"Весь мир открыт. Чиста страница..." Поэзия Марины Косталевской
Евгений Рейн. О стихах Марины Косталевской
Марина Косталевская – прежде всего лирический поэт. Какова ее лирическая тема? Это тема – голос внезапности, переменчивости Судьбы, голос дыхания, перебиваемого внезапной дрожью. По стихам Марины Косталевской можно проследить, как созревает душа... Лучшие стихи Марины Косталевской зачастую близки к парадоксу, к оксюморону. Они – напоминание о том, что у всякой медали есть оборотная сторона...
Своими корнями стихи Марины Косталевской иногда уходят очень глубоко, нередко вызывают даже евангельские и ветхозаветные аллюзии. И именно оттуда, из бездонного исторического колодца и великой мифологии, происходит возвращение к себе...Однако в стихах Марины Косталевской можно найти аллюзии и к поэзии Серебряного века, и, в частности, к лирическому наследию Анны Ахматовой...
Давно кем-то сказано, что поэзия есть чувство собственной правоты. Эту истину полностью подтверждают стихи Марины Косталевской.
...
Весь мир открыт. Чиста страница.
Напоено мгновенье снова
желанием остановиться,
продлиться, перелиться в слово.
Еще не различимы звенья
и поступь звуков не ясна.
Еще лежит стихотворенье
песчинкой в раковине сна.
Но мановением руки,
уже скупым и суеверным,
отмечен поворот строки,
который отзовется первым.
...
Нам не дано ни знать, ни верить,
ни сомневаться, ни любить,
ни даже прошлое измерить,
ни даже настоящим жить.
И только есть одна надежда,
что мы придем когда-нибудь
к тому, кто нас увидел прежде,
чем начали мы этот путь.
...
Покамест длится ломкий путь,
мне очертанья память лепит —
в ладонь затылком утонуть,
услышать пальцев круглый лепет,
и слово, теплое от губ,
принять как первое причастье,
и вдруг поверить, что не лгут
о том, что называют счастьем.
...
Прости меня за то, что буду сниться,
свои узоры в твой кошмар вплетать,
свою улыбку на чужие лица
накладывать, как вечную печать.
За то, что пламя золотисто-рыжим,
растрепанным по ветру завитком
украдкой подберется к пальцам ближе
и обручит их ласковым кольцом.
И если тень причудливо отбросил
ночной фонарь, случайно сохраня
в изгибе линий мой неясный профиль, —
за это тоже не вини меня.
Твоей руки моим коснутся жестом
чужие пальцы. Буду я смелей —
и незаметно чей-то голос женский
сломаю интонацией своей.
За то прости, что в день, когда усталый
себя уверишь – сжалилась судьба,
я виноградной косточкой останусь
при поцелуе на твоих губах.
...
Я так хотела обмануться!
Непрочность снега не заметить
и только в декабре проснуться,
а может, позже, может, в лете.
Но утро выпало утратой
из моего календаря,
и вечер вычертил украдкой
мое начало с ноября.
И на свои места как будто
все возвратилось по прямой:
и вечер был, и было утро,
и день настанет. День седьмой.
...
Одиночество! Блаженная лужайка,
где жужжанье обнажает пчел,
где не от страстей, от солнца жарко,
где судьбе свободу предпочел.
Этих трав неповторимое терпенье,
мотылька прерывистая весть.
Здесь несет бесхитростный репейник
постоянства рыцарскую честь.
Расставание! Кратчайшая тропинка
до забвенья всех, кому под стать,
уведет меня от поединка,
чтобы вновь березу пролистать.
Чтобы лебедем на птичьей перекличке
отозваться слову моему,
чтобы знаком гордого отличья
обернуться горькому клейму.
Одиночество мне кроткий день пророчит.
Лишь бы леший не облапил сны,
моего пути не заморочил
на юру, где жмутся три сосны.
...
Симфония
Начал стебель партию кларнета,
а теперь звучит со всех сторон
в оркестровке солнечного света
нетерпеньем вызванный канон.
Лишь меня тропинка незаметно
подголоском в рощу увела,
как уже вступает тема ветра
трелью листьев на басу ствола.
Встала в гордой точности аллея —
окончанье фразы придержав,
прохожу звучаньем параллельным,
как внутри пассажа из октав.
Ветка тень отбросила косую,
перешла в минор, а я за ней,
и шагов ритмический рисунок
перебит синкопами корней.
Дирижер, бетховенский наследник,
облака пронзает медью дня,
чтобы взмахом палочки последним
сотворить, как заново, меня.
...
Я покорна наитьям, открытьям
под крылами распластанных строк,
перехлестом рифмованных нитей
начался обучения срок.
Остается принять, не пеняя,
этих звуков ласкающих власть,
на смиренье гордыню меняя,
поклониться, склониться, упасть.
Чтоб явило свое назначенье
то, что мнилось, как тягостный плен,
чтоб начать ритуал посвященья
немотой преклоненных колен.
