...Накануне Нового 1971 года я получила от Рубцова длиннющую поздравительную письмо-телеграмму. Она начиналась так: «Прощай старый год! Поздравляю Новым годом и т. д. » Я прочитала телеграмму, но тут подбежали и стали заглядывать мне через плечо мои любопытствующие домашние. Я скомкала ее и бросила в топящуюся печку.

        В ночь со 2-го па 3 января, как раз на день рождения Рубцова, мне приснился странный сон. Будто бы я понесла на ручей полоскать белье. А ручей течет в берегах, где нет ни одной зеленой травинки, только серая однообразная галька, да коричневые камни. А струйки ручья то сходятся, то расходятся, образуя островки. Я стала полоскать, а вода все мутится и мутится. Так я ходила то вверх, то вниз по ручью и не находила места, где бы выполоскать белье. Везде мутилась вода. Вдруг я увидела на другом берегу ручья новый белый дом. Еще мгновенье, и я стояла лицом вплотную к стене этого дома.

        — Чей это дом? - спросила я.

        Глубокий торжественный голос отвечал мне:

        — Это дом Николая Рубцова.

        Вдруг в стене этого дома прямо передо мной начал зиять черный провал, будто из стены вынули бревно. Еще мгновенье, и какой-то вихрь подхватил меня и метнул в этот лом через черный провал. Сразу же, оказавшись в ломе, я увидела женщину, входящую через дверь: светлые волосы, светлые сероголубые глаза, рослая (потом, как только придет ко мне на свиданье мой адвокат Л. П. Федорова, я наяву увижу женщину из своего сна). Я посмотрела на нее и отвернулась, вообще повернулась к ней спиной. Пол в доме был грязный: опилки, окурки, плевки. Я сказала с укором:

        — Коля, как нехорошо! И в этом доме у тебя тоже грязно!

        Но Коли в доме не было или он был невидим. Мне никто ничего не ответил. Вдруг снова вихрь подхватил меня и вынес обратно из дома через тот же провал. И тут я проснулась.

        Предчувствие надвигающейся беды с новой силой охватило меня. Я знала еще с детства, по рассказам своих бабушек, что видеть во сне новый белый дом — это гроб, домовище, как они называли. Утром за завтраком я сказала своим родителям:

        — Видела сон. Коля должен умереть. 

В тот же день, 3 января, я получила от Рубцова телеграмму, подобную сигналу СОС: «Люда что ты делаешь немедленно приезжай». Ехать мне не хотелось и не ехать было нельзя. Дома мне сказали: «Забери вещи и приезжай домой». С прощальным чувством я покинула дом.

        8 января прямо с поезда пошла к Рубцову. Он открыл мне дверь и заплакал. Я увидела его трясущегося, услышала мерзкий запах водки. Кругом была грязь. Свалка на столе, на постели среди смятых грязных простынь, сбитый к самой стене ком моего белья: сорочки, блузка и  даже сарафан. Смутная догадка коснулась моего сознания, но я ужаснулась: «Не может быть!» Однако спросила:

        — Коля, а белье мое почему тут?  

        Низким грудным голосом он ответил сквозь слезы, медленно выговаривая слова: 

        — Люда, но... тебя же не было, а сорочки сохраняют ... запах твоего тела.

        Смутная догадка подтвердилась. Где-то в подсознанье родилось ясное и ужасное в своей правде ощущение: я обречена! 

        Я обречена, потому что мне с ним не расстаться, я не могу его бросить. Это равносильно тому, как если бы бросить больного ребенка. Бросить его, это, значит, оторвать его от себя с клочьями кожи, с кусками мяса, с кровью сердца.

        Эта его животная тоска по мне ужаснула меня и окончательно утвердила во мне светлое прощальное чувство смирения. Я села на диван и, не стесняясь Рубцова, беззвучно заплакала. Он ткнулся лицом мне в колени, обнимая мои ноги, и все его худенькое тело мелко дрожало сдерживаемых рыданий. Никогда еще не было у нас так, чтобы мы плакали сразу оба. Тут мы плакали, не стесняясь друг друга. Плакали от горя, от невозможности счастья, и наша встреча была похожа на прощанье.

        Я сказала ему:

        — Коля, дорогой, я буду с тобой! Мы будем с тобой всегда вместе, мы не расстанемся... Все будет так, как ты захочешь.

        — Люда, милая, я не могу без тебя! Только ты можешь меня спасти! Я клянусь тебе в последний раз — не буду пить! Нам нужно сходить в ЗАГС. Пойдем в ЗАГС, пойдем завтра же!

        — Да, да. Мы пойдем в ЗАГС. Все будет так, как хочешь ты, я обещаю тебе...

Мы лежали с ним рядом, и я рассказала ему до мельчайших подробностей свой сон. Ждала, что он скажет. Он не произнес ни слова, ни звука. После затянувшегося молчания заговорил совершенно о другом. Потом прочитал мне свое новое стихотворение. Оно начиналось строчкой: «Когда приносим женщине страданья...»

        Как любое прекрасное стихотворение, его нельзя пересказать. Но одну мысль я уловила в нем: женщина должна быть терпеливой, если мужчина ей приносит страданья. Она должна его прощать. Истинная женственность в покорности и терпении.

        Я слышала это стихотворение один-единственный раз. Записано ли оно было на бумаге, не знаю. Скорей всего — нет. Значит, он унес его с собой.

        Десять дней мы жили с Рубцовым, как двое возлюбленных, обреченных на казнь.

        Мы прощались...

        Над нами пели прощальные хоры, я слышала их торжественные, скорбные звуки, от которых мурашки ползли по коже. Почему-то мне вспоминалось детство: нежная зелень берез, запах сена в телегах, ржанье лошадей, духмяные земляничные поляны, звон комаров в теплые вечера, солнечные блики в траве, сонное душистое тепло повети и хруст травы па зубах нашей Буренки, жужжание пчел в клеверах... Все это называлось счастье, мое золотое счастье земного бытия, и все это удалялось от меня с каждым новым днем, с каждым часом.

        О чем бы мы ни начинали разговор, он сводился к одному: к разговорам о смерти. Смерть заглядывала в окна, смерть стояла на пороге, смерть витала в воздухе. Смерть, смерть...

        ...Эти десять дней Рубцов совершенно не пил. У него появился хороший аппетит, он окреп физически. Был ровен и ласков со мной. У меня появилась робкая надежда, что, может быть, еще все как-то образуется. Однако, мы оба знали что-то такое, о чем лучше было не говорить. Это было томительное предгрозовое затишье.

 

 

...9 января утром я нашла бумажку о разводе, … в ЗАГС пошли уже почти в потемках. Нам назначили день регистрации брака 19 февраля — целых 40 дней! До катастрофы оставалось только 10. 

 

 

 ...Часа через два Рубцов и трое из журналистов приехали к нам уже хмельные и еще с бутылками вина. В этот вечер Рубцов играл на гармошке и пел свое стихотворение-песню «Над вечным покоем». Николай Задумкин имел неосторожность поцеловать любезно мою руку.

        — Почему ты целуешь руку моей жене?! — ревниво вскричал Рубцов.

        Все уже были пьяны, еле держались на ногах. Рубцов рассвирепел, что-то кричал, размахивал руками.  Одного за другим Рубцов прогнал всех. Оставался еще Альберт Третьяков. С ним они допили последнюю бутылку, пьяно поспорили.

        Рубцов кричал:

        — Я первый поэт! 

        Третьяков оспаривал:

        — Нет, ты не первый!

        Можно ли передать весь тот пьяный бред, который исходил от них? Слова-восклицания, косноязычные споры, усиленная жестикуляция... Рубцов был возбужден до предела, и я боялась с ним оставаться одна.

        — Вот сейчас уйдет Третьяков, и он накинется на меня, — тревожно думала я.

         Где-то в 11 вечера Рубцов проводил Третьякова до лестницы.

        

        ...Рубцов возвратился в комнату, мы остались одни. Истекали последние часы. Всю ночь Рубцов буйствовал с небольшими короткими передышками. Я замкнулась в себе, гордыня обуяла меня. Я отчужденно, с нарастающим раздражением смотрела на мечущегося Рубцова, слушала его крик и впервые ощущала в себе пустоту. Это была пустота рухнувших надежд.

        — Какой брак?! С этим пьянчужкой?! Его не может быть!

        — Гадина! Что тебе Задумкин?! — кричал Рубцов. — Он всего лишь журналистик, а я поэт!  Я поэт! Он уже давно пришел домой и спит со своей женой и о тебе не вспоминает!

        В эту ночь я ничего не отвечала Рубцову, не хотелось отвечать на какую-то пьяную блажь. Я устала.

        Рубцов допил из стакана остатки вина и швырнул стакан в стену над моей головой. Просыпались осколки на постель и вокруг. Я молча собрала их на совок, встряхнула постель, перевернула подушки.

Где-то в четвертом часу я попыталась его уложить спать. Ничего не получилось. Он вырывался, брыкался, пнул меня в грудь. Я была, как до предела растянутая пружина, еще усилие, и пружина лопнет. Нельзя без конца попирать человеческое достоинство, в конце концов человек восстает! Нервное напряжение достигло своего апогея вместе с чувством обреченности, безысходности. Я подумала — вот сегодня он уедет в Москву, и я покончу с собой. Пусть он раскается, пусть поплачет, почувствует себя виноватым!

        И вдруг он, всю ночь глумившийся надо мной, сказал как ни в чем ни бывало:

        — Люда, давай ложиться спать. Иди ко мне.

        — Ложись, я тебе не мешаю, — ответила я.

        — Иди ко мне.

        — Не зови! Я с тобой не лягу.

        Тогда он подбежал ко мне, схватил за руки и потянул к себе в постель. Я вырвалась. Он снова, заламывая мне руки, толкал меня в постель. Я снова вырвалась и стала поспешно одевать чулки, собираясь убегать.

        — Я уйду.

        — Нет, ты не уйдешь! Ты хочешь меня оставить в унижении, чтобы надо мной все смеялись?! Прежде я раскрою тебе череп!

 

        Рубцов снова взял гармонь и снова играл и пел «Над вечным покоем» и пел, оказывается, реквием самому себе! Затем с силой швырнул гармонь об стену. Она отлетела от стены и упала в угол около дивана.

        В эту ночь Рубцов разбил любимую им пластинку с песнями Вертинского. Я молчала, хоть все разнеси вдребезги! Вероятно, его ужасно раздражало, что я никак не реагирую на его буйство. Он влепил мне несколько оплеух. Нет, я их ему не простила! Но по-прежнему презрительно молчала. Он все более распалялся. Не зная, как и чем вывести меня из себя, он стал бросать в меня горящие спички. Я стояла и с ненавистью смотрела на него. Все во мне закипело, в теле поднимался гул от страшного оскорбления, еще немного и я кинулась бы на него. Но я с трудом выдержала это его глумление, и опять, молча, ушла на кухню.

        Я снова взяла совок и веник, подмела и убрала спички (потом мне не поверят, что он бросал в меня зажженные спички).

        Но именно в этот момент я окончательно поняла, что все попрано: жизнь, достоинство, возможность счастья. Именно в этот момент Рубцов переступил предел, за которым зияла бездна.    

 

 

Он был страшен. Стремительно пробежав к окну, оттуда он ринулся в ванную. Я слышала, как он шарит под ванной рукой, ища молоток. Меня всю трясло, как в лихорадке. Надо бежать! Но я не одета! Однако животный страх кинул меня к двери. Он увидел меня, мгновенно выпрямился. В одной руке он держал ком белья (он взял его из-под ванны, когда искал молоток). Простынь вдруг развилась и покрыла Рубцова от подбородка до ступней ног. «Господи, мертвец!» — мелькнуло у меня в сознании. Одно мгновенье, и Рубцов кинулся на меня, с силой толкнул меня обратно в комнату, роняя на пол белье. Теряя равновесие, я схватилась за него, и мы упали. Та страшная сила, которая долго копилась во мне, вдруг вырвалась, словно лава, ринулась, как обвал. Набатом бухнуло мое сердце. «Нужно усмирить! Усмирить!» — билось у меня в мозгу. Рубцов тянулся ко мне рукой, я перехватила ее своей и сильно укусила его за руку. Другой своей рукой, вернее, двумя пальцами правой руки, большим и указательным, я стала теребить его за горло. Он крикнул мне: «Люда, прости! Люда, я люблю тебя! Люда, я тебя люблю!» Вероятно, он испугался меня, вернее, той страшной силы, которую сам же из меня вызвал. Вдруг неизвестно отчего рухнул стол, на котором стояли иконы, прислоненные к стене. На них мы ни разу не перекрестились, о чем я сейчас горько сожалею. Все иконы рассыпались по полу вокруг нас. Сильным толчком он откинул меня и перевернулся на живот. И тут, отброшенная его толчком, я увидела его посиневшее лицо и остолбенела. Он упал ничком, уткнувшись лицом в то самое белье. которое рассыпалось по полу при нашем падении. Я стояла над ним, приросшая к полу, пораженная шоком. Все это произошло в считанные секунды. Но я не могла еще подумать, что это конец.

        Теперь я знаю: мои пальцы парализовали сонные артерии, что его толчок был агонией, что, уткнувшись лицом в белье и не получая доступа воздуха, он задохнулся, потому что был без сознания. Совершилось зло. Один был в пьяной невменяемости, другая — отчаявшаяся, ожесточенная, обуреваемая дьявольской гордыней. Перед кем я тогда гордилась? Перед несчастным больным человеком!

        Гордыня, вспыльчивость, нетерпимость... Я наказана за это пожизненно. Мой путь — это путь покаяния. Как я оплакала Николая, знает одно небо. И мне оплакивать его до конца моих дней.

        Ничтожен суд людской, но благодатен, животворящ и бесконечно облегчающ душу суд Божий! Я исполнила наложенную на меня священником епитимью: три года простояла на коленях, кладя земные поклоны, и вдруг почувствовала — я не оставлена, не забыта, спасена! Пути Господни неисповедимы, и что-то уже совершается в этом мире во благо мне и во славу Божию! Могу ли я или кто-то другой разгадать загадку, загаданную небесами, а именно гибель Николая в самое Крещенье? Из чьих уст получил он однажды и записал на бумагу пророчество о своей смерти? «Я умру в крещенские морозы...»

        Тогда, тихо прикрыв дверь, я спустилась по лестнице и поплелась в милицию. Падал пушистый легкий снег. Снежинки ласково касались лица. Я еще не давала себе отчета в том, что произошло. Дворники уже скребли улицы, и в ушах отдавался скрежет лопат. Мне хотелось только скорей увидеть кого-нибудь живого. Отделение милиции было совсем рядом, на Советской улице. На низком крылечке лежал толстый пушистый слой снега. Я долго и тщетно нажимала кнопку звонка. Никто не выходил. Тогда начала стучать кулаком в дверь. Наконец, вышел заспанный милиционер.

        — Я, кажется, убила человека, — тихо сказала я.

        — Какого человека?! — удивился милиционер.

        — Николая Рубцова.

        — Как ты убила?!

        — Задушила...

        — А скорую не вызывала?!

        — Нет, — сказала я и зарыдала.

        — Пошли скорей! Я сейчас вызову! Говори адрес! 

 

 

        ...У нашего подъезда уже стояла санитарная машина. К ней из дверей подъезда выходили люди в белых халатах. Кто-то сказал: «Опоздали! Все кончено!»

        Тут реальность как бы утрачивается для меня на некоторое время. Все закрутилось в какой-то адской карусели. Сквозь пелену слез я видела чьи-то лица, меня допрашивал какой-то расфуфыренный мальчик, ослепительно белели манжеты его рубашки, меня куда-то везли, раздевали, осматривали, запирали в каких-то темных чуланах, наконец, привезли и закрыли одну. Лязгнуло железо, и я осталась одна на голом полу. Я не знала, какое время суток, где я. Истерики перемежались тупым молчанием. Со стены на меня смотрел Рубцов, за зарешеченным окном слышались его легкие шаги. Я приникала к решетке, вглядывалась в темень, прислушивалась, но чуда не было. А на стене была всего лишь причудливая игра теней. В сердце была постоянная тупая боль. Было состояние какой-то абсолютной раздавленности, уничтоженности. Самым страшным было сознание того, что его больше нет, а я без него не могу жить. Эта мысль, что его больше нет, была невыносимой. Если бы он был жив! Какое безмерное безграничное счастье было бы у нас, если бы он был жив.

        Видимо, я была на грани помешательства. 

 

...Узнав мою историю, все ахали, утешали, как могли.  А я, вытянувшись на нарах и уставившись взглядом в черный продымленный потолок, в который раз прокручивала в памяти все до мельчайших деталей свое преступление и никак не могла понять, почему он умер? Почему он умер?! Неужели так просто убить человека? Но он умер, и я, только я в этом виновата! Мое крайнее невежество в медицине, конечно, слыхавшей, но понятия не имевшей о местонахождении каких-то там сонных артерий, тоже сыграло свою роковую роль. И его скудное тщедушное тельце было виновато. «Худой петух! Доходяга! Слабак!» - мысленно ругала я Колю... 

 

 Как-то вывели нас погулять. На дворе стояли лужи. Кто-то сказал:

        — Ничего себе погодка! А когда же крещенские морозы?

        — Так ведь Крещенье уже прошло.

        — А когда оно было? 

        Кто-то обронил:

        — Девятнадцатого.

        Значит, Крещенье было девятнадцатого? То раннее утро было как раз в Крещенье?! Моему изумлению не было предела. Вдруг страшно и просто все объяснилось. Рок...

        Я умру в Крещенские морозы...

        Впервые за эти дни стало легче. С души свалила многопудовая тяжесть. Так должно было случиться. С этой мыслью я и проведу все годы в тюрьме, то смиряясь с ней, то восставая против этого «так должно». Зачем Рубцов втянул меня в свои отношения с Роком? Зачем дразнил судьбу? Почему именно я явилась смертоносным действующим лицом в задуманной свыше драме? Почему именно из моих рук вырвал он свою крещенскую смерть? А ведь он в буквальном смысле ее вырвал. Он вызвал из меня смерч, который в считанные секунды смел его с Земли.

 

        Нет этому разгадки...

 

 

И в заключение

 

О, жизнь моя! Зачем была 

и чем ты для других явилась? 

Кому ты счастие дала 

и горем на кого свалилась? 

Кого сторонкой обошла, 

кого-то крепко зацепила. 

Кого любовью обожгла? 

О жизнь моя! Кого убила?!

Л.Дербина

 

В начале 80-х годов Людмила Дербина работала в библиотеке Академии наук СССР на Биржевой линии Васильевского острова, недалеко жил писатель Федор Абрамов. Однажды Дербина, набравшись смелости, послала ему свои стихи. В середине февраля получила ответ.   

«Не знаю, как к Вам и обращаться. Сказать: «Людмила» — ничем не оправданная фамильярность. Назвать «уважаемая»... Да какая же Вы «уважаемая», когда я считаю Вас виновницей гибели Николая Рубцова, этой блистательной надежды русской поэзии?!

        Но дай бог, дай бог, чтобы этот страшный грех с Вас сняло время. И мне очень, очень хотелось бы верить Вам, что Вы не так уж виноваты, как считают.

        Стихи Ваши прочитал. Не все в них мне понравилось, но «Музей Малые Корелы» меня взволновал. По-моему, это стихи.

        Впрочем, оставим разговор о стихах до встречи...

        Всего Вам доброго и спасибо за добрые слова о моих книгах.

Ф.Абрамов 

12 февраля 1983 г.»

 

15 апреля они встретились, Абрамов принес рецензии на ее стихи. Она сказала тогда своему рецензенту, что будет потихоньку, по кирпичику строить "стенку" своего "Дома". Имея в виду свои стихи. На что Абрамов ответил: "Да у вас не кирпичики, а настоящие кирпичищи!"  Людмила Александровна, как могла, рассказала о своей "истории", и видела,  как искренне Абрамов озаботился ее будущим. "Не теряйте надежды, - сказал он ей. - Вы должны подняться над своей судьбой. Для этого нужны силы и нравственные, и физические.  "Вот и живите! Пишите и не отчаивайтесь. Вас может спасти только чудо!"

        Беседовали они и о поэзии, и о поэтах. И, конечно же, Федор Александрович с восторгом отзывался о Николае Рубцове как о большом русском поэте. Людмила Александровна призналась, что у нее написаны "Воспоминания о Николае Рубцове". "Так что же вы молчите? - удивился Абрамов и очень огорчился, что она не принесла рукопись с собой. Дербина стала оправдываться, объясняя, что не взяла намеренно, дабы чересчур не загружать Федора Александровича своими проблемами. Тут же они условились, что она вышлет "Воспоминания" завтра же по почте. Через месяц его не стало…

       14 мая Абрамов умер и унес с собой в могилу то, о чем хотел сказать при следующей встрече Дербиной. Одно она узнала точно: он оценил «Воспоминания» по достоинству!

               Накануне операции писатель отдал рукопись своему другу Евгению Демьяновичу Мальцеву. Отдал со словами: "Ты прочти! По-моему, из всех поэтесс эта - сейчас лучшая". К "Воспоминаниям" Дербиной, как и к ее стихам, Федор Абрамов отнесся очень серьезно и заботливо.

                            А чудо, о котором пророчествовал Абрамов, свершилось спустя десять лет после его кончины. "Воспоминания о Николае Рубцове" напечатал санкт-петербургский "Криминальный вестник", московский альманах "Дядя Ваня" и самый русский из всех русских журналов - журнал "Слово" (его редактирует наш земляк Арсений Ларионов). В придачу к этому в 1994 году в Вельске пятитысячным тиражом вышел поэтический сборник Дербиной "Крушина".

http://rubtsov.id.ru/derbina/egorova.htm