И РОЗЫ, РОЗЫ, РОЗЫ...










В моих садах - цветы, в твоих - печаль.
Приди ко мне прекрасною печалью,
Заворожи, как дымчатой вуалью,
Моих садов мучительную даль.

Ты - лепесток иранских белых роз,
Войди сюда, в сады моих томлений,
Чтоб не было порывистых движений,
Чтоб музыка была пластичных поз,

Чтоб пронеслось с уступа на уступ
Задумчивое имя Беатриче
И чтоб не хор менад, а хор девичий
Пел красоту твоих печальных губ.




Николай Гумилёв. Беатриче







Данте Габриэль Россетти. La Donna di Finestra. 1879

ИЮЛЬ. И ЛИЛИИ ЦВЕТУТ...











Соловьи монастырского сада,
Как и все на земле соловьи,
Говорят, что одна есть отрада
И что эта отрада - в любви...

И цветы монастырского луга
С лаской, свойственной только цветам,
Говорят, что одна есть заслуга:
Прикоснуться к любимым устам...

Монастырского леса озёра,
Переполненные голубым,
Говорят: нет лазурнее взора,
Как у тех, кто влюблён и любим...











Игорь Северянин. Все они говорят об одном. 1927

Мария Спартали Стиллман. Монастырские лилии. Без даты

ИЮЛЬ
















Где-то замирают голубые шумы
Ласкового моря в жаркой тишине.
Облака вздымились и плывут, как думы,
Золотые думы о грядущем дне.
В сердце умирают тёмные печали...
Что это - мгновений непрерывный звон,
Или то цикады тишину заткали
Золотым бряцаньем здесь со всех сторон?
Склон холма дымится серебром полынным,
Наклоняясь, блещут нити ковыля,
И открытым взором, страстным и невинным,
Смотрит прямо в небо знойная земля.












Поликсена Соловьёва. Утро. 1907

Джеймс Джозеф Жак Тиссо. Море. Июль. 1878

ЕЩЁ РАЗ О ЛЮБВИ. АДЕЛАИДА ГЕРЦЫК







Она пришла и ушла из моей жизни.
И я по-прежнему добр и весел,
Два раза она звонила у двери,
Два раза сидела среди этих кресел.
Она приходила такой неутолённой...
Глаза её с тревогой спрашивали...
И были слова мои мудро-примирённы,
Как у того, кому ничто не страшно.
Она смотрела на кусты сирени,
Из моего окна вся перегнулась,
Просила книг ей дать для чтенья
И забыла взять, когда я завернул их.
И вновь смотрела и ждала укора,
Сказала, что в Церкви молиться не может,
И ушла, унося тревогу взора
И какую-то странную правду Божью.

И я не сумел ей дать ответа.




Аделаида Герцык. 1912








Джон Эверетт Миллес. Да. 1877

ЕЩЁ РАЗ О ЛЮБВИ. СОФИЯ ПАРНОК










Он в тёмных пальцах тёмную держал,
Тяжёлую и сладостную розу.
По набережной к дому провожал
Нас Requiem суровый Берлиоза.

Под нами жёлтая рвалась река,
Как будто львиная металась грива...
И, подавая розу, льнёт тоскливо
К моей руке его рука.

Над мраморною лестницей, в саду,
Стелили тени плавные каштаны,
И слабо волновался на ходу
Лиловый шёлк торжественной сутаны...

И расстаёмся мы не потому ль
(Ах, был весь Рим в том профиле орлином!),
Что горьким вереском и острым тмином
В моей стране цветёт июль?




София Парнок. 1915







Борис Кустодиев. Портрет Р.И.Нотгафт. Фрагмент. 1909

ЕЩЁ РАЗ О ЛЮБВИ. СОФИЯ ПАРНОК









Этот вечер был тускло-палевый, -
Для меня был огненный он.
Этим вечером, как пожелали Вы,
Мы вошли в театр "Унион".

Помню руки, от счастья слабые,
Жилки - веточки синевы.
Чтоб коснуться руки не могла бы я,
Натянули перчатки Вы.

Ах, опять подошли так близко Вы,
И опять свернули с пути!
Стало ясно мне: как ни подыскивай,
Слова верного не найти.

Я сказала: "Во мраке карие
И чужие Ваши глаза..."
Вальс тянулся, и виды Швейцарии:
На горах турист и коза.

Улыбнулась, - Вы не ответили...
Человек не во всём ли прав!
И тихонько, чтоб Вы не заметили,
Я погладила Ваш рукав.




София Парнок. 1915 (?)

ЕЩЁ РАЗ О ЛЮБВИ. ЧЕРУБИНА ДЕ ГАБРИАК










Давно ты дал в порыве суеверном
Мне зеркало в оправе из свинца,
И призрак твоего лица
Я удержала в зеркале неверном.

И с этих пор, когда мне сердце жжёт
Тоска, как капли тёплой алой крови,
Я вижу в зеркале изогнутые брови
И бледный ненавистный рот.

Мне сладко видеть наши лица вместе
И знать, что в этот мёртвый час
Моя тоска твоих коснётся глаз
И вздрогнешь ты под острой лаской мести.





Черубина де Габриак (Елизавета Дмитриева). Зеркало. 1910









Георг Хендрик Брейтнер. Серьга. 1893

ЕЩЁ РАЗ О ЛЮБВИ. ЧЕРУБИНА ДЕ ГАБРИАК





Моя любовь - трагический сонет.
В ней властный строй сонетных повторений,
Разлук и встреч, и новых возвращений, -
Прибой судьбы из мрака прошлых лет.

Двух девушек незавершённый бред,
Порыв двух душ, мученье двух сомнений,
Двойной соблазн небесных искушений,
Но каждая сказала гордо: "Нет".

Вслед чётных строк нечётные терцеты
Пришли ко мне возвратной чередой,
Сонетный свод сомкнулся надо мной.

Повторены вопросы и ответы:
"Приемлешь жизнь? Пойдёшь за мною вслед?
Из рук моих причастье примешь?" - "Нет".




Черубина де Габриак (Елизавета Дмитриева). Сонет. 1910








Данте Габриэль Россетти. Беседка на лугу. 1871-1872

ЕЩЁ РАЗ О ЛЮБВИ. ЧЕРУБИНА ДЕ ГАБРИАК








Сияли облака, оттенка роз и чая,
Спустилась мягко шаль с усталого плеча
На влажный шёлк травы, склонившись у ключа,
Всю нить моей мечты до боли истончая,

Читала я одна, часов не замечая.
А солнце пламенем последнего луча
Огнисто-яркий сноп рубинов расточа,
Спустилось, заревом осенний день венчая.

И пела нежные и тонкие слова
Мне снова каждая поблекшая страница,
В тумане вечера воссоздавая лица
Тех, чьих венков уж нет, но чья любовь жива...

И для меня одной звучали в старом парке
Сонеты строгие Ронсара и Петрарки.




Черубина де Габриак (Елизавета Дмитриева). Сонет. 1909








Данте Габриэль Россетти. Дневная грёза. 1880

ГРАНИ СЕРЕБРЯНОГО ВЕКА. МИХАИЛ КУЗМИН


Ложится снег... Печаль во всей природе.
В моём же сердце при такой погоде
Иль в пору жарких и цветущих лет
Печаль всё о тебе, о мой корнет,
Чью прядь волос храню в своём комоде.
Так тягостно и грустно при народе,
Когда приедет скучный наш сосед!
Теперь надолго к нам дороги нет!
Ложится снег.
Ни смеха, ни прогулок нет в заводе,
Одна нижу я бисер на свободе:
Малиновый, зелёный, жёлтый цвет -
Твои цвета. Увидишь ли привет?
Быть может, ведь и там, в твоём походе
Ложится снег!

Я видела, как в круглой зале
Гуляли вы, рука с рукой;
Я слышала, что вы шептали,
Когда, конечно, вы не ждали,
Что мной нарушен ваш покой.
И в проходной, на геридоне,
Заметила я там письмо!
Когда вы были на балконе,
Луна взошла на небосклоне
И озарила вас в трюмо.
Мне всё понятно, всё понятно,
Себя надеждой я не льщу!..
Мои упрёки вам не внятны?
Я набелю румянца пятна
И ваш подарок возвращу.
О кошелёк, тебя целую;
ведь подарил тебя мне он!
Тобой ему и отомщу я:
Тебя снесу я в проходную
На тот же, тот же геридон!


Михаил Кузмин. Бисерные кошельки. 1912


Джон Эверетт Миллес. Чёрный брауншвейгский гусар. 1860

ГРАНИ СЕРЕБРЯНОГО ВЕКА. ДВОЙНИК









Окиньте беглым, мимолётным взглядом
Мою ладонь:
Здесь две судьбы, одна с другою рядом,
Двойной огонь.

Двух жизней линии проходят остро,
Здесь "да" и "нет", -
Вот мой ответ, прелестный Калиостро,
Вот мой ответ.

Блеснут ли мне спасительные дали,
Пойду ль ко дну, -
Одну судьбу мою вы разгадали,
Но лишь одну.



София Парнок. 1915





Борис Кустодиев. Портрет Н.И.Комаровской. 1925

ГРАНИ СЕРЕБРЯНОГО ВЕКА. ДВОЙНИК



Две их. Живут неразлучно.
Только меж ними разлад.
Любит одна свой беззвучный,
Мёртвый, осенний сад.
Там все мечты засыпают,
Взоры скользят, не узнав,
Слабые руки роняют
Стебли цветущих трав.
Солнце ль погасло так рано?
Бог ли во мне так велик? -
Любит другая обманы,
Жадный, текущий миг.
Сердце в ней бьётся тревогой:
Сколько тропинок в пути!
Хочется радостей много,
Только - их где найти?
"Лучше друг с другом расстаться!"
"Нет мне покоя с тобой!"
"Смерть и забвение снятся
Под золотою листвой!"
Вечер наступит унылый,
Грустной вернётся она.
"Как ты меня отпустила?"
"Это твоя вина!"
Вновь разойдутся и снова,
Снова влечёт их назад.
Но иногда они вместе
Спустятся в тихий сад.
Сядут под трепетной сенью,
В светлый глядят водоём,
И в голубом отраженьи
Им хорошо вдвоём.


Аделаида Герцык. Две во мне. 1911



Борисов-Мусатов. Водоём. Фрагмент. 1902

ГРАНИ СЕРЕБРЯНОГО ВЕКА. ДВОЙНИК


Есть на дне геральдических снов
Перерывы сверкающей ткани;
В глубине анфилад и дворцов,
На последней таинственной грани,
Повторяется сон между снов.
В нём всё смутно, но с жизнию схоже...
Вижу девушки бледной лицо, -
Как моё, но иное, - и то же,
И моё на мизинце кольцо.
Никогда среди грязных дворов,
Среди улиц глухого квартала,
Переулков и пыльных садов -
Никогда я ещё не бывала
В низких комнатах старых домов.
Но Она от томительных будней,
От слепых паутин вечеров -
Хочет только заснуть непробудней,
Чтоб уйти от неверных оков,
Горьких грёз и томительных будней.
Я так знаю черты её рук,
И, во время моих новолуний,
Обнимающий сердце испуг,
И походку крылатых вещуний,
И речей её вкрадчивый звук.
И моё на устах её имя,
Обо мне её скорбь и мечты,
И с печальной каймою листы,
Что она называет своими,
Затаили мои же мечты.
И мой дух её мукой волнуем...
Если б встретить её наяву
И сказать ей: "Мы обе тоскуем,
Как и ты, я вне жизни живу", -
И обжечь ей глаза поцелуем.


Черубина де Габриак (Елизавета Дмитриева). Двойник. 1910



Джон Уильям Уотерхаус. Святая Сесилия. Фрагмент. 1895

ЯДУ МНЕ, ЯДУ ... ЗМЕИНОГО









Глаз змеи, змеи извивы,
Пёстрых тканей переливы,
Небывалость знойных поз...
То бесстыдны, то стыдливы,
Поцелуев все отливы,
Сладкий запах белых роз...

Замиранье, обниманье,
Рук змеистых завиванье
И искусный трепет ног...
И искусное лобзанье,
Лёгкость близкого свиданья
И прощанье чрез порог.





Михаил Кузмин







Франц фон Штук. Грех. Около 1893

ГРАНИ СЕРЕБРЯНОГО ВЕКА. ОСИП МАНДЕЛЬШТАМ












Бессонница. Гомер. Тугие паруса.
Я список кораблей прочёл до середины:
Сей длинный выводок, сей поезд журавлиный,
Что над Элладою когда-то поднялся.

Как журавлиный клин в чужие рубежи, -
На головах царей божественная пена, -
Куда плывёте вы? Когда бы не Елена,
Что Троя вам одна, ахейские мужи?

И море, и Гомер - всё движется любовью.
Кого же слушать мне? И вот Гомер молчит,
И море чёрное, витийствуя, шумит
И с тяжким грохотом подходит к изголовью.




Осип Мандельштам. 1915








Джон Уильям Годвард. Классическая красота. 1909

ГРАНИ СЕРЕБРЯНОГО ВЕКА. ОСИП МАНДЕЛЬШТАМ


Золотистого мёда струя из бутылки текла
Так тягуче и долго, что молвить хозяйка успела:
"Здесь, в печальной Тавриде, куда нас судьба занесла,
Мы совсем не скучаем", - и через плечо поглядела.

Всюду Бахусу службы, как будто на свете одни
Сторожа и собаки, - идёшь - никого не заметишь.
Как тяжёлые бочки, спокойные катятся дни,
Далеко в шалаше голоса - не поймёшь, не ответишь.

После чаю мы вышли в огромный коричневый сад,
Как ресницы - на окнах опущены тёмные шторы.
Мимо белых колонн мы пошли посмотреть виноград,
Где воздушным стеклом обливаются сонные горы.

Я сказал: "Виноград, как старинная битва, живёт,
Где курчавые всадники бьются в кудрявом порядке,
В каменистой Тавриде наука Эллады, - и вот
Золотых десятин благородные, ржавые грядки".

Ну а в комнате белой как прялка стоит тишина.
Пахнет уксусом, краской и свежим вином из подвала.
Помнишь, в греческом доме: любимая всеми жена, -
Не Елена, другая, - как долго она вышивала?

Золотое руно, где же ты, золотое руно?
Всю дорогу шумели морские тяжёлые волны,
И, покинув корабль, натрудивший в морях полотно,
Одиссей возвратился, пространством и временем полный.


Осип Мандельштам. 1917



Симеон Соломон. Бахус. 1868

ГРАНИ СЕРЕБРЯНОГО ВЕКА. ОСИП МАНДЕЛЬШТАМ








Возьми на радость из моих ладоней
Немного солнца и немного мёда,
Как нам велели пчёлы Персефоны.

Не отвязать неприкреплённой лодки,
Не услыхать в меха обутой тени,
Не превозмочь в дремучей жизни страха.

Нам остаются только поцелуи,
Мохнатые, как маленькие пчёлы,
Что умирают, вылетев из улья.

Они шуршат в прозрачных дебрях ночи,
Их родина - дремучий лес Тайгета,
Из пища - время, медуница, мята.

Возьми ж на радость дикий мой подарок,
Невзрачное сухое ожерелье
Из мёртвых пчёл, мёд превративших в солнце.




Осип Мандельштам. 1920






Данте Габриэль Россетти. Прозерпина. 1877

ГРАНИ СЕРЕБРЯНОГО ВЕКА. НИКОЛАЙ ГУМИЛЁВ












Пощади, не довольно ли жалящей боли,
Тёмной пытки отчаянья, пытки стыда!
Я оставил соблазн роковых своеволий,
Усмирённый, покорный, я твой навсегда.

Слишком долго мы были затеряны в безднах,
Волны-звери, подняв свой мерцающий горб,
Нас крутили и били в объятьях железных
И бросали на скалы, где пряталась скорбь.

Но теперь, словно белые кони от битвы,
Улетают клочки грозовых облаков.
Если хочешь, мы выйдем для общей молитвы
На хрустящий песок золотых островов.




Николай Гумилёв. Беатриче







Данте Габриэль Россетти. Пия де Толомеи. 1868

ГРАНИ СЕРЕБРЯНОГО ВЕКА. НИКОЛАЙ ГУМИЛЁВ












Я не буду тебя проклинать,
Я печален печалью разлуки,
Но хочу и теперь целовать
Я твои уводящие руки.

Всё свершилось, о чём я мечтал
Ещё мальчиком странно-влюблённым,
Я увидел блестящий кинжал
В этим милых руках обнажённых.

Ты подаришь мне смертную дрожь,
А не бледную дрожь сладострастья
И меня навсегда уведёшь
К островам совершенного счастья.





Николай Гумилёв. Беатриче








Данте Габриэль Россеттти. Сирийская Астарта. 1877

ГРАНИ СЕРЕБРЯНОГО ВЕКА. НИКОЛАЙ ГУМИЛЁВ




Я знаю женщину: молчанье,
Усталость горькая от слов
Живёт в таинственном мерцанье
Её расширенных зрачков.

Её душа открыта жадно
Лишь медной музыке стиха,
Пред жизнью дольней и отрадной
Высокомерна и глуха.

Неслышный и неторопливый
Так странно плавен шаг её,
Назвать нельзя её красивой,
Но в ней всё счастие моё.

Когда я жажду своеволий
И смел и горд - я к ней иду
Учиться мудрой сладкой боли
В её истоме и бреду.

Она светла в часы томлений
И держит молнии в руке,
И чётки сны её, как тени
На райском огненном песке.



Николай Гумилёв. Она





Данте Габриэль Россетти. La Donna della Fiamma. 1870