим, что казалось, будто поет всего один голос, и однако же все голоса тянули разные звуки…3

Доносящееся из Холма прекрасное пенке так захватило горбуна, что он и сам не заметил, как стал тихонечко подпевать и даже добавил в эльфийскую — а это были эльфы, конечно, — песню несколько своих собственных слов.

Вдруг все закружилось перед лицом Лисьего Хвоста, и вот он уже стоит в прекрасной пиршественной зале внутри Холма, а окружившие его эльфы говорят ему о том, что редко какому смертному удавалось так красиво подхватить эльфийское пение. Но вот расступились эльфы, и большая процессия вышла вперед. Величественная Повелительница, шествовавшая во главе процессии, подошла к коротышке-горбуну и произнесла слова заклятья:

Лисий Хвост! Лисий Хвост!
Слово твое — к слову,
Песня твоя — к месту,
И сам ты — ко двору.
Гляди на себя, ликуя, а не скорбя:
Был горб, и не стало горба 4.


И едва отзвучали слова, как Лисий Хвост почувствовал, что страшный его горб исчезает с его спины. А потом…

… все с большим удивлением и восхищением стал он снова и снова разглядывать все предметы вокруг себя, и раз от разу они казались ему прекраснее и прекраснее; от этого великолепия голова у него пошла кругом, в глазах потемнело, и, наконец, он впал в глубокий сон, а когда проснулся, давно уже настал день, ярко светило солнце, и ласково пели птицы. Он увидел, что лежит у подножия Нокграфтонского Холма, а вокруг мирно пасутся коровы и овцы.

Лисий Хвост вернулся в свой городок, и все очень дивились тому, что горб его совсем исчез, а сам он стал ладным таким крепышом.

Спустя сколько-то времени пришла к Лисьему Хвосту некая старушка из далекой деревни и рассказала, что у сына ее соседки большой страшный горб и что он, прослышав о чуде, приключившемся с Лисьим Хвостом, хочет и сам попробовать избавиться от горба таким же манером.

Лисий Хвост, как уже говорилось, был человек добрый и, не скрывая ничего, рассказал всю свою историю старушке. Та вернулась домой, и слово в слово пересказала все сыну своей соседки — горбуну по имени Джек Мэдден. Не долго думая, тот собрался в путь и однажды к ночи — при помощи матери и той ее соседки, что ходила к Лисьему Хвосту, — добрался к подножию Холма Нокграфтона.

И когда тьма окончательно сокрыла Холм, из недр его донеслось прекраснейшее пение. Джеку оно, правда, прекрасным не показалось — он был слишком занят мечтами о том, что вот сейчас явятся эльфы, и станут его благодарить, и снимут с него до смерти надоевший горб. Не думая ни о ритме, ни о мелодии, ни о красоте песни, Джек Мэдден принялся подтягивать.

И не успели первые слова сорваться с его губ, как некая сила подняла его в воздух, и он очутился в прекрасной зале внутри Холма. Казалось, все было так же, как с Лисьим Хвостом, только вот эльфы почему-то выглядели разгневанными. И один из них приблизился к Джеку и произнес заклятье:

Джек Мэдден! Джек Мэдден!
Слово твое — не ново,
Речи — песне перечат,
И сам ты — некстати.
Выл ты бедный, стал богатый,
Выл горбат, стал дважды горбатый.


Иедва отзвучали слова, как вдвое увеличился горб бедного Джека. И вслед за тем все закружилось у него перед глазами, а когда он очнулся, было уже утро, и он лежал у подножия Холма Нокграфтона.

Джек Мэдден не выдержал тяжести двойного горба и очень скоро умер…

…Сказка, как явление культуры, всегда диалектична — особенно, когда речь идет о таких сложных предметах, как волшебство или жизнь Дивного Народа. Вот еще одна европейская сказка — на сей раз валлийская — одна из тех, благодаря которым эльфов во многих областях Европы называли Коварным, или Хитрым Народцем. В британских фольклорных сборниках эта сказка называется «Тафи ап Шон и волшебный круг» 5.

Давным-давно люди Тылвит Тэг, Дивного Народа, любили собираться на зеленых кругах 6 для того, чтобы всю ночь напролет петь и танцевать. Если кому-либо из людей доводилось попадать на такие круги во время этих вечеринок, они оставались там, ни о чем не подозревая, целую вечность, заслушавшись волшебной музыкой. Когда-то таких кругов было много в лощине рядом с Пенкадэром в Кармартеншире.

В те самые давние времена жил один парень, Тафи ап Шон, сын сапожника. Частенько пас он своих овец в этой лощине, и вот однажды летней ночью, когда он уже собирался гнать их домой, на камне, что был неподалеку, неожиданно появился маленький человечек в штанах из лишайника и со скрипкой под мышкой. Он пробежался пальцами по струнам своего инструмента, и Тафи замер от изумления — такой музыки он еще никогда не слыхал.

—Ты любишь танцевать, Тафи, — сказал человечек после того, как они любезно поприветствовали друг друга, — и если ты немного здесь задержишься, то увидишь один из лучших танцев во всем Уэльсе. Ведь я музыкант.

—Где же твоя арфа? — спросил Тафи. — Валлиец не может танцевать без арфы.

—Вот, посмотри, — ответил человечек, — На моей скрипке я могу сыграть для танца кое-что получше.

—Этот деревянный половник со струнами, что ты держишь в руках, называется скрипкой? — спросил Тафи, никогда раньше в жизни не видевший подобного инструмента.

И лишь тут он заметил, что со всех уголков горы через сгущающиеся сумерки к месту, где они стояли, направляются прекрасные феи и эльфы. И вот маленький менестрель провел смычком по струнам своею инструмента, и вновь тлилась такая волшебная музыка, что Тафи застыл, прикованный к месту. Под звуки завораживающей мелодии люди

Тылвит Тэг разбились на отдельные группы и начали петь и танцевать.

Изо всех танцев, что когда-либо Тафи приходилось видеть, ни один бы не сравнился с тем, что он увидел тогда. И, конечно, Тафи не удержался, и сам включился в танец. Тотчас же эльфы окружили его, и танец их стал таким неистовым, что Тафи уже не мог различать танцующие фигуры. Они кружились вокруг него с такой быстротой, что походили на огненный круг.

А Тафи все продолжал танцевать. Он не мог остановиться, эльфийская скрипка была ему явно не по силам, но волшебный скрипач играл все быстрее и быстрее, и Тафи, несмотря ни на что, оставался внутри сумасшедшего хоровода.

Но через какое-то время, — через несколько минут, как ему показалось, — ему удалось выбраться из заколдованного круга. И все сразу исчезло.

И Тафи отправился домой, но окрестности, такие знакомые прежде, показались ему очень странными. Появились дома и дороги, которых он прежде никогда не видел, а на месте скромной, хижины его отца стоял красивый каменный фермерский дом. А вместо бесплодной каменистой земли, к которой он привык с детства, его окружали возделанные поля.

— Да, — подумалось ему, — Это какие-то колдовские шутки, чтобы обмануть мои глаза. Не прошло и десяти минут, как я оказался в том кругу, а сейчас, когда я выбрался оттуда, они построили моему отцу новый дом! Надеюсь, по крайней мере, что он настоящий; во всяком случае пойду и погляжу.

Но он — увы! — не нашел в том доме ни отца, ни кого-либо из своих родных. Хуже того, фермер — хозяин дома — уверял его, что дом этот построил еще его прадед… Фермер сжалился над несчастным сумасшедшим, утверждавшим, что еще вчера здесь стоял дом его отца, и пригласил его к себе на кухню, чтобы тот смог поесть и отдохнуть.

Он сделал Тафи знак, чтобы тот следовал за ним, и направился в дом. Но шаги позади него становились все тише и тише, и он обернулся и похолодел от ужаса. Прямо у него на глазах несчастный Тафи быстро ссохся, а потом рассыпался и превратился в горсть золы…

Испуганный фермер побежал к жившей неподалеку ветхой старушке, и когда он рассказал ей обо всем, что случилось, старушка вспомнила, что ее дед рассказывал ей о том, как бесследно пропал сын сапожника, жившего когда-то очень давно на том месте, где ныне стоит дом фермера…

Конечно, две сказки, процитированные выше, не могут отразить все многообразие европейских представлений о Дивном Народе. И дело не только в бесконечном почти многообразии сказочных сюжетов, но и в том, что сумма традиционных европейских представлений о Дивном Народе далеко не исчерпывается сказочным материалом. Более того, сказки — в определенном смысле — вторичны, по крайней мере, по отношению к преданиям о реальных встречах с эльфами.

Конечно, — не будем уходить от трудного вопроса, — конечно, зафиксированные в последние два столетия описания встреч с представителями Дивного Народа вряд ли могут быть приняты как стопроцентные свидетельства с точки зрения современной науки. Возможно, здесь мы сталкиваемся с ситуацией, подобной ситуации с сообщениями о наблюдениях НЛО, из которых нынешние уфологи 7 выбрасывают «в корзину» 85—90% как ненадежные или заведомо фальсифицированные. Но это, в конечном итоге, не важно. Дело совсем не в этом. Старому Волшебству нет дела до наших, человеческих мерок лжи и истины, а значит, соотношение между ними не важно и для нас.

…Здесь и сейчас нам действительно нет смысла анализировать накопленный за последние полтора тысячелетия корпус сообщений и рассказов о встречах с эльфами на предмет истинности — тем более, что к настоящему моменту опубликовано уже немало исследований, чьи авторы занимались этим вопросом гораздо более планомерно и последовательно 8.

Послушаем, как описывал эльфов в начале нашего столетия в Ирландии один из тех, кому довелось свести с ними знакомство (из записей Эванса-Венца):

Это самые замечательные люди, которых я когда-либо видел. Они превосходят нас во всем… Среди них нет рабочих, а только военные-аристократы, благородные и знатные… Это народ, отличающийся и от нас, и от бесплотных существ. Их возможности потрясающи… Их взгляд обладает такой силой, что они, я думаю, могут видеть даже сквозь землю. Они обладают серебристым голосом, их говор сладок и быстр…

Они много путешествуют и, похожие на людей, могут повстречаться в толпе… Умных молодых людей, которые представляют для них интерес, они уводят к себе…

Довольно часто предания, сообщения о реальных случаях оказываются своего рода параллелями к повествованиям сказочным. Так, например, рассказ о трагической истории, произошедшей в окрестностях Нита (Уэльс), записанный примерно в 1825 году, действительно очень напоминает сказку о Тафи и Волшебном Круге:

Рис и Ллуэллин служили у фермера. Однажды ночью они возвращались домой, и Рис попросил своего друга остановиться и прислушаться — звучала какая-то музыка. Ллуэллин ничего не услышал, а Рис пустился в пляс… Он уговорил Ллуэллина идти вперед с лошадьми, пообещав вскоре догнать его. Однако Ллуэллин так в одиночку и добрался до дому. На следующий день его обвинили в убийстве Риса и посадили в тюрьму. Но один «опытный в делах эльфов» фермер догадался, что же произошло на самом деле. Собрались несколько человек — среди них и рассказчик этой истории — и отправились вместе с Ллуэллином на то место, где, по словам обвиняемого, исчез его спутник. Внезапно Ллуэллин закричал: «Тише! Я слышу музыку, я слышу мелодичные арфы!»

Все прислушались, но никто ничего не услышал. Одна нога Ллуэллина стояла на внешнем краю «волшебного кольца». Он предложил рассказчику поставить свою ногу на его, и тогда тот тоже услышал звуки арф и увидел маленьких человечков, танцевавших в кругу около шести метров в поперечнике. Затем каждый из пришедших проделал то же самое и тоже смог все это наблюдать. Среди танцевавших, маленьких эльфов оказался и Рис. Ллуэллин поймал Риса за одежду, когда тот оказался поблизости, и вытолкнул его за пределы круга. Рис тотчас спросил: «А где же лошади?» — а затем попросил разрешения закончить танец, который, как ему казалось, не продолжался и пяти минут. И никто не мог убедить его в том, что прошло уже так много времени. После этого происшествия Рис стал печальным, заболел и вскоре умер…

Любопытно, что не так уж редко описания встреч с Дивным Народом оказываются связанными с некими совершенно реальными предметами — подаренными эльфами или украденными у них. Классический пример истории последнего рода — случай с драгоценной чашей, долгое время хранившейся в сокровищницах королей Шотландии и Англии. История эта была записана британским хронистом XII века Вильямом Ньюбриджским; позднее она приводится в Guilielmi Heubrigensis Historia, sive Chronica Rerun Anglicarum — труде Томаса Кейтли. Рассказ Вильяма Ньюбриджского цитируется и в известном сборнике К. М. Бриггс 9. Приведем его и мы.

В провинции Дейри 10, не так далеко от места, где я родился, случилась чудесная вещь, о которой я знал, еще будучи мальчиком. В нескольких милях от побережья Восточного моря есть небольшой городок [...]. Некий крестьянин из этого городка отправился однажды навестить друга, жившего неподалеку. И вот, будучи немного навеселе, он возвращался домой, — а было уже довольно поздно, — как вдруг из могильного кургана, возвышавшегося чуть в стороне от дороги, не дальше, чем в четверти мили от города, — из этого кургана он вдруг услышал голоса поющих людей и звуки веселого пира. Он удивился, недоумевая, кто бы это мог в таком месте нарушить тишину мертвой ночи своим весельем, и решил выяснить это, подойдя поближе, увидев открытую дверь на склоне кургана, он поднялся к ней и заглянул внутрь; и там он увидел огромные светлые покои, полные людей — и мужчин, и женщин, которые возлежали на торжественном пиру. Один из пирующих заметил крестьянина в дверях и поднес ему чашу. Он принял чашу, но пить не стал; а, потихоньку вылив содержимое, прибрал ее к рукам и сам незаметно улизнул. Великое смятение началось, когда пирующие заметили, что незваный гость унес чашу; все бросились догонять его, но крестьянин-таки сумел скрыться и вернулся в город со своей добычей.

В конце концов эта чаша из неизвестного материала, необычного цвета и странной формы, была преподнесена Генриху Старшему, королю Англии, как очень ценный дар; затем она была подарена брату его королевы, Давиду, королю Шотландии, и некоторое время хранилась в шотландской сокровищнице. А несколько лет назад, как я слышал от одного очень известного и благородного человека, король шотландский Вильям подарил чашу Генриху II 11, когда тому захотелось на нее взглянуть…

* * *

Кто же такие эльфы, Дивные? Было бы очень сложно — да, вероятно, и не нужно — обсуждать здесь и сейчас вопрос об их «реальности». Гораздо интереснее другое — как они воспринимались изнутри древней европейской Традиции.

Совсем поздние представления об эльфах как о маленьких прелестных существах с крылышками, порхающих с цветочка на цветочек, можно даже не рассматривать — это в чистом виде плод литературной фантазии Нового Времени 12

Не выдерживают критики — с точки зрения Традиции — и позднесредневековые трактаты о магии, в которых эльфы описываются как стихийные духи воздуха, в одном ряду с саламандрами (огонь), ундинами (вода) и гномами (земля), — не существует ни одного древнего германского или кельтского источника, в котором эльфы рассматривались бы с этой точки зрения.

Зато в древних текстах (например, в английском «Беовульфе») есть указания — пусть краткие, в одну фразу — на то, что люди и эльфы происходят от одного корня. Это позволяет нам взглянуть на проблему совсем с другой стороны, — назовем ее, условно, «метаисторической».

Наиболее интересна в этом отношении ирландская традиция, имеющая, пожалуй, самый обширный корпус «метаисторических» текстов, связанных с Дивным Народом. В «Книге Захватов Ирландии» 13, одном из важнейших ирландских мифологических текстов, рассказывается о нескольких «волнах» заселения острова, сменявших одна другую. К одной из последних «волн» принадлежали те, кто нас интересуют — Племена Богини Дану, которых позднее ирландцы назовут сидами и будут относить к Дивному Народу. А к самой последней «волне» ирландская традиция относит «Сыновей Миля» — предков современных ирландцев.

Конечно, «Книга Захватов» посвящена только ирландской мифологической истории, однако, подобные представления о том, что Дивные являются представителями некоей более древней, чем наша, расы, можно, вероятно, встретить в любой, или почти любой, европейской традиции. Но — вернемся к Ирландии.

Вероятно, некоторое время люди и сиды жили бок о бок, — о том, что они находились некогда в достаточно тесном контакте, свидетельствует целый ряд древних текстов. Однако очень скоро что-то стало меняться, и вот тогда, — я повторюсь, мы следуем логике «метаистории», истории мифологической, — и вот тогда возник феномен волшебных холмов, который позднее повсеместно связывался с Дивным Народом. Дивные стали скрываться в холмах, и именно тогда, вероятно, обрели новое имя — Сокрытый Народ. Тенденция к расхождению двух рас усиливалась, и немалую роль в этом сыграло принятие людьми христианства. Целый ряд древнеирландских текстов повествует о том, как после крещения Ирландии св.Патриком стали опустевать волшебные холмы. Так, в списке XVII века сохранилась до нашего времени печальная «Повесть о судьбе детей Лера», рассказывающая о том, как вернувшиеся после долгой отлучки дети одного из правителей Дивных находят в родном холме лишь запустение. Дивные уходят в Волшебную Страну, быть может, возвращаясь туда, откуда некогда пришли…

ВСТУПИТЕЛЬНОЕ СЛОВО


Без сомнения, исландский язык входит в разряд наиболее сложных языков мира (и, увы, в разряд наименее изученных и оформленных). Кроме того, это единственный сохранившийся до наших дней практически без изменений живой язык, на котором говорили древние германцы больше тысячи лет назад. (Так, современный исландец без труда мог бы общаться с викингом VIII—XI вв.)

При переводе с исландского приходится преодолевать барьеры в виде специфических терминов описывающих исключительно исландские реалии. Практически вся топонимика Исландии переводима и склоняема. В этом переводе использованы ее формы в именительном падеже. Кроме того, параллельно даны, по возможности, все оригинальные формы исландской топонимики встречающейся в самих переводах 14. Это сделано для облегчения дальнейшей работы читателя с другими источниками. (К примеру, гораздо легче на стандартной карте найти столицу Исландии «Рейкьявик», чем ее перевод «Бухта Дымов». См.: М. Стеблин-Каменский, Исландские саги, БВЛ, М., 1973.) Более того, в других языках не существует столько оттенков слов «холм», «гора», «скала» и т. д., которые весьма распространены в исландской топонимике.

При простой фонетической передаче исландских географических названий корневые составляющие разделены дефисом (т. е. Рейнис-скала « Рябиновая-скала», Хельга-фелль-свэйт «Святой-горы-область», Пюркей «Свиной-остров», Лакс-ар-даль «Лососьей-реки-долина» и т. д.) 15.

До недавних времен не существовало единой фонетической системы для передачи на бумаге звуков исландской речи и, как следствие, на сей день существует не больше 3—4 словарей, где дано произношение исландских слов. Одна из причин этого то, что даже в самой Исландии, несмотря на ее скромные размеры, да и население которой в среднем не превышало 200 тысяч, одно и то же слово различно звучит в Западной, Южной, Северной и Восточной ее Четвертях. (Например, сочетание гласных hv- на западе и севере Исландии звучит как kv-, однако на юге и востоке эти два звука строго различают дабы не путать слова типа hverr «котел»/«гейзер» и kver «книжица», hvolum «киты» и kvolum «пытки». Таким образом, этот звук напоминает русское хв- или немецкое ach+w.) К счастью, в русской орфографии возможно передать частый в исландском «о умляут» (о = au) как ё. Но, к сожалению, нет способа различать е? — ? (звучит как в английском these) и ?orn (?urs) — ? (звучит как в английском theme) 16. Посему в этом переводе дан, так сказать, «усредненный» вариант исландской фонетики. Так, Guthmundur — это Гвюдмунд, а не «Гвюзм\'ундр» (??), но и не Гудмунд. Далее, в тексте употреблены традиционные в литературе формы таких слов как «тролль», «эльф» и т. д. В переводе Л.Горлиной и О. Вронской — это «трётль» и «аульв» 17, а А. Корсун использует в своем переводе «Старшей Эдды» усредненный вариант «альвы».

Этимологически слово «эльф» прямой родственник исландскому аульв(р): древневерхненемецкое Alp-, Alf-, Alb-; средневерхненемецкое alp, alb, мн. ч. elbe, elber; англосаксонское oelf, мн. ч. ylfe; древне(северное)-исландское alfr, мн. ч. alfar; среднеанглийское alfe, elfe, elf, мн. ч. alven, elven; современное английское elf, мн. ч. elves и т. д. Так же термин «эльфа» встречающийся в данном переводе — это «девушка/-женщина эльфо-народа». Он возник из древневерхненемецких форм (муж. p.) Alb, (жен. p.) Alba, шведских (муж. p.) alf (жен. p.) alfa 18.

Имя оксфордского профессора Толкина со ссылками на его работы постоянно встречается в примечаниях, т. к. его работы содержат в наиболее сжатой форме (как нигде в другом месте) результаты долгих исследований посвященных Сокрытому (эльфийскому) Народу и магии, хотя и встречаются в его работах не всегда в принятом научном оформлении.

Довольно примечательно то обстоятельство, что до сих пор в Исландии большая часть населения верит в существование Сокрытого Народа (т. е. эльфов), и в одной из теорий о его происхождении автор-исландец называет эльфов нашим старшим родом. Ту же самую идею можно обнаружить в работах профессора Толкина и в англо-кельтских мифологиях.

В заключение мне бы хотелось поблагодарить за неоценимую помощь, оказанную мне при создании этой книги, Эйнара Гюннара Пьетурссона (Doktor phil., Stofhun Arna Magnussonar a Islandi, Haskyli Island ), А. Смита (Berkeley University, USA), Хельге К.Фаускангера (Universitet i Bergen, Norway), Межбиблиотечный фонд Бостонской Публичной Библиотеки, Ю.Семёнову (Москва), Т. В. Кораблеву (Москва), и, особенно, С. Братуся (Northeastern University, USA) и Я. И. Кораблеву (Бостон-Москва).

Часть I. Наш старший род (об эльфах)



«…во время поездки в лесу король Дании повстречал эльфов»…

И молвила эльфийская владычица Галадриэль: «…Однако если вы преуспеете — наша сила уменьшится, красота Лотлориэна потускнеет, и безжалостное время сотрет его с лица земли.
И нам придется удалиться на крайний Запад; или же остаться и превратиться в простоватый народ — обитателей долин и пещер, чтобы медленно забывать свое прошлое и самим стать, наконец, забытыми во всепоглощающей круговерти Нового Мира».
Дж. Толкин. «Властелин Колец», т. I
«…В некоторых историях они сами [т.е., эльфы] действительно интересны. Большинство коротких фольклорных историй о таких происшествиях [как встречи людей с эльфами] имеют в народной традиции значение именно небольших обрывков «свидетельств» о Сокрытом Народе, разноцветных кусочков мозаики из векового панно Таинства относительно их самих и образа их существования».
Дж. Толкин. «О волшебных историях»

ГОРНОЕ ОЗЕРО ЭЛЬФОВ


Свидетельство это записал преподобный Йоун Тордарсон из Ёдкула

В горном местечке под названием Скёрд, что прямо между Скага-фьордом и округом Хуна-ватн, расположился хутор Сел-холар. Неподалеку от него есть дивное озеро Дьюпа-тьорн, в отражающих днем и ночью ледники бездонных водах которого исстари водилась самая разнообразная форель. Однако когда бы работники с Сел-холар ни опускали сети в это озеро — неизменно, на следующее утро обнаруживали они их высоко на берегу либо совершенно запутанными в единый клубок, или же немилосердно разорванными в клочья. И чем чаще опускали сети — тем чаще находили их по утру в таком плачевном виде.

Однажды, под конец лета, косили уже в течение нескольких дней местные жители траву на горе поблизости с Дьюпа-тьорном. И вот, просыпается как-то на рассвете девушка из числа косцов и выходит из своей палатки. Видит она вдруг пять лодок на позолоченной восточным солнцем поверхности озеpa, и в каждой сидит двое неизвестных — за исключением последней, в которой помещались трое, и была эта лодка самая большая.

Незнакомцы слаженно тянули невод, и был тот тяжел от обильного улова. Догадалась тогда девушка, что рыбаки эти, наверное, из Сокрытого Народа, и долго и пристально смотрела на таинственные лодки и эльфов в них. Но стоило ей лишь на миг отвлечься и бросить взгляд в сторону — пропали они совершенно и, как обычно, только прохладный утренний бриз волновал воды озера, да взошедшее солнце возвещало о продолжении сенокоса.


Краткое примечание

В Исландии люди верят, что эльфы очень хорошие рыбаки и мореходы. Благодаря своим «сокрытым» знаниям они намного превосходят в этих ремеслах обычных смертных. К примеру, еще в самом начале дня узнают они о приближении шторма, хотя безмятежный рассвет, казалось бы, предвещает чудесную погоду до сумерек. Рыбачат они и в озерах, и на море. Часто люди слышат всплески весел на воде и чужую речь, но не видят никого; иной раз раздается скрежет по гальке, словно вытягивают лодку на сушу. Некоторые даже видели их морские суда под парусом или скользящие по воде лодки; однако стоит таким свидетелям лишь на мгновенье бросить взгляд в сторону — тут же все видение исчезает. Когда люди слышат эльфийскую речь на берегах горных озер рано по весне, — это предвещает хорошие уловы. Часто на озерной глади бывают видны полоски недвижной воды, хотя все вокруг них покрыто рябью; люди верят, что это следы эльфийских лодок, отправляющихся на рыбный промысел.

ПОЗДНИЙ ВИЗИТ ЭЛЬФЫ


Из собрания свидетельств об истинности существования Сокрытого Народа, а то есть из «Книги о встречах людей с эльфами», составленной Олавом Свейнссоном с острова Пюрк-ей

Одного человека звали Арни. Он был бондом 19 на хуторе Ботн в горной области Хельга-фелль-свэйт. Был он человеком выдающимся и, по мнению людей, не только многознающим 20, но и вдобавок, как говаривали, на короткой ноге с эльфами. (И то не странно, ведь известно, что от занятий чародейством 21 до общения с ними рукой подать.)

Как-то летом завел Арни моду спать не в общем доме, но в одной из боковых пристроек с отдельным входом со двора. (Так, впрочем, бывало заведено тогда у многих бондов в Исландии.) Возьми да и случись тем же летом, в то время, когда не было его на хуторе, и не ждали его раньше, чем на следующий день, что приходят туда к вечеру путники и просят приютить их на ночь. В те времена о гостиницах или постоялых дворах еще и не слыхивали, а потому не принято было отказывать в гостеприимстве и ночлеге каким бы то ни было незнакомцам, — так впустили этих путников внутрь без вопросов. Их предводителя разместили в пристройке, где ночевал обычно Арни, и отдали в его распоряжение стоящую там постель.

Когда все стихло, и никого уж не было рядом, разделся этот человек и улегся в кровать. Тут неожиданно входит в пристройку некая молодица и, решив, что это Арни на своем обычном месте, поднимает одеяло и ложится с ним рядом. Но тотчас же вскакивает она в изумлении и со вскриком: «Ах! Так это вовсе не Арни мой тут!», — выбегает опрометью сквозь закрытую дверь, равно как и вошла она до того. Странник не обмолвился с ней ни словом.

– Обладала она мягкой плотью и не дух была, — рассказывал на следующее утро людям сей непрошеный свидетель, — и должна быть, по всему, одной из Сокрытого Народа.

(Говорили, что можно ему верить, ибо никогда не произносил он пустых слов или лжи.)


Краткое примечание

В этом рассказе присутствуют две основные идеи, связанные с «исландскими» эльфами. Первое — это мысль о прямой взаимосвязи магов с эльфами (причем один из родителей мага часто является эльфом — такое родство способствует проявлению у людей чародейских способностей). Этому очень много примеров. Самый древний — в «Саге о Хрольве Жердинке и его дружинниках» (записана около 1400 года), где рассказывается о колдунье Скюльд, дочери датского конунга и некой эльфы.

Со времен принятия христианства одни люди считали эльфов произошедшими от Адама и, следовательно, просто сокрытыми смертными; другие же полагали их духами, изгнанными из рая, но недостаточно провинившимися для того, чтобы быть низвергнутыми в ад. В «Позднем визите эльфы» (как и в нескольких других рассказах) очевидно, что эльфы и не духи (буквально «мягкие на ощупь») 22, в то же время они и не люди из плоти, так как способны, например, проходить сквозь закрытые двери. Самое раннее упоминание о такой их способности есть в «Norna-gests thattr» (в «Пряди о Норна-госте», саге XIV века), где говорится: «и кажется ночью конунгу — то ли эльф, то ли дух входит в дом, хотя и заперты были все двери. А после исчез он тем же путем через замкнутую дверь». Еще до недавнего времени ангелам (и духам) смертные мыслители пытались придать хоть какую-то материальность (парообразную, эфирную или огненную), — и с этой позиции можно было бы попробовать объяснить также и эльфов, объявив их просто духами, — однако, например, «Новая католическая энциклопедия» (одно из самых авторитетных изданий по подобным вопросам) утверждает, что «по своей природе ангелы состоят полностью из духа, и ни в коей мере не из какой бы то ни было материи — ни даже из утонченно эфирной, огненной или парообразной». Поэтому очевидно, что в случае с эльфами мы имеем дело, так сказать, с «полуматериальностью» — в согласии с идеями профессора Толкина о том, что даже невидимые и отчасти развоплощенные эльфы имеют, однако ж, телесную оболочку (предстающую сейчас глазам смертного весьма тускло и прерывисто), хотя бы и казались иным безо всякой плоти.

ЮНАЯ ЭЛЬФА ПО ИМЕНИ ИМА


Из рукописи Йоуна Сигурдссона со Ньёрдова залива, область Мюли, восток Исландии

Сына Гвюдмунда звали Йоун и жил он на мысу Беру-нес что в Рейда-фьорде, во времена, когда той областью правил Йоун Торлакссон. О самом сыне Гвюдмунда ходит невообразимое количество странных историй — рассказывают, например, что был он необычайно сведущ во многих вещах и занимался ворожбой и колдовством. (Хотя само по себе это не было редкостью в те дни.) Ничего не известно ни о его предках, не о потомках 23. Йоун вырос в Берунесе и, когда достаточно повзрослел, доверили ему пасти скот.

Говорят, что однажды был он с отарой в начале узкой долины на холме прямо над его хутором. Явилась ему некая юная дева и завела игривую беседу. Спросил он, как ее имя. Она же ответила — «Има», и сказала далее, что отец ее и мать владеют целым имением «вон там, где стоит холм». Была она необыкновенно мила с Йоуном и подробно поведала ему обо всех делах в доме своего отца. Между прочим обмолвилась она и о том, что отец ее владеет книгой, хранящей всякого рода сокрытые знания, и что многое можно узнать из нее, и непременно тот сделается «крафта-скальдом» 24, кто ее прочитает, и ничто уже не сможет тогда застать его врасплох.

– Не можешь ли ты добыть для меня эту тайную книгу? — спросил Йоун. — Очень хочется мне узнать что-нибудь из того.

– Ах! Это почти невозможно, — вздохнула Има, — ибо отец бережет ее как зеницу ока.

Но Йоун был очень настойчив и всеми правдами и неправдами понуждал проговорившуюся девушку достать ему чудную книгу, хотя бы на самое короткое время.

– Ну что ж, будь по-твоему, — согласилась она наконец, — ведь готова я на все, лишь бы заслужить твою любовь. Рискну я заполучить этот фолиант для тебя. Но — учти! — если узнает отец мой об этом, не жить мне более ни минуты.

После того пробыла она подле Йоуна до вечера, до тех пор, пока не погнал он отару домой.

На следующий день пришла она к нему с книгой, и была та воистину удивительна. По мнению людей знающих, происходила она из того редкого рода эльфийских книг, прочесть которые могли лишь обладающие даром духовиденья 25; для всех же прочих страницы ее навсегда оставались девственно чисты, будь то при ярком свете солнца, трепетном пламени свечи или лунном сиянии.

Просила Има Йоуна быть верным своему слову и условилась с ним, что вернется за отцовской книгой в конце двухнедельного срока. С готовностью обещал это Йоун, и всячески оказывал ей знаки внимания, и вообще вел себя с ней весьма благосклонно.

И вот, в назначенное время пришла к нему Има и попросила вернуть книгу, повторяя опять, что жизнь не только ее, но и его окажется под угрозой, если все вдруг откроется. Но Йоун лишь покачал головой и сказал, что, мол, теперь ему никак не обойтись без этой чудной книги, а значит, — никогда он с ней не расстанется. Дрожа, обвила руками Има его шею и зарыдала.

– Заклинаю, не предавай моего к тебе доверия! — умоляла она.

Но Йоун на это и бровью не повел.

– Не помогут тут тебе ни слезы, ни мольба, — равнодушно сказал он, — ибо все равно не намерен я оставаться без сокрытой в книге премудрости.

Замолчала Има. Поднимает затем она заплаканное лицо и, сверкнув вдруг очами, говорит:

– Скверно поступаешь ты сейчас, смертный! Ведь жизнь моя отныне на волоске!.. И все же не в силах я воздать тебе по делам твоим. Увы! Не преодолеть мне своего чувства.

Так оставила его она, печальна и гневна. И с тех пор зовут Имы-долом то место, где свиделись они дважды.

А через некое время после всех тех событий, зимой, не задолго до Рождества, снится Иону, будто бы в ночь является ему незнакомец, приветствует его и говорит, что пришел затем, чтобы предупредить о нависшей опасности.

– Советовал бы я тебе на Рождественскую ночь повнимательнее последить за имовой книгой, да и за своей головой в придачу, — молвит он, — ведь открылась сейчас правда, и пробил час возмездия. Отец Имы твердо решил покарать тебя. Нас будет четверо: хозяин с хозяйкой, Има и я. Предостерегаю я тебя об этом потому только, что самая жизнь не мила больше мне. Как и ты, был я когда-то рожден смертным, да попал против желания к этим эльфам 26 …Итак, слушай! Ближе к полуночи навестим мы твой хутор. Ты должен сидеть на возвышении в главной комнате и иметь острый тесак под рукой. Как только ты услышишь легкое прикосновение к двери — действуй быстро: беги в проход и убей первого, кого ты там увидишь, а затем всех остальных. Я постараюсь устроить сутолоку и встать перед тобой так, чтобы большинство их ударов досталось мне. Уверен я — выйдешь ты победителем из этой схватки. Выживу и я, хотя и буду изранен. Так не забудь поскорее избавить меня от мучений — не хочу я жить боле. Когда ты убьешь непрошеных гостей, выволоки всех долой с хутора, затем сожги их тела. И помни: следует тебе закончить все до рассвета!

На том незнакомец исчез, а Йоун проснулся.

В Рождественскую ночь ушел весь народ в церковь, Йоун же остался дома один. И затем произошло все именно так, как предсказал ему незнакомец из сна.

Йоун вспоминал эти события в драматическом вступлении к одной из своих баллад, где он говорит:

То ведомо было Создателю, что в тяжкой беде я был,
В тот миг, когда четверо кознями, коварные, нечистыми, нелюди
Осилить меня удумали.


Постскриптум переводчика

Чудная эта эльфийская книга, разумеется, осталась у Йоуна, откуда он и почерпнул, видимо, большую часть своей мудрости. Что стало с ней после его смерти?

Наверное, ее можно было бы обнаружить среди прочих магических сборников, рукописей по ворожбе и полных чар ветхих фолиантов в книгохранилище какого-нибудь монастыря, церкви или на крупном хуторе. И, скорее всего, там случился пожар (как бывало довольно часто в те времена)… Или же, что еще печальнее, книга эта могла попасть в руки какого-нибудь обыкновенного человека, и тот, не ломая понапрасну головы, почему она, хоть и полноценно оформленная снаружи, лишена по странности главной своей части — содержания, либо написал поверх «эльфо-рун» на чистых, как ему казалось, пергаментных страницах что-то свое, либо же употребил их в хозяйство: обернуть что-нибудь полезное. Могли эту книгу и попросту сжечь — из суеверного страха.

Впрочем, до сих пор исландские мудрецы нет-нет да и находят не учтенную ранее рукопись. Пример тому — «Сага о Хрольве Жердинке и его дружинниках».


Краткое примечание

В этом рассказе упоминаются таинственные книги эльфов. Йоун Гвюдмундссон Ученый пишет о них так: «Люди с даром духовиденья свидетельствуют, что внутри оформление их подобно старым рукописям иров (т. е. ирландцев), только с золотыми буквицами; и все там изумительных цветов, с изящной вязью и орнаментами внутри и снаружи» (Tithfordrif, 1644 г.). О том же говорит и шотландский священник Роберт Кирк в 1691 году, отмечая, что «эльфы имеют много прекрасных и забавных книг: одни странной, почти «наркотической» натуры, другие же головоломного содержания, подобного стилю розенкрейцеров». «К тому же, — добавляет Кирк, — женщины эльфо-народа шьют, ткут и вышивают необычайно изящно, и есть ли продукт их действий результат работы с земными материалами, или же это неосязаемое сплетение радуг, и просто фантастическая имитация обычных плодов долгих стараний смертных вышивальщиц — для понимания того недостаточно всех наших способов и чувств». (Как тут не вспомнить эльфийскую вышивальщицу Фириэль и ее фантастические гобелены из «Сильмариллиона» Толкина!)

Совершенно очевидно, что эльфы не являются душами умерших людей (как некоторые пытаются утверждать): Йоун из рассказа «Юная эльфа по имени Има», чтобы полностью завладеть волшебной книгой должен всех их убить ножом. Так же и смертный, его предупредивший, — он не живет в мире мертвых и, чтобы умереть, должен быть зарезан. (Сравните также с предыдущим примечанием о «полуматериальности» эльфов.) Известны в древней традиции случаи, когда эльфийских дев, обращали в смертных, что также отражено в работах Толкина (легенда о Лютиэнь и др.).

О похищенном смертном. Обычно людям нравится жить среди эльфов даже в нынешнем их положении (сравн. рассказ «О бедной девушке и Сокрытом Народе, живущем неподалеку от Йокулс-а»). Опять же очевидно, что эльфы не мертвые, так как люди могут присоединяться к ним (в их мире), будучи сами живы (т. е. эльфо-мир это не «загробный мир»)27. На Фарерских островах считают, что пропавшие без вести в горах люди по своей воле присоединились к Сокрытому Народу.

Если человек не духовидец и не имеет даже малого дара, чтобы увидеть, хотя бы мельком, Сокрытый Народ, то эльфы могут явиться к нему во сне. При этом смертный может спать и в сновидении видеть стоящего на самом деле рядом с ним эльфа или эльфу. Для обозначения этого явления существует специальный исландский термин leith-sla, означающий того, кто ведом во сне (в видении), созданном чужой волей.

ВНЕУРОЧНЫЙ ПЕРЕЕЗД ЭЛЬФОВ


Свидетельство с восточной стороны долины Мир-даль

В конце XVIII столетия жил на хуторе Хвамм в долине Мир-даль бонд по имени Йоун. Ко времени, когда произошли события, о которых говорится здесь, успел он уже обзавестись многочисленным потомством и был стар; рядом с ним из его семьи оставались тогда только жена и один сын.

К северо-востоку от йоунова Хутора-на-Хвамме простирается длинное и глубокое ущелье, которое так и зовется — Хваммова Балка, а к востоку, рядом же, гнездятся два хутора, известные как Гётур; прямо над ними нависает скальный выступ, имя которому среди простых людей было Гётова Бровь.

Однажды осенью, в хорошую погоду, когда опустился на землю вечер, и работники на хуторе Йоуна собирались ложиться спать, стоял он сам в дверях отдельной [от главного здания] пристройки. Подошла к нему жена и напомнила, что пришло время для сна. Но он, к ее удивлению, почти не обратил внимания на ее слова, только пробормотал что-то невнятное и даже головы не повернул в ее сторону, и неотрывно смотрел на восток — то ли на Гётур, то ли на какое-то место с ним поблизости.

Так, в конце концов, улеглись все спать, Йоун же словно прирос к земле и продолжал стоять и смотреть там же, в дверях, где ранее застала его жена. И ночь плавно отсчитывала свои часы до рассвета.

На следующее утро поведал Йоун, что в тот самый миг, когда он уж было собрался, как обычно, на покой, случилось ему вдруг взглянуть на восток на Гётур; и увидел он, что спускаются в сумерках с Гётовой Брови вниз двое незнакомцев, а между ними трепещет какое-то светлое пятно, — наверное, фонарь. Одежда их почти сливалась со скалами в синеве надвигающейся ночи. И направились они вглубь Хваммовой Балки.

Потом заметил он, как сразу вослед за ними появился на Гётовой Брови еще народ, и еще, и сначала были то небольшие группы, да становилось их все больше и больше; вот идут уже и мужчины, и женщины, кто-то ведет за руки детей, другие же влекут и несут поклажу: большие и малые узлы, а потом появился и скот, — словом, все, как при большом переезде. И все они двигались тем же путем, каким прошли первые двое. У некоторых идущих за ними тоже были в руках некие светильники и факела.

Подумал Йоун, что творится в ночи нечто диковинное и загадочное, и потому выждал, пока не прошла большая часть переезжающего народа — или же все они.

Зиму же, воспоследовавшую за той осенью, долго будут помнить люди в Исландии, ибо выдалась она обильной на необычайно лютые морозы, частые метели и, временами жизнь на хуторах замирала из-за плотного отвратительного месива дождя и снега, из-за чего всякая деятельность вне крова замирала совершенно. И все это пришло с юго-запада.

Такие внеурочные 28 переезды эльфов нередко люди встречали и раньше, однако, никто никогда не видел такого огромного стечения Сокрытого Народа в одном месте.

Позже, весной, Йоун (да и другие бонды) засвидетельствовали возвращение подобной процессии тем же путем. Некоторым это дало повод предположить, что Сокрытый Народ заранее предвидел свирепую зиму и именно поэтому переехал из Рейнис-скалы на северо-восток в Хваммовой Балки, где и нашел себе прибежище в скалах. Но наверняка известно лишь то, что эльфы действительно переезжали тогда, чему есть несколько свидетелей, хотя бы даже ни один из них и не мог с уверенностью утверждать, с чем именно это было связано.


Краткое примечание

В «Islenzkar Thjothsogur» встречается еще несколько описаний переездов эльфов, но в обычное для них время — под Новый Год. (Люди же в Исландии всегда переезжают в начале мая, и это называется «летняя смена жилья».) Одно из самых старых упоминаний подобных эльфийских процессий содержится в «Gupmundar saga gypa» (записана ок. XIII века): «То была Чудная Зима, ибо много странных вещей произошло тогда; два солнца были в небе одновременно, и люди видели, как эльфы и другой дивный народ проезжали вместе во множестве в Скага-фьорде». Возможно, также, что нечто подобное имеется в виду и в «Thithranda thattr» из сборника саг «Flat-eyjar-bok».

Здесь можно также коснуться вопроса о том, почему в средневековой Европе эльфов стали представлять «маленькими и крылатенькими». Внешне отличие эльфов от людей осмысливалось по-разному и — часто довольно — противоречиво. Какие они на самом деле ? Как дать понять читателю, слушателю, зрителю, что речь идет именно об эльфе, помимо простого прямого утверждения, что это так? Обычно, когда говорилось о «сверхъестественных существах», проще всего было изменить размер существ «обыкновенных» — уменьшить, например, людей (и получились карлики-гномы, dvergar), а из увеличенных людей возникли гиганты (тролли, турсы и т. д.).

Но эльфы? Как тут было поступить древним мыслителям, которые сами никогда их не видели, а нередко и не понимали, о ком, собственно, идет речь. Одни тогда просто выбрали способ уменьшить (правда, стало неясно, какая разница между эльфами и гномами — добавили первым крылья, уподобив их бабочкам). Другие — кельты, например, — напротив, увеличили их в росте (вспомним Племена богини Дану).

В более поздние времена в Исландии некоторые, за неимением «личных знакомств», пытались отличить эльфов если не ростом (больше или меньше обычного людского), то хотя бы такими мелочами, как отсутствие носового хряща между ноздрями или выемки между носом и верхней губой. И все же основными (по рассказам настоящих свидетелей) были почти всегда для эльфов эпитеты voen «на лицо прекрасные», frithr «красивые», undarlegr «дивные, странные, чудесные» и т.д. Профессор Толкин в своих книгах описывает эльфов всегда очень высокими, наделяет их слегка заостренными («листо-очерченными») ушами, необычайно сияющими глазами и т. д.

СЛУЧАЙ С ЖЕНЩИНОЙ С БРЭЙДА-ФОРДА


Свидетельство Сайбьёрна Эгильссона из Клипстадира

Возле Брэйда-форда в округе Эйдар жила некая женщина. Однажды поздним вечером вышла она из дому и любовалась лунным светом. И увидела она, как, откуда ни возьмись, появились две фигуры неких незнакомцев, быстро приближающиеся к ее хутору. Вдруг один из них резко вскинул правую руку и указал на нее пальцем. Тот час же нестерпимая боль пронзила ее левый глаз, так что непроизвольно закрыла она его ладонью; когда же взглянула опять на то место, где были незнакомцы, не увидела там никого.

Возвратилась затем эта женщина в дом. И когда очутилась она с холодка улицы в душном тепле спальной комнаты, боль настолько усилилась, что не смогла она забыться сном ни на минуту в течение всей долгой ночи. К утру же глаз совсем потемнел и распух.

Отправилась она к преподобному Гриму, — ибо Эйдар был его приходом, — и, с трудом добравшись к нему, жаловалась на свой необычный недуг. Говорила, что видела двоих из Сокрытого Народа тем глазом, который теперь болит. Тогда отвел ее Грим в церковь, освятил вино для причастий и окропил им больное место. Тотчас точно выдернули тупую иглу из онемевшего глаза женщины, опухоль пропала совершенно, и никогда более боль не возвращалась.


Краткое примечание

С приходом христианства в Исландию эльфов там стали делить на «язычников» и «христиан», т. е. на злых к людям и добрых. (И в XVI—XVII вв. даже разгорались ожесточенные споры об истинной природе и происхождении эльфов в свете христианских доктрин; см., напр., рукописи Йоуна Гвюдмундссона Ученого, трактаты против него Г. Эйнарссона «Hugras», А. Магнуссона «Gensvar» и статью обо всех них Эйнара Г. Пьетурссона «Huldukonur truthu a Trojumanna sogu».) Но, надо думать, отличие это существовало уже гораздо раньше. Одни эльфы были в союзе с богами Света асами, — alfar (позже Ljos-alfar, буквально «Светлые эльфы» или «Эльфы Света»), другие же — заодно с двергами-гномами, драугами и прочими из свиты тьмы — Dokk-alfar «Темные эльфы». Все это имеет широкое отражение в кельто-германской культуре, особенно у англосаксов. Толкин также разделяет эльфов (в своих книгах Quendi) на светлых и темных — «Саlа-quendi» и «Mori-quendi».

Здесь уместно напомнить эпизод из его книги «Хоббит», где непрошеные гости пытаются присоединиться к ночному пиршеству у костров лесных эльфов, но последние, оскорбленные внезапным вторжением чужаков, мгновенно расшвыривают свои костры и запорашивают им глаза пеплом, золой и маленькими угольями. И долго неудачливые самозванцы блуждают в темноте.

ИСТОРИЯ О БЕДНОЙ ДЕВУШКЕ И СОКРЫТОМ НАРОДЕ, ЖИВУЩЕМ НЕПОДАЛЕКУ ОТ ЙОКУЛС-А


Еще одно свидетельство Сайбьорна Эгильсона из Клипстадира

У реки Йокулс-а в окрестностях Борга-фьорда хозяйствовал на тамошнем хуторе один бонд. Как-то осенью прислали к нему на содержание бедную девочку-подростка, и в течение трех лет находилась она в его доме среди домочадцев, терпела со стороны хозяина всяческое притеснение: приходилось ей вечно выполнять тяжелую не по годам работу и постоянно жить впроголодь.

Однажды под Новый Год, когда пошел уж четвертый год ее пребывания там, собралась семья бонда со слугами в церковь до утра, но ей приказал хозяин вновь изрядно потрудиться, да позаботиться об овцах вечером. И опять не оставил он ей никакой еды.

И вот, выгнала она отару на скалистое плато, что было поблизости от их Хутора-на-Йокулс-а, а сама вернулась за сеном на двор. Тем временем поднялся ветер, и от его воя в ущельях тревожно стало на сердце у бедной девушки. Заторопилась она загнать овец обратно. Но по дороге к выгону, уже почти миновав небольшое подмерзшее болотце, что соседствовало со скалою, в которой, как полагали люди, жил Сокрытый Народ, встретила она вдруг высокого незнакомца. Отсоветовал ей незнакомец идти дальше, сказав, что вот-вот разразится нешуточный буран, и предложил укрытие на время опасности. Послушалась девушка встречного и отправилась с ним прямо в эльфо-скалу, а попавши внутрь, увидела там очень опрятное жилище, но не заметила никого, за исключением старой женщины, сидевшей на помосте в дальнем углу большого зала.

При виде замерзшей и голодной девушки, спустилась та вниз со своего помоста и куда-то ушла. Незнакомец же усадил страдалицу за стол, а чуть погодя вернулась старая женщина, неся в руках тарелку с горячим жареным мясом и маленькую деревянную чашку, наполненную до краев овсянкой. Перекрестилась сначала девушка, а затем принялась за еду. По окончании сей, сказочно богатой (как показалось девушке) трапезы, собрала старая женщина посуду с остатками и говорит укоризненным тоном:

– Вовсе не обязательно было крестить и еду, несчастное дитя 29.

Там, в тепле, провела девушка эту ночь. А снаружи до рассвета ветер был яростен и нес снег.

На следующее утро, вернувшись из церкви, отправился бонд с Хутора-на-Йокулс-а искать своих овец и обнаружил их в горах, жалобно блеющих и в плачевном состоянии. А под конец того же дня вернулась на хутор девушка; бонд же, как только ее завидел, стал черен лицом и принялся честить ее, а в наказание опять велел он не давать ей в тот вечер еды. Да и потом нечасто получала эта девушка что-нибудь съестное. Но несмотря на такое обращение, начала она прибавлять в весе и хорошеть. И никто не мог дознаться причины того.

Однажды заявился к ней в овчарню бонд и застал ее с жирным бараньим боком в руках. Разошелся тогда хозяин не на шутку и сорвал на ней свой гнев; назвал ее под конец даже воровкой. Тут в начале лета и исчезла она внезапно. Собрал местный священник всех прихожан и долго искали они пропавшую, но так и не нашли ни малейшего ее следа.

Много позже рассказывала одна женщина, что в бытность свою в местечке Бакки гостила она четыре раза в эльфо-скале, принимала роды у пропавшей, и была та весьма довольна своею жизнью среди эльфо-народа.


Краткое примечание

Самым сложным вопросом при описании эльфов в современных условиях является месторасположение их жилищ. Если раньше они все обитали в своем собственном мире Alf-heimar (Эльфо-мире), в отдалении от людей (см. Старшую и Младшую Эдды), то теперь большинство рассказчиков и исследователей пытается «определить их» в холмы, скалы или подальше, с глаз долой, прямиком под землю. Однако если пристальнее присмотреться к старым рассказам и вспомнить, что в камнях-то обычно жили карлики-гномы (dvergar), а вовсе не высокие эльфы, сразу же обнаруживаешь и здесь не такое единодушие, как ошибочно кажется сначала. Во-первых, в части свидетельств говорится о том, что Сокрытый Народ, в соответствии со своим именем, живет все-таки на скрытых (невидимых глазу простого смертного) хуторах или даже в замках. Или же, что эльфо-дома лишь кажутся человеку скалами и горами, тогда как духовидцы в состоянии распознать эти жилища (см. «Thorthr a Thrasta-stothum», «Syslu-manns-kona-n a Bustar-felli»), да и сами, к примеру, повозки эльфов, на которых они переезжают, могут представать глазам смертных камнями (см. «Flutningur alfa amp; helgihald» 30 ).

Существует даже целая наука, как непрошеным попасть к эльфам (откуда специальный исландский термин hol-gaungur «хождение к эльфам»). Основной инструмент при этом — магический жезл sproti (сделанный из тонкой китовой кости, окованной наполовину, за недостатком золота, медью). Если им ударить по скале (там, где духовидцы видят на самом деле двери вместо горной породы) и громко произнести некую чародейскую формулу — незамедлительно будешь ты впущен внутрь 31. Также сохранились в рукописях два исландских магических знака (galdra-stafir) — «Гапальдр» и «Гиннфакси», — каковые, будучи написаны вместе в одну строку, помогают «входить в холмы» к эльфам.

Естественно, что внутри эльфийских жилищ все диковинно (не как у людей). Одно из самых старых описаний такого жилища встречается в «Саге о Хрольве Пешеходе» (записана в XIV веке): «были [внутри] палаты прекрасные и чрезвычайно дивные на вид, и множество вещей там показались ему [Хрольву Пешеходу] странными».

Действие данного рассказа построено приблизительно по сценарию «золушка-падчерица, злые мачеха-отчим», — если бы ни присутствие эльфов. Это — первый пример свидетельства из категории «Сокрытый Народ помогает людям». Второй пример можно видеть в следующем тексте — в рассказе о «Скалистом Замке Грима».

СКАЛИСТЫЙ ЗАМОК ГРИМА


преподобный Паул Йоунссон из Хвамма записал сие со слов старожила из Скага

К северу от возделанных полей хутора Кета, что в области Скага, высится одинокая крутая скала; летом кое-где ее черные склоны покрывают серо-зеленые островки травы; часто слетаются на нее стаи белых шумных птиц. Имя этой скале, среди тамошних жителей — «Скалистый Замок Грима» 32, — и вот почему. Там, внутри, как полагают люди, исстари обитал Сокрытый Народ, и всегда, насколько известно, правил им эльф по имени Грим.

Старики из Скага, которых сейчас уж, нет в живых, рассказывали, что некогда жили в той скале четверо эльфов: двое мужеского и двое женского пола. И неизменно посещала поочередно одна их пара церковь в Кета, когда там служили обедню, другая же оставалась в то время дома.

Случился однажды неурожай в тех краях и погода была настолько жестка, что многим чудилось — вот она, страшная старуха со ржавой косой, потирает костлявые руки и готовится собирать свой обильный людской урожай с исландских полей зимнего Голода 33. И не зря. Угроза многих смертей была действительно велика.

Так вот, однажды, не впервой, лежал путь бонда из Кета мимо Гримова Замка. Вдруг, когда проходил он у самого подножия этой скалы, словно озарило его, — и он остановился и громко произнес такую магическую песнь 34 на древний лад:

Кита на берег пригони — от голода нас освободи,
Грим-из-горы, скорее!
Живых ведь созерцать милее?!


И тотчас раздался ответ из скалы:

Кит брошен будь на сушу!
Берите, бонды, его тушу!
Не умирай, Исландии народ,
К брегам Ке-санди избавление от голода плывет!


И на следующее утро океан швырнул на сушу крупного финвала, прямо под Кета-скалы, и так спасены были многие от жестокого рока.

Еще один скалистый Замок Грима находится далее, на горе на западной стороне долины Лаксардаль, а точнее, — на земле которая, называется Хавра-гиль. Камни там густо покрыты невысоким кустарником, необходимым для растопки и прочих домашних нужд 35. Но люди тех мест никогда не сломают ни веточки на эльфийской скале, ибо верят, что все там принадлежит Сокрытому Народу. И если какой-нибудь дерзкий сорви-голова осмелится поживиться за счет эльфов хотя бы упавшей сухой веткой — постигнет его за кражу возмездие: падеж или исчезновение домашнего скота, пожар или что-нибудь в этом же роде.


Краткое примечание

Этот рассказ дает нам еще один пример того, как эльфы бескорыстно помогают людям. Тут надобно заметить, что издревле в Скандинавии, а затем и в Исландии существовал обычай призывать эльфов на помощь — это, вероятно, и называлось alfa-blot. В тех местах, где, по мнению людей, жили эльфы, принос

Галина Бедненко
Боевая магия в исландских сагах

Боевая магия существовала, в том или ином качестве, наверное, во все времена. В любом незнакомом и опасном месте или непредсказуемом времени, тогда, когда невозможно рационально предсказать события, исход которых для него может быть жизненно важен, человек прибегал к приметам, развитию предчувствия, хранению оберегов и наконец, к магии. В современном мире это большей частью молитвы-обереги, а также различные воинские приметы. 

Религиозно-магическую роль в язычестве играло поклонение божествам, покровителям воинов. В христианском мире роль посредника между солдатами и безличным божеством (Бог - Отец) или божеством, отрицающим насилие (Бог - Сын, Иисус Христос) играет священник. 

Профессиональные военные дружины викингских времен, собственно, дружинники, а не ополчение были довольно замкнутыми группами, сосредоточенными на набегах, сражениях, войне, сокровищах, которые можно унести в руках и верной службе своему предводителю. Вдобавок ко всему, военная дружина изнутри обычно была спаяна побратимством, альтернативой главенствующим тогда родовым кровным связям. 

Порядки военной дружины несли отпечаток сугубо мужской эстетики. А военная магия была сугубо мужской магией. (То есть никаких ладанок с оберегающими молитвами, никаких щепочек от крестов, косточек от святых, никаких иконок с Богоматерью.) Целью воина - язычника было победить и захватить добычу, или умереть во славе. А не непременно выжить на радость матери, что обычно является целью современной воинской магии. Я не сторонница милитаристских идеалов, но это различие показывает разницу мужских и женских приоритетов. Причем, "мужских" и "женских" не только в человеческом смысле, а более общем, философском, "вейнингеровском" [1]. 

Ниже представлены отдельные принципы или понятия, связанные с военной магией. 
Боевые песни


Песни перед сражением во времена викингов исполняли обычно скальды. Это были старые песни, или специально приуроченные к нынешнему событию. Рефрен - стев такой боевой песни могли подпевать и остальные воины. 

А римский историк Тацит описывает боевые песни - заклинания, существовавшие еще у германцев: 

"Есть у них и такие заклятья, возглашением которых, называемым ими "бардит", они распаляют боевой пыл, и по его звучанию судят о том, каков будет исход предстоящей битвы; ведь они устрашают врага или, напротив, сами трепещут пред ним, смотря по тому, как звучит песнь их войска, причем принимают в расчет не только голоса воинов, сколько показали ли они себя единодушными в доблести. Стремятся же они больше всего к резкости звука и к попеременному нарастанию и затуханию гула и при этом ко ртам приближают щиты, дабы голоса, отразившись от них, набирались силы и обретали полнозвучность и мощь." (Тацит. О происхождении германцев. - СПб.: Наука: 1993. - с. 338.) 
Оружие предков


Безусловно, в скандинавском мире, отчетливо делившимся на "своих" и "чужих", наибольшее значение имело оружие, доставшееся от славных предков. Победы предков гарантировали "удачливость" этого оружия, и наоборот. Две интересные истории о мече предков рассказаны в "Саге о Греттире". Когда Греттир расстается со своей родней, отец провожает его совсем неласково, но мать отдает ему меч его предка Ёкуля. 

- Этим мечом владел еще Ёкуль, мой дед, и первые жители Озерной Долины, и он приносил им победу. Хочу я теперь отдать меч тебе. Пусть он тебе послужит!

С тех пор этот меч служил Греттиру верой и правдой. И помог даже в бою с "могильным жителем" - предком Торфинна, похороненным в кургане и не хотевшим отдавать свои сокровища. Но Греттир победил его и взял его меч, который тоже был большим сокровищем. Хотя Греттир и отдал этот меч тому, кто должен был владеть им по праву - наследнику "могильного жителя" - Торфинну, меч все равно вернулся к Греттиру, когда Торфинн подарил его ему. (Большее право на оружие получает тот, кто сумел им овладеть.) Все же в саге чаще упоминается меч Ёкуля - меч настоящих предков Греттира. Им Греттир, например, убил медведя. 
Словесный поединок во время боевого


Если боец был еще и скальдом, то у него оставался еще один способ произвести грозное впечатление на противника. Он мог выкрикивать пожелания и предрекания собственной победы, что могло подрывать уверенность в себе другого участника поединка. Также у скальда было больше шансов прославить себя при успешном исходе поединка. Потому что люди запоминали, кто и что сказал, и что вслед за этим случилось. 

Несомненно, такие предвещания собственной победы могли восприниматься как заклинания типа "Да будет так!". Самое интересное случалось, когда оба противника умели складывать стихи, и тогда случался параллельный словесный поединок во время боевого. 

В "Саге о Гисли" Гисли сражается со Скегги на острове Сакса. Меч Скегги назывался Пламя Битвы. Скегги попал мечом по щиту Гисли и сказал: 


Пламя Битвы поет, 
Тот-то потеха на Саксе! 
Гисли наносит ответный удар секирой и отсекает край щита и ноги Скегги, говоря: 
Рьяно огонь раны 
Рубит ныне Скегги. 

Скегги не стал больше биться и с тех пор ходил на деревянной ноге. А Гисли убил его позже, срубив голову. 
Побратимство


Основной альтернативой родовым связям, как уже было сказано, было побратимство воинов. Классический обряд побратимства описан в "Саге о Гисли": "Вот идут они на самую стрелку косы и вырезают длинный пласт дерна, так, что оба края его соединяются с землей, ставят под него копья с тайными знаками такой длины, что стоя как раз можно достать рукою до того места, где наконечник крепится к древку. Им… надо было… пройти под дерном. Потом они пускают себе кровь, так, что она течет, смешиваясь в землю, выкопанную из-под дерна, и перемешивают все это, кровь и землю. А потом опускаются все на колени и клянутся мстить друг за друга, как брат за брата, и призывают в свидетели всех богов." Здесь смешивается кровь и почва и призываются боги в свидетели. Это очень серьезная клятва. 

Дружинное побратимство могло иметь крайнее большое значение. В "Саге об Эгиле" конунг Херлауг, узнав, что Харальд Косматоволосый (это потом он стал Прекрасноволосым) идет на них с братом в поход, ушел в курган со своими одиннадцатью дружинниками. Уже три года насыпали этот курган по его приказу, они вошли туда и его засыпали. Почему они не стали биться с Харальдом - неясно. Что символически означала эта смерть - неизвестно. Однако, безусловно, это как-то связано с мужскими религиозно-магическими представлениями. 

Побратимство двух человек связывало их так, как если бы они были близкими родственниками. Их обычно хорошо знали в семьях обоих и относились соответственно. Часто даже дети и внуки побратимов учитывали в своих отношениях это побратимство. За побратима легко могли выдать замуж свою дочь, вне зависимости от возраста обоих, было бы желание товарища. В "Саге об Эгиле" рассказывается о побратимах Кари из Бердлы и Кведульве, а затем о Барде и Торольве. Бард, умирая от ран, завещал своему другу Торольву все свое наследство, наместнические права Барда, перешедшие к Торльву тут же подтвердил конунг. (Что было в обход других кровных наследников, не получивших себе прав и при жизни и завещании его отца.) Вдобавок Бард завещал своему побратиму и свою жену с сыном. И вдова Барда вышла замуж за Торольва. (Обычай, когда родной брат женится на вдове брата, или сестра на вдовце сестры, весьма распространен в традиционном обществе. Это помогает сохранить имущество и детей в роду. Такие порядки до недавних пор наблюдались в деревнях юга России и Украины.) 

Тем не менее, побратимство, судя по сагам, могло быть нарушено чаще, чем кровные братские узы. Одной из самых впечатляющих историй оказывается вражда Кьяртана, сына Олава Павлина и его побратима Болли из "Саги о людях из Лососьей Долины". Вначале Болли отнимает любимую женщину к Кьяртана, а затем по ее же наущению убивает его. И нарушение кровного побратимства (в том числе и среди богов) является одной из причин наступления Конца Мира. 
Берсерки и мужские военные союзы


Мужские военные союзы неслучайно связывают и с первой половой инициацией мальчиков - подростков. К этой традиции возводят даже праздничные йольские бесчинства ватаг молодых людей и подростков. Считают, что так разыгрывается людской аналог Дикой Охоты. Юноши в Норвегии ходили в масках от дома к дому, требуя жратвы и пива, а не получая таковых, брали силой. Также они в это время брали лошадей и скакали на них до изнеможения, временами нападая на неосторожных путников. Несмотря на то, что такой обычай был свойственен и славянам уже в христианское время, в этой связи есть свой смысл. Так, время праздника Йоль на Руси называлось "волчьими праздниками". Потому может быть некая связь между переряженными и бесчинствующими мужскими ватагами в начале января и мужскими военными союзами былых времен. 

В "Саге о Вёльсунгах", та часть сюжета, когда Сигмунд и его сын Синфьотли залезли в волчьи шкуры, а вылезти из них не смогли и так охотились и убивали людей в течение трех лет, и есть память о мужских военных союзах. Примечательно то, что в опере "Кольцо Нибелунгов" сам Один охотится со своим сыном Сигмундом в обличье волка. 

Обыкновенно, двенадцать берсерков в легендах окружают того или иного славного конунга. Будучи спаянными в дружину они были элитой войска, защищая вождя и добывая победу и удачу. И Один был их покровителем. "Один мог сделать так, что в бою его недруги становились слепыми или глухими или наполнялись ужасом, а их оружие ранило не больше, чем хворостинки, и его воины бросались в бой без кольчуги, ярились, как бешеные собаки или волки, кусали свои щиты, и были сильными, как медведи или быки. Они убивали людей, и ни огонь, ни железо не причиняли им вреда. Такие воины назывались берсерками". (Сага об Инглингах) 

Хотя само слово "берсерк" означает "медвежья шкура", их называли еще "волчьи шкуры". Возможно, потому что медведи, в отличие от волков, звери - одиночки. И именно волк у индоевропейцев символически связан с хищником, преследователем и жертвой, преследуемым преступником. Берсерки, описываемые в сагах, в большинстве своем преступники, разбойники, притесняющие мирных жителей, вызывающие на поединки мужей и отнимающие у них жен, а также землю. 

Как рассказывается в "Саге о Греттире": "Людям казалось большим непорядком, что разбойники и берсерки принуждали достойных людей к поединкам, покушаясь на их жен и добро, и не платили виры за тех, кто погибал от их руки. Многих так опозорили: кто поплатился добром, а кто и жизнью. Поэтому Эйрик ярл запретил все поединки в Норвегии и объявил вне закона всех грабителей и берсерков, творивших эти бесчинства. Называют двух братьев, которые были всех хуже. Одного звали Торир Брюхо, а другого Эгмунд Злой. Они были родом с Халогаланда, сильнее и выше ростом, чем прочие люди. Они были берсерками, и, впадая в ярость, никого не щадили. Они уводили мужних жен и дочерей и, продержав неделю или две у себя, отсылали назад. Где только они ни появлялись, всюду грабили и учиняли всякие другие бесчинства". Или в "Саге о Гисли": "Жил человек по имени Бьёрн Бледный. Он был берсерк. Он разъезжал по стране и вызывал на поединок всякого, кто ему не подчинялся. [...] Бьерн предлагает Ари на выбор: хочет, пусть бьется с ним на одном островке в Сурнадале - назывался островок Столбовым. - а не хочет, пусть отдает ему свою жену. Тот сразу же решил, что уж лучше биться, чем обоих, и себя и жену, позорить". 

Люди, наконец убивавшие злополучных берсерков становились героями. Но Один мог отомстить за убийство своих любимцев. В "Саге об Эгиле Одноруком и Асмунде убийце берсерков" (гл. 18) сообщается, что будто бы Один пронзил некогда Асмунда копьем. 

Берсерками называли как людей, впадающих в ярость в пылу битвы, так и мужчин, склонных к оборотничеству в волка или медведя. Потому берсерками могли считаться и люди, уже отошедшие от военных дел. Способность к оборотничеству - берсеркству могла передаваться по наследству. Так несколько очень сильных и склонных к буйству и другим измененным состояниям сознания людей поколений было в роду скальда Эгиля Скаллагримсона. "Про берсерков рассказывают, что пока они буйствовали, они были такими сильными, что их никто не мог одолеть, но как только буйство проходило, они становились слабее, чем бывали обычно". ("Сага об Эгиле") 

Предполагают, что изначально берсерки ходили в бой нагишом, без доспехов, прикрытые только медвежьей шкурой. Я сомневаюсь в этом, потому что медвежья шкура в качестве боевой одежды довольно неудобна. Да и сложно представить, чтобы воин ничем не прикрывал свой пах. Скорее всего, они все-таки были в штанах. Существует представление о том, что берсерки, чтобы привести себя в бешенство питались мухоморами. И это представление ошибочное, у него вполне себе современные корни. Да и эффект у мухоморов, как говорят, для реальной битвы неподходящий. Вдобавок, регулярное употребление грибов нарушает работу печени и вызывает энцефалопатию. 
Заколдованное (волшебное) оружие


В "Саге о Гисли" особым оружием является меч Серый Клинок. У этого меча есть свойство: он несет победу всякому, кто берет его в битву. Однако же, когда Гисли просит у владельца меча - раба Коля меч, а потом, не желая его отдавать, ударяет этим мечом Коля по голове, то Серый Клинок ломается. Но смерть в этом поединке настигает обоих. 

Затем осколки этого меча были перекованы другим Гисли - в копье, которое послужило убийству (в порядке мести), но и неожиданно жесткому решению тинга, в результате чего владелец копья был вынужден долго скитаться вне закона, пока не был убит. Так, и сам Серый Клинок и копье, в которое он был потом перекован как бы несут на себе печать Одина - зачинщика распрей. Обычно оружие, обладающее магическими или сакральными свойствами (или претендовавшее на это) имело свое имя. 

В "Саге о людях из Лососьей Долины" Торкель берет на время меч Скавнунг у человека по имени Эйд. Тот его предупреждает, что "такова природа этого меча, что солнце не должно освещать его рукоятку и что его нельзя обнажать в присутствии женщин. Если кто-нибудь будет ранен этим мечом, то рана не может зажить, если ее не коснуться чудодейственным камнем, который есть при мече". 

Однако Торкель успел лишь слегка ранить своего противника. И противник не стал драться, и они пошли вместе, вылечив рану, нанесенную мечом Скавнунг, тем самым камнем в рукоятке меча. Тотчас же прошла боль от раны и опухоль. Так колдовское оружие могло даже отдаваться на время. Здесь видны условия, при которых меч будет сохранять чудодейственность. Они довольно традиционны: до сих пор существуют или изготавливаются предметы, которые нельзя подставлять лучам солнца, а в наше время даже искусственного электрического света (исключение - свет от огня и лунный свет). То, что меч нельзя обнажать в присутствии женщин вряд ли говорит о том, что создатели меча заботились о женской безопасности. Скорее всего, предполагалось, что женщина может испортить своим взглядом или присутствием чудесные свойства оружия, как атрибута мужской магии. 

В "Саге о Ньяле" рассказывается о копье человека по имени Халльгрим. Это копье ему заколдовали и никакое оружие, кроме этого копья не может убить Халльгрима. Было у этого копья и еще одно свойство: если ему предстоит нанести смертельный удар, оно издает тонкий звон. Один из основных героев саги - Гуннар отнял это копье и убил им Халльгрима. Это копье появляется время от времени на протяжении всей саги и творит свое действо. 
Защита от оружия


Обычной защитой от оружия считалось то, что некоторые бойцы могли затупить оружие противника. Тогда мог помочь обман или сила другого рода. 

В "Саге о Гуннлауге Змеином Языке" Гуннлауг появился у конунга Адальрада в Англии, и стал его дружинником. Берсерк Торорм взял у Гуннлауга денег и отказался потом отдавать их. Спор решили выяснить на поединке. А конунг сказал Гуннлаугу: 

- Дело твое теперь плохо, потому что этот человек может сделать тупым любое оружие. Ты должен сделать, как я тебя научу, Гуннлауг. Вот тебе меч, который я подарю тебе. Сражайся им, а этому человеку покажи тот меч, что был у тебя раньше. 

Гуннлауг показал воину свой меч и тот на него посмотрел, сказав "не боюсь я этого меча". А сражаться начал Гуннлауг другим мечом. Берсерк Торорм не защищался, думая, что неуязвим. И Гуннлауг так его убил, добыв себе много славы. 

Здесь мы видим берсерка, который "может сделать тупым любое оружие", своим взглядом, или чем бы то ни было еще, возможно еще самой фразой. По крайней мере на внешнем уровне. Но его обманывают. Потому магия не срабатывает. Он защищался от одного меча, а бился противник - другим. 

В "Саге об Эгиле" тоже есть упоминание о противнике Эгиля - Атли, который сделал оружие тупым. Впрочем, ему это не помогло. Эгиль перегрыз ему горло. И сказал: 


Меч мой закаленный 
От щита отпрянул, - 
Атли Короткий сделал 
Сталь клинка тупою. 
Воина болтливого 
Сокрушил я все же, 
И не жаль зубов мне 
Для такой победы. 

Также без оружия он убил и жертвенного быка этого поединка - сломав ему шейные позвонки. 

В "Саге об Олаве сыне Трюггви" Аслака Лысого не брало никакое оружие. Но человек по имени Вигфусс схватил наковальню и кинул ее двумя руками. Она попала в голову Аслаку, острый ее конец пробил ему мозги и он умер. Так, даже если (это предположение, ведь прямо в саге этого не сказано) он был заколдован от непосредственного оружия, то оказался убит другим способом. Это распространенный легендарный мотив, впрочем, сплошь и рядом проявляющийся в жизни. 
"Шлем ужаса"


В Саге о Вёльсунгах и Речах Фафнира встречается "шлем устрашения" или шлем - страшило. 


16 
Шлем-страшило 
носил я всегда, 
на золоте лежа; 
всех сильнее 
себя я считал, 
с кем бы ни встретился". 

Сигурд сказал: 


17 
"Шлем-страшило 
не защитит 
в схватке смелых; 
в том убедится 
бившийся часто, 
что есть и сильнейшие". 

В современной литературе по северной магии есть знаки, называемые "шлемы ужаса" - графические заклинания, сейчас малопонятные, но используемые. В переведенной на русский язык литературе они есть в книге Э. Торссона "Северная магия" (Киев: "София": 1997. - с. 120 123). Там излагается современный взгляд на использование этого вида заклятий, которые называются "агисхьяльмы". 

О "шлеме устрашения" пишет и Леонид Кораблев [2] : Древнеисландское буквальное выражение "носить (на себе) Шлем Устрашения над (перед) кем-либо" обычно переводится как "запугать кого-либо". В более позднем исландском появилось выражение "иметь Шлем Устрашения в глазах" т. е. иметь магическую (внушающую благоговейный страх) силу глаз. В позднеисландской магии (15-19 вв.) существовал целый ряд подобных колдовских знаков объединенных названием "гальдраставы". 
"Боевые оковы"


Боевыми оковами назывались заклятья, будто связывающие противника по рукам и ногам. После этого человека легко можно было убить, ранить или взять в плен. Считалось, что "боевые оковы" могут наслать либо колдуны, либо валькирии - посланницы Одина, по его повелению. О "боевых оковах" пишет Леонид Кораблев [3] . Он упоминает, что имя одной из валькирий так и называлось "Боевые Оковы" и цитирует Йоуна Ученого, составлявшего в 1612 году поэму - экзорцизм против немертвых ("Второй экзорцизм против драугов со Снежных Вершин"), где упоминаются боевые оковы, которые следует набросить на демона. 
"Камень победы"


Камень победы - это камень, который приносит владельцу победу. Довольно подробно о нем рассказывает Леонид Кораблев [3] , цитируя древненорвежскую "Сагу о Тидреке из Берна". Приведу и я маленькую цитату оттуда: "В то время конунги владели камнем, у которого была сила даровать победу каждому, кто имел его при себе; и чаще все им пользовались витязи или те, кто попал в беду, или же те, кто причислял себя к героям". 

[1] См. Вейнингер Отто. Пол и Характер. 

[2] www.tiac.net/users/dandweth 

[3] Там же. 

[4] Там же.