Без этой фигуры представить себе русскую литературу самого конца прошлого и первой половины нынешнего века — невозможно.
Зинаиду Гиппиус можно было любить и можно было едва ли не презирать, относиться к ней уважительно и с пренебрежением, но нельзя было закрыть глаза и сделать вид, что ее нет в литературе. Поэт, прозаик, авторитетный критик, душа многих общественных предприятий, непосредственно влиявших на литературу, она и сама не могла представить себя вне литературной и общественной жизни. Ее острый ум и блистательные беседы заставляли собеседников изощрять свои не только литературные, но и духовные способности, тренировать интеллект, оттачивать аргументацию в спорах. Само присутствие Гиппиус в литературе требовало от современников высвобождать те смыслы, которые были глубоко заложены в память и сознание. Гиппиус и Блок, Гиппиус и Брюсов, Гиппиус и Андрей Белый, Гиппиус и Горький — этот ряд можно длить и длить, но для серьезного разговора обо всех подобных темах надо прежде всего знать тексты Гиппиус — стихи, прозу, критику, дневники, письма, политические статьи...

Книга, которую получает сегодня читатель,— одна из первых, если не вообще первая на территории России после 1918 года. Тогда в холодном, голодном и темном Петрограде Гиппиус издала сборник, характерно названный «Последние стихи». Они были последними потому, что писались в последние дни мира, который она могла ненавидеть, но вне которого жизни себе не представляла. Ее пророчества о революции были всегда сугубо утопичными, и потому реальность той России, которая открылась ее глазам в конце 1917, в 1918 и 1919 годах (из [5] Петрограда она вместе с мужем Д. С. Мережковским и ближайшим другом Д. В. Философовым уехала 24 декабря 1919 года), не просто ужаснула ее, но вызвала почти невероятное для нас ощущение — ощущение скуки: «Даже в землетрясении, в гибели и несчастии совсем внешнем, больше жизни и больше смысла, чем в самой гуще ныне происходящего, — только начинающего свой круг, быть может»1. В революции ее ужаснула безличность массы, полностью подчиненной организующей воле сверху. В отличие от Блока, Белого, Ходасевича, многих молодых русских писателей того времени, она решительно отказывала революции в стихийном характере, в свободной воле людей, ее составляющих (и здесь она парадоксальным образом совпала с более поздней сталинской концепцией революции как подчинения стихийной силы нерушимой железной воле партии). Россия этого времени представлялась ей парализованной страной, которой управляет кучка трусливых, но могущественных вождей, опирающихся на жестокую вненациональную силу (в дневнике эта сила конкретизирована как латышские, башкирские и китайские волки). В отечестве уже не остается ничего дорогого ее столь неуспокоенному сознанию, направленному на выявление духовных возможностей человека.

Через весь роман “12 стульев” – один из величайших, тончайших, точнейших шедевров российской словесности – идет сладостный лейтмотив: планы отца Федора по поводу заводика в Самаре.
“Мечтал отец Востриков о собственном свечном заводе. Терзаемый видением больших заводских барабанов, наматывающих толстые восковые канаты, отец Федор изобретал различные проекты, осуществление которых должно было доставить ему основной и оборотный капиталы для покупки давно присмотренного в Самаре заводика”.
И далее, в письме своей супруге: “Но ничего, матушка, Бог даст, и в Москву вместе съездим. Посмотришь тогда – совсем западноевропейский город. А потом заживем в Самаре, возле своего заводика”.
И в очередном послании: “Побываем всюду, а потом осядем по-хорошему в Самаре, подле своего заводика, и наливочку будем распивать”.
И кульминация темы Федора Вострикова: “Цель всей жизни была достигнута. Свечной заводик в Самаре сам лез в руки. Бриллианты сыпались в карманы, как семечки.
А затем – крушение надежды. Заводик был настолько дорог отцу Федору, что без него разумное существование было бессмысленно. Священник спятил.
Кстати, и сам Остап Бендер, представляясь Коробейникову, на вопрос “чем занимаетесь?” ответствовал:
– Свободная профессия. Собственная мясохладобойня на артельных началах в Самаре.
Чем же запала в души Ильфа и Петрова именно Самара? Может быть, тем, с каким уютом расположился под высоким берегом пивной Жигулевский завод.

Самарский пивоваренный завод (Жигулёвский пивзавод) - ОАО "Жигулёвское пиво", Волжский пр., 4

Подданный Его Императорского Величества


В 1880 году в Самаре появился Альфред Филиппович Вакано, “законный сын дворянина Филиппа Вакано, директора королевского Венгерского межевания”, и его супруга Анна, дочь “Иоанна Пернич, вице-директора продуктов императорского королевского горнозаводства и домовладельца”.
Альфред Филиппович на вид был абсолютным западноевропейским иностранцем. Аккуратный, спортивный, волосы зачесаны назад, какой-то удивленный взгляд. Дескать, и как это вы тут живете, а?
Впрочем, фон Вакано владел русским языком. И это обстоятельство позволило ему в том же 1880 году подать в самарскую управу следующее прошение: “Желая устроить в Самаре большой по стоимости и операциям паровой каменный пивоваренный завод, имею честь просить городскую управу для постройки означенного завода дать мне в арендное содержание место, указанное на выкопировке из плана”.
В то время так дела не делались. Во-первых, очень уж нескромно выглядело заявление Вакано. Что значит большой по стоимости и по операциям? Просто Рокфеллер какой-то.
Во-вторых, на этом месте уже действовал пивной завод. Вакано же намеревался снести все постройки и поставить новые.
В-третьих, незнакомый иностранец обещал платить в два раза больше, чем тогдашний арендатор того самого завода господин Шабаев.
В-четвертых, всех обескуражил пункт прошения, касающийся срока действия аренды. Вакано требовал 99 лет, а ежели по истечении этого срока власти города не пожелают продлевать аренду, фон Вакано оставлял за собой право “снести возведенные им постройки в течение шести месяцев по окончании срока аренды”.
Когда Альфред Филиппович прибыл в Самару, ему было 34 года. 34 плюс 99? Было от чего чиновникам прийти в смятение.

Ты в Россию пришла ниоткуда,
    О мое белокурое чудо,
        Коломбина десятых годов!
Что глядишь ты так смутно и зорко,
    Петербургская кукла, актерка.
        Ты - один из моих двойников.

 

Эти строки "Поэмы без героя" Анны Ахматовой обращены к Ольге Афанасьевне Глебовой-Судейкиной (1885-1945). Написанные после пятнадцатилетней разлуки (Судейкина уехала из России в 1924 году), они полны нежности и восхищения, увлекают недосказанностью и как бы мерцанием тайны.

Анна Ахматова и Ольга Глебова-Судейкина в квартире на Фонтанке, 2. Нач. 1920-х гг.

Образ, возникающий из воспоминаний современников, - пленительный, если не сказать - волшебный: кукольная фея Петербурга, цейлонская бабочка в плеске ярких шелков, Коломбина, Психея... Изящество, природная грация, восторженность, яркая одаренность, ей присущие, проявлялись разнообразно. Она была человеком, созданным искусством модерна во всем его блеске и беззаконии. Художественные фантазии Сергея Юрьевича Судейкина обретали в ней плоть и кровь, поражая многоликостью: монахиня и сатиресса, Богородица и кукла-марионетка, одалиска и простодушная деревенская девушка. И это были воплощения ее собственной души, в которой жили и "идеал мадонны", и "идеал содомский".

В ресторане

Путеводитель коллекционера. Модерн

Модерн. Лучшие произведения

Модерн в России

Стиль модерн (подарочное издание)

Орнамент стиля модерн

На рубеже веков... Искусство эпохи модерна

Путеводитель по стилю ар нуво

Art Nouveau (+ CD-ROM)

Все рубрики блога "Прекрасная эпоха модерна"    La_belle_epoque

Первым изданием «Келмскотт Пресс» стал роман Уильяма Морриса «История сверкающей долины» (‘‘Story of the Glittering Plain''), увидевший свет в мае 1891 года. Книга была набрана нарисованным Моррисом шрифтом, основой которого послужила антиква венецианского типографа XV столетия Никола Жансона. «Предметом моих поисков, — рассказывал Моррис, — были литеры ясной формы, строгие и цельные, без ненужных украшений, без контраста между утолщенными и тонкими штрихами (главный недостаток современных шрифтов, из-за которого они оказываются трудночитаемыми) и, наконец, не слишком убористые».

Взятая за образец гарнитура Никола Жансона была сфотографирована, и сильно увеличенные отпечатки послужили образцом для дальнейшей работы над рисунками отдельных литер. Пуансоны гравировал Эдвард П.Принс, выказавший при этом как большое искусство, так и глубокое проникновение в суть замысла Морриса, превосходно воплотив его эскизы. Шрифт назвали «золотым». Изящные его формы восхищали специалистов, да и читался он превосходно.

«Не следует чрезмерно увеличивать интервал между строками, — требовал Моррис от своих наборщиков. — Весьма распространенный в наши дни способ набора на шпоны должен применяться как можно реже — лишь в случае крайней необходимости, например для выделения определенной части текста».

А вот что думал Моррис о конструкции наборной полосы: «Во всех случаях внутреннее поле страницы должно быть самым узким, верхнее — несколько шире, внешнее еще шире, а нижнее — самым широким. В средневековых книгах — как рукописных, так и печатных — никогда не допускалось отклонений от этого правила. Современные же печатники постоянно пренебрегают им, исходя, по-видимому, из убеждения, будто ощущение цельности книги создает страница, а не весь разворот».

Издательская марка «Келмскотт Пресс» из «Истории сверкающей долины»

«Мой друг, библиотекарь одной из самых наших знаменитых частных библиотек, — рассказывает Моррис, — сообщил мне, что в результате кропотливых изысканий он пришел к следующему выводу: согласно упомянутому средневековому правилу ширина полей страницы увеличивается в указанном выше порядке — от внутреннего к нижнему — на двадцать процентов». Здесь можно вспомнить о «золотом сечении» — термине, введенном еще Леонардо да Винчи.

Первоначально предполагалось отпечатать всего 20 экземпляров 192-страничной «Истории сверкающей долины», предназначавшихся самым близким друзьям и знакомым, но о книге заговорили задолго до ее выхода в свет, и библиофилы со всей Англии начали писать Моррису, прося его зарезервировать для них экземпляры. Тираж увеличили, в результате было напечатано 200 экземпляров книги на бумаге и шесть — на пергамене; 180 экземпляров «Истории сверкающей долины» было пущено в свободную продажу, причем книга продавалась по себестоимости. В дальнейшем Моррис также не стремился к тому, чтобы получать какую-то прибыль от издаваемых им книг.

«Чтобы оформление печатной книги оказалось бы предельно гармоничным» — такую задачу поставил перед собой художник, о котором мы хотим рассказать читателям. Дела его во многом определили пути развития искусства книги. Его мысли, его высказывания о том, какой должна быть книга, актуальны и сегодня. Но обо всем по порядку...

«Прожорливые механические станки в наши дни… вытеснили из памяти тот механизм, которому, несмотря на его несовершенства, мы обязаны прекрасными изданиями Эльзевиров, Плантенов, Альдов и Дидо…» В этих словах Оноре де Бальзака чувствуется тоска по прежним временам. Названные им великие типографы XVI-XVIII столетий на ручных печатных станках делали книги, оставшиеся на все времена непревзойденными образцами полиграфического искусства.

С механизацией основных производственных процессов из типографий словно ушла душа, исчезло вдохновение, присущее ручному труду. В погоне за немедленной и устойчивой прибылью издатели и полиграфисты, для которых XIX столетие стало временем сказочного обогащения, позабыли о законах построения книжного организма, выработанных и проверенных на практике в течение четырех столетий. А когда новые хозяева жизни, которых очень точно прозвали нуворишами (от фр . nouveau riche, что в буквальном переводе означает «новый богач»), захотели украсить интерьеры своих роскошных особняков книжными полками, им на потребу стали издавать книги в тяжелых переплетах, обильно и безвкусно декорированных золотым тиснением. В оформлении таких книг нередко участвовали хорошие художники, но их работы механически вставляли в книжный блок, иллюстрации не гармонировали со шрифтом, с размерами и пропорциями наборной полосы, да и между собой тоже. А «для народа» издавали аляповатые лубочные издания, также не отличавшиеся вкусом.

Уильям Моррис. Избранные сочинения и рисунки. Лондон, 1977. В качестве фона для обложки использованы обои, изготовленные по рисунку Морриса

Всеобщее наступление машинной и фотомеханической техники казалось несовместимым с искусством. В начале XIX столетия наивные борцы с машинным засильем ломали всякие механические устройства, которые казались им дьявольским порождением и источником всех бед. Рассказывали, что первым это начал делать английский подмастерье Лудд, почему его последователей и прозвали луддитами.

В середине XIX века по стопам луддитов пошла группа английских художников из «Братства прерафа-элитов», объявившая войну серости и бездуховности современного искусства, которое, как они считали, испытало негативное воздействие всеобщей механизации. Безудержное наступление техники, полагали они, несовместимо с подлинным искусством.

Текучие очертания этих орнаментов не перепутаешь ни с чем. Модерн часто называют манерным и декадентским, забывая, что он возник благодаря промышленной революции XIX века и в свое время считался чрезвычайно радикальным и прогрессивным.

В России и Англии - модерн, в Германии - югендстиль, в Австрии - сецессион, в Италии - либерти, во Франции - ар нуво. Молодой, свободный новый стиль захватил Европу ненадолго, но зато изменил ее радикально. Вместо запутанной системы исторических стилей появился единый художественный язык, который должен был соответствовать эпохе технического прогресса. Он начал складываться в книжной графике и плакатах, проявился на обоях и набивных тканях, а потом подчинил архитектуру и мебельный дизайн. Его быстрому распространению помогли всемирные выставки, и прежде всего грандиозная парижская 1900 года, которой Европа отмечала переход в новое столетие.

Италия, Палермо. Эрнесто Базиль - Гранд-отель. Вилла Игеа. Вход в салон Де Мария. 1899-1900

Модерн был провозглашен стилем универсальным, который должен оформить все жизненное пространство современного человека до последних мелочей. Прихотливость форм не должна была противоречить комфорту и практичности вещей. Дом изнутри и снаружи проектировался как цельный художественный объект, пригодный для нормальной жизни. Плавные линии растительного орнамента (или флореального, иначе говоря) поднимаются по колоннам к потолку, окружают дверные проемы, струятся по раскрашенным, покрытым лепниной или обтянутым тканью стенам, перетекают на деревянные панели и соскальзывают на рисунок паркета. 

В середине ХVІІІ века в Европе возобладало мнение, что синюю птицу удачи лучше всего ловить в России, особенно господам офицерам, особенно еще не успевшим связать себя супружескими узами. Действительно, платили здесь больше, чем при других европейских дворах. Но, главное, карьеру помогала делать новая военная мода, а именно: обтягивающие рейтузы. В России началось «царство женщин». Императрицы, сменявшие друг друга, имели на обтягивающие мужской стан рейтузы свой особый взгляд, женский — без всяких рекомендательных писем легко оценить достоинства офицера. Ясное дело, что пренебрегать такой службой было грех, ибо «грехом» был сам процесс службе сопутствующий.

Именно где-то в середине века из Австрии в Украину занесло немецкого офицера, который в подорожном документе значился как Борман. Тогда много российских воинских городков было натыкано на карте Украины, ибо российская столица еще не определилась, кого ей больше бояться: турок или своих малоросских подданных. Уж Борман поскитался по тем городкам — от Херсона до Харькова. Честно говоря, он мечтал о другом — о столичной жизни, а не о службе на задворках великой империи. Да кто его спрашивал! Его заветную мечту попасть в Петербург удалось осуществить только старшему сыну Николаю и его детям. Николай Борман перебрался в Петербург, где прослыл искусным фармацевтом. Правда, тут всплыли некоторые нестыковки из биографии бывшего немца. Во-первых, выяснилось, что он как бы еврейского происхождения, а во-вторых, даже с Борманом его папашка слегка погорячился, так как не исключено, что был он не Борманом, а Берманом, хотя ничего плохого в этом не было, а совсем напротив — в Петербурге все фармацевты были Берманами.

Нет ничего более поэтичного в мире, чем бокал абсента.
Я приравниваю удовольствие от абсента
к удовольствию от созерцания заката.

Оскар Уайльд

Магическим очарованием этого напитка были околдованы наиболее яркие таланты и личности в истории мировой живописи и литературы. По признанию Ван Гога рюмка абсента также поэтична, как и все в этом мире, а Шарль Бодлер любил повторять что абсент “дарит жизни радостный окрас и освещает темные закоулки бытия”. Альфред де Мюссе восклицал: “Абсент и женщины – не живут ли эти два дьявола изначально в душе каждого мужчины?”

Стоит обратиться к богатой истории взаимоотношений легендарного напитка с великими мира, чтобы попытаться приоткрыть таинственность этой легенды.

В феврале 1888 года Винсент Ван Гог перебрался в Арль, город на берегу Роны, на юге Франции. В первом письме брату Тео, посланном из Арля, он восклицает: «Я чувствую себя прямо как в Японии, — утверждаю это, хотя еще не видел здешней природы во всем ее великолепии».

«Япония», о которой говорит Ван Гог, никакого отношения к реальной стране не имела — для художника это была некая обетованная земля, которую он воспринимал через призму японской цветной гравюры1.

Годом раньше, пока Винсент жил в Париже, он постоянно посещал лавочку Бинга, собирателя и продавца японских эстампов, и составил большую их коллекцию, которая украсила его мастерскую. Он сделал превосходную копию маслом с гравюры Хиросиге «Мост Охаши во время дождя».

Ando Hiroshige. Thunderstorm at Ohashi from the series One Hundred Famous Views of Edo

Vincent van Gogh. Bridge in the Rain (after Hiroshige). 1887

Цитата поста  la_gatta_ciara

Перечитывая мемуары Ф. Юсупова я обратила внимание на следующее: «Нося меня, матушка ожидала дочь, и детское приданое сшили розовое. Мною матушка была разочарована и, чтобы утешиться, до пяти лет одевала меня девочкой. Я не огорчался, а даже, напротив, гордился». Прочитав сегодня этот абзац, можно возмутиться: какое извращение, одевать мальчика девочкой! Но самое интересное, что маленьких мальчиков в те годы очень часто одевали именно в платьица, а не в штанишки, стоит только вспомнить портреты Цесаревича Алексея.

  

Фотография цесаревича Алексея и похожее платье для мальчика 1855 года. 

И его отца.

 

Maria Feodorovna with her son Niki (Nicholas II) 1870