Ани,, запомнила си. любим автор. тук липсва "Демон" на Лермонтов.
Восточная повесть
часть 1
Печальный Демон, дух изгнанья,
Летал над грешною землей,
И лучших дней воспоминанья Пред ним тесни лися толпой;
Он вспоминает те дни, «когда в жилище света блистал он, чистый херувим», когда он жаждал познанья, «когда он верил и любил», «не знал ни злобы, ни сомненья».
Давно отверженный блуждал
В пустыне мира без приюта;
Вослед за веком век бежал,
Как за минутою минута,
Однообразной чередой.
Ничтожной властвуя землей,
Он сеял зло без наслажденья.
Нигде искусству своему
Он не встречал сопротивленья —
И зло наскучило ему.
Демон пролетает над вершинами Кавказа, следует описание дикой природы, олицетворения жизни, ее красоты:
Под ним Казбек, как грань алмаза, Снегами вечными сиял,
И, глубоко внизу чернея,
Как трещина, жилище змея,
Вился излучистый Дарьял,
И Терек, прыгая, как львица
С косматой гривой на хребте
Ревел, — и горный зверь и птица, Кружась в лазурной высоте,
Глаголу вод его внимали;
И золотые облака
Из южных стран, издалека
Его на север провожали;
И скалы тесною толпой,
Таинственной дремоты полны,
Над ним склонялись головой,
Следя мелькающие волны;
И башни замков на скалах Смотрели грозно сквозь туманы —
У врат Кавказа на часах Сторожевые великаны!
И дик и чуден был вокруг
Весь божий мир; но гордый дух Презрительным окинул оком
Творенье бога своего,
И на челе его высоком
Не отразилось ничего.
Демон видит перед собой «роскошной Грузии долины», поля, залитые светом, реки,
Но, кроме зависти холодной,
Природы блеск не возбудил В груди изгнанника бесплодной Ни новых чувств, ни новых сил...
Далее рассказывается о старом князе Гудале, который в горах выстроил себе дом. По ступеням, спускающимся к реке,
Покрыта белою чадрой,
Княжна Тамара молодая
К Арагве ходит за водой.
Гудал сосватал дочь и готовится выдать замуж: «на пир он созвал всю семью».
Девушки, подруги Тамары, «проводя досуг», поют.
Они поют — и бубен свой
Берет невеста молодая.
И вот она, одной рукой
Кружа его над головой,
То вдруг помчится легче птицы,
То остановится, глядит —
И влажный взор ее блестит
Из-под завистливой ресницы;
То черной бровью поведет,
То вдруг наклонится немножко,
И по ковру скользит, плывет
Ее божественная ножка;
И улыбается она,
Веселья детского полна.
Но луч луны, по влаге зыбкой Слегка играющий порой,
Едва ль сравнится с той улыбкой,
Как жизнь, как молодость, живой.
В последний раз она плясала.
Увы! заутра ожидала Ее, наследницу Гудала,
Свободы резвую дитя,
Судьба печальная рабыни, Отчизна, чуждая поныне,
И незнакомая семья.
Пролетая над аулом, Демон видит танец:
И Демон видел... На мгновенье Неизъяснимое волненье
В себе почувствовал он вдруг.
Немой души его пустыню
Наполнил благодатный звук —
И вновь постигнул он святыню Любви, добра и красоты!..
И долго сладостной картиной
Он любовался — и мечты
О прежнем счастье цепью длинной, Как будто за звездой звезда,
Пред ним катилися тогда.
Тем временем жених, нагруженный дарами, спешит к аулу. «Он сам, властитель Синодала, ведет богатый караван».
И вот часовня на дороге...
Тут с давних лет почиет в боге Какой-то князь, теперь святой,
Убитый мстительной рукой.
С тех пор ра праздник иль на битву, Куда бы путник ни спешил,
Всегда усердную молитву
Он у часовни приносил;
И та молитва сберегала
От мусульманского кинжала.
Но презрел удалой жених
Обычай прадедов своих.
Его коварною мечтою
Лукавый Демон возмущал:
Он в мыслях, под ночною тьмою,
Уста невесты целовал...
На караван нападают, поднимается стрельба. Караван разграбляют. Великолепный скакун жениха, не раз спасавший его в битвах от смерти, выносит его и на этот раз.
Скакун лихой, ты господина Из боя вынес как стрела,
Но злая пуля осетина
Его во мраке догнала!
Конь с мертвым женихом приходит в аул. Гуд ал и его семья в горе.
Тамара рыдает, но в это время ей слышится
голос «нездешнии», который утешает ее, говорит, что ее жених теперь среди ангелов, а потому не стоит печалиться о его судьбе. Советует не горевать:
На воздушном океане,
Без руля и без ветрил,
Тихо плавают в тумане
Хоры стройные светил;
Средь полей необозримых
В небе ходят без следа Облаков неуловимых Волокнистые стада.
Час разлуки,час свиданья —
Им ни радость, ни печаль;
Им в грядущем нет желанья
И прошедшего не жаль.
В день томительный несчастья Ты об них лишь вспомяни;
Будь к земному без участья
И беспечна, как они!
Голос говорит, что с наступлением ночи будет прилетать к ней «и на шелковые ресницы сны золотые навевать...»
Тамара не понимает, что это за голос, но «мысль
ее он возмутил мечтой пророческой и странной»
Пришлец туманный и немой, Красой блистая неземной,
К ее склонился изголовью;
И взор его с такой любовью,
Так грустно на нее смотрел,
Как будто он об ней жалел.
То не был ангел-небожитель,
Ее божественный хранитель:
Венец из радужных лучей
Не украшал его кудрей.
То не был ада дух ужасный,
Порочный мученик — о нет!
Он был похож на вечер ясный:
Ни день, ни ночь, — ни мрак, ни свет!..
часть 2
Тамара упрашивает отца не пытаться выдать ее еще раз замуж, говорит, что ее «терзает дух
лукавый неотразимою мечтой», просит отправить ее в монастырь:
Я гибну, сжалься надо мной!
Отдай в священную обитель
Дочь безрассудную свою;
Там защитит меня спаситель,
Пред ним тоску мою пролью.
На свете нет уж мне веселья...
Святыни миром осеня,
Пусть примет сумрачная келья,
Как гроб, заранее меня...»
Тамару отвозят в монастырь, но в сердце ее ло- прежнему остается «беззаконная мечта»:
В часы торжественного пенья,
Знакомая, среди моленья,
Ей часто слышалася речь.
Под сводом сумрачного храма
Знакомый образ иногда
Скользил без звука и следа
В тумане легком фимиама;
Сиял он тихо, как звезда;
Манил и звал он... но — куда?..
Следует описание монастыря, расположенного уединенно в горах, окружающей природы, величественного Казбека, который виден из окна кельи. Однако Тамара чувствует себя в заточеньи, тоскует об образе, который ей являлся.
И целый день, вздыхая, ждет...
Ей кто-то шепчет; он придет!
Недаром сны ее ласкали,
Недаром он являлся ей,
С глазами, полными печали,
и чудной нежностью речей.
Уж много дней она томится,
Сама не зная почему;
Святым захочет ли молиться
А сердце молится ему,
Утомлена борьбой всегдашней, Склонится ли на ложе сна:
Подушка жжет, ей душно, страшно,
И вся, вскочив, дрожит она;
Пылают грудь ее и плечи,
Нет сил дышать, туман в очах,
Объятья жадно ищут встречи,
Лобзанья тают на устах...
Демон долго не решается пройти в святую обитель, был даже близок к тому, чтобы оставить свое намерение. Однако приблизившись к келье, видит, что затворница кого-то ждет. Она песню, которая рождает в сердце Демона любовь.
Тоску любви, ее волненье
Постигнул Демон в первый раз;
Он хочет в страхе удалиться...
Его крыло не шевелится!
И, чудо! из померкших глаз
Слеза тяжелая катится...
Поныне возле кельи той
Насквозь прожженный виден камень Слезою жаркою, как пламень, Нечеловеческой слезой!..
И входит он, любить готовый,
С душой, открытой для добра,
И мыслит он, что жизни новой
Пришла желанная пора.
Неясный трепет ожиданья,
Страх неизвестности немой,
Как будто в первое свиданье
Спознались с гордою душой.
Однако, входя, Демон видит перед собой «посланника рая, херувима, хранителя грешницы прекрасной», который загораживает ее крылом. От него исходит свет, и Демон «вместо сладкого привета» слышит «тягостный укор». Херувим заявляет, что его никто не звал, чтобы он уходил прочь от находящейся под его охраной Тамары.
Злой дух коварно усмехнулся; Зарделся ревностию взгляд:
И вновь в душе его проснулся Старинной ненависти яд.
«Она моя!—сказал он грозно,—
Оставь ее, она моя!
Явился ты, защитник, поздно,
И ей, как мне, ты не судья.
На Сердце, полное гордыни,
Я наложил печать мою;
Здесь больше нет твоей святыни, Здесь я владею и люблю!»
И Ангел грустными очами На жертву бедную взглянул И медленно, взмахнув крылами,
В эфире неба потонул.
Демон приходит к Тамаре, она спрашивает, . Демон отвечает:
Я тот, которому внимала Ты в полуночной тишине,
Чья мысль душе твоей шептала, Чью грусть ты смутно отгадала, Чей образ видела во сне.
Я тот, чей взор надежду губит;
Я тот, кого никто не любит;
Я бич рабов моих земных,
Я царь познанья и свободы,
Я враг небес, я зло природы,
И, видишь, — я у ног твоих!
Тебе принес я в умиленье Молитву тихую любви,
Земное первое мученье И слезы первые мои.
О! выслушай — из сожаленья! Меня добру и небесам Ты возвратить могла бы словом. Твоей любви святым покровом Одетый, я предстал бы там,
Как новый ангел в блеске новом;
О! только выслушай, молю, —
Я раб твой, — я тебя люблю!
Лишь только я тебя увидел —
И тайно вдруг возненавидел Бессмертие и власть мою.

Лермонтов