Пожалуй, на Западе нет адекватных понятий для описания Китая. Когда-то биржи КНР получили название "рынок" за неимением лучшего: если не план, то рынок. Если не всюду, то хотя бы в Гонконге или в отдельных сферах жизни. Теперь ситуация выглядит иначе. Административные методы управления, от которых Пекин не готов отказаться, заставляют ставить слово «рынок» в кавычки. Но что использовать без кавычек? Тут к месту тезис прошлого века: капитализм – детище особой формы культуры, протестантизма. Тезис не бесспорный, но вводящий в анализ ценностный момент – в конце концов, в экономике действуют люди (а не калькуляторы). Politeka проанализировала, есть ли связь между конфуцианскими ценностями и экономической моделью Китая
Запад есть Запад, Восток есть Восток
Протестантизм вернул Европу на землю: святой Антоний с искушениями, Дон Кихот с подвигами, доктор Фауст с метафизикой записаны в безумцы – точнее, в безумцы от безделья. Новый герой ремесленник-буржуа совершает свой ежедневный подвиг в мастерской и конторе, он трудолюбив и бережлив. Перефразируя Маркса, Лютер пересадил магистрат в голову каждого. Теперь каждый сам ограничивает себя, отказывает себе в части потребления – накопляет и, главное, инвестирует. «Мирская аскеза» сделала накопление, без которого невозможен капитализм, добровольным и массовым.
Героем со времен Конфуция был чиновник, а подвигом – подготовка к экзаменам на чин. Средневековая повесть Китая прежде всего о юношах, которые ночи напролет сидят над книгами: они привязывают волосы к перекладине, и стоит голове склониться во сне, боль возвращает к учению. В голове каждого сидит учитель с розгой, но не ученый: мысль не улетает в неведомое, юноша заучивает наизусть то, что было известно до него. Такое здравомыслие без фантазий в XVIII веке снискало похвалу европейских просветителей. Китай был обществом «атеистов», без неистовства и горячей веры.
«Речные заводи» как зеркало китайской революции
Впрочем, похвалы звучали недолго: в XIX веке Европа критиковала Китай за «застой» и «консерватизм», а китайские кули (дешевая рабочая сила в колониях, вид «экспорта» Китая в XIX веке) стали символом приниженности и смирения. Между тем народные мятежи в Китае – национальный спорт. Китай бунтовал от Лю Бана – мятежного сельского старосты III-II веков до н.э., который в итоге основал династию Хань, — до Мао Цзэдуна, с которого началось безраздельное господство Коммунистической партии Китая.
В XIV веке Ши Най-Ань пишет роман о китайском бунте «Речные заводи», сопоставимый по объему с «Войной и миром». Его герои отважны, идут против «системы», защищают свою честь. К примеру, Линь Чун не отдает свою жену начальнику в обмен на должность и попадает в тюрьму. Поступки героев самостоятельны. Но только до тех пор, пока каждый действует в одиночку. Встреча – это установление иерархии: «младший брат», «старший брат». Встреча многих на горе Ляншаньбо – рождение империи, с повторением всех ритуалов и норм. В итоге лагерь разбойников Ляншаньбо уже неотличим от императорского двора. Кстати, в этом лагере первое место у чиновника – бывшего сельского писаря.
Простота, с какой китаец, едва вырвавшись из-под власти одной системы, отдает себя во власть другой, обнаруживает неготовность нести ответственность за себя длительное время. Если в голове ремесленника-протестанта весь магистрат, то в голове китайца только столоначальник, нуждающийся в директоре департамента. Столоначальник должен перед кем-то отчитаться. В том же Ляншаньбо звание «старшего брата» принимают не без пререканий и, вероятно, в этом не только кокетство и любовь к церемониям, но и страх ответственности.
С камнем в объятьях
Читать далее...