Марш начинается не в два часа, а в половине третьего. Эти полчаса люди тихо стоят на проезжей части и тротуаре Страстного бульвара. Холодно. В тишине я отчетливо слышу биение десятков красно-сине-белых полотнищ, поднятых над колонной на тонких флагштоках в голубое зимнее небо.

Вчера были мокрый снег, слякость под ногами, грязная распутица февраля. Сегодня день как чистый кристалл: от неба и до земли ясный воздух, синева, лед. И в этом вдруг распахнувшемся небе нет тарахтящего полицейского вертолета и следящих дронов, которые всегда были на прошлых маршах.

Люди стоят очень плотно и еще прибывают сзади, от рамок, поставленных в начале бульвара, где полицейские, помимо обычной проверки сумок, требуют у людей распахивать куртки и пальто. А рядом с рамками молодой человек, имеющий вид элегантного менеджера из хорошей компании, громко провозглашает раз в минуту: «Внимание! Работает камера хранения!». У его ног стоит огромный картонный ящик, куда можно класть вещи, которые не пропускает полиция.

Тихо стоят люди под треском флагов на холодном ветру, слушая ритмичный стук двух тибетских барабанов, и только в центре бульвара ревом взламывают тишину националисты под бело-желто-черными полотнищами. Впереди у них растяжка со словами «Свободу Дмитрию Демушкину!». Ходит перед их колонной парень в зеленой военно-полевой форме, в высоких шнурованных ботинках и с наброшенным на плечи черным флагом, на котором странный пацифик, пронзенный мечом. Другой, с маленьким мегафоном маскировочных пятнистых цветов, на боку которого написано «Орало командирское», кричит лозунги, но громче кричит их другой, с бородкой, у которого мегафона нет. Он невысок, весь наполнен энергией, он выпускает энергию через мощные легкие и помогает себе жестами рук, которыми словно зачерпывает пригоршни воды. И вот они кричат, через мегафон и без него: «Слава России! Россия будет свободной! Свободу узникам совести! Отменить два-восемь-два! Меняем Белова на Сердюкова! (А Демушкина на Медведева!, добавляет кто-то со смехом). Россия это Европа! Единая Европа от Москвы до Лиссабона!»

Марш трогается. Я люблю людей этих маршей, интеллигентную Москву всех возрастов и положений, в лыжных шапочках и капюшонах, в хиповых шапках с помпонами на шнурках и в пролетарских засаленных ушанках, эту прекрасную Москву, которая слезам не верит и сволочей не боится, вы ей слово, она вам три, демократическую Москву, которая помнит, как подох Сталин и лучше всех политтехнологов знает, что диктатуры смертны.
Идет эта Москва под российскими триколорами, под бело-зелено-красными флагами «Яблока», под ослепительно-желтыми флагами «Открытой России», под странным флагом либертарианцев, на котором змея и совет на нее не наступать, а также под голубыми флагами с желтым украинским трезубцем, идет и скандирует: «Прекратите репрессии в Крыму! Свободу украинским политзаключенным!» Выстраиваются в ряд во всю ширину проезжей части мальчики и девочки, каждый из которых держит картонку в цветах российского флага, пробитую пятью дырами от выстрелов в Немцова, а девушка в черной шапочке, из-под которой падают рыжие волосы, держит большой плакат: «Нет слов».

Висит на витрине приклеенный к ней лист с небрежно написанными словами, которые сочинил кто-то, хорошо слышащий русский язык. Там вопрос: «Дадину свобода дадена?»