Европейские торговцы, прибывавшие в поселения чероки, рассчитывали вести дела с влиятельными вождями-мужчинами. Однако многие уезжали оттуда с недовольством, столкнувшись с тем, чего не могли понять: женщины отказывались оставаться в тени и вести себя тихо.

Один разъяренный торговец презрительно назвал руководство чероки «бабским правлением», вкладывая в эти слова оскорбительный смысл. Но для самих чероки это вовсе не было оскорблением. Таков был уклад их общества.

Женщины чероки не были отстранены от политики. Они участвовали в советах, открыто высказывали свое мнение и влияли на принятие важных решений; некоторые из них удостаивались почетного титула «Воительница» — звания, которого удостаивались женщины, чья храбрость и мудрость наделяли их авторитетом в вопросах войны и дипломатии. В то время как в большинстве стран Европы женщинам все еще отказывали в праве голоса в общественной жизни, женщины чероки этим правом уже обладали.

Чем пристальнее чужеземцы вглядывались в жизнь чероки, тем более необычной она им казалась.

Принадлежность к роду определялась по матери, а не по отцу. Дети принадлежали к клану своей матери. Дома, как и мебель, запасы продовольствия и зачастую окружающие поля, были собственностью женщин. В воспитании мальчиков участвовали братья матери: они учили их охотиться, рыбачить и выполнять свои обязанности перед общиной. Роль отца была важна, но не она определяла самосознание ребенка.

Брак таил в себе еще один сюрприз. Если отношения заканчивались, не было ни судебных тяжб, ни публичных скандалов. Жена просто выставляла вещи мужа за порог дома. Дом оставался за ней.

Такое положение дел вовсе не означало легкой жизни. Женщины чероки занимались земледелием, воспитывали детей, плели корзины, выделывали шкуры, вели торговлю, хранили историю своего народа в устных преданиях и передавали знания из поколения в поколение. Их влияние было обусловлено не только привилегиями, но и ответственностью.

Европейские гости часто принимали этот баланс за слабость, поскольку он противоречил всем их представлениям о власти.

12 января 1943 года. Степь у хутора Дядин. Морозный воздух дрожит от гула дизелей. Двадцать немецких танков, словно стальные призраки, выползают из утреннего марева, отрезая путь 2-му батальону 58-й механизированной бригады. У наших — ни пушек, ни брони. Только винтовки, гранаты и пара противотанковых ружей, которые в войсках за длинный ствол и слабую отдачу окрестили «удочками» или «шомполами». Немецкие танкисты, видя беззащитную пехоту, не торопились. Они играли. Они методично загоняли батальон в мешок, предвкушая лёгкую победу. В их глазах русские солдаты были всего лишь «пылью», которую разметут гусеницы. Они ещё не знали, что в этой «пыли» прячется бывший слесарь-лекальщик с Мотовилихинского завода, для которого точность была не просто навыком, а смыслом жизни.

Фёдор Григорьевич Старцев попал на фронт лишь в сентябре 1942-го — завод, ковавший броню для танков, не отпускал ценных специалистов. Высокий, худощавый, с въевшейся в пальцы металлической пылью, он не выглядел былинным богатырём. В расчёте ПТР он был «вторым номером»: таскать патроны, подавать, заряжать. Но за день до того боя первый номер выбыл из строя. И теперь Фёдор остался один на один с ружьём, которое весило больше пуда. Когда танки пошли в атаку, он не заметался в окопе. Он сделал то, что делал на заводе, когда брак грозил сорвать план: нашёл уязвимое место. В степи был овраг — неглубокий, но с крутыми краями. Танки не могли преодолеть его с ходу, им приходилось сбавлять скорость и разворачиваться, подставляя борт.

Старцев, пригибаясь, побежал к этому оврагу. Он перекатился через бруствер, вжался в мёрзлую землю и замер, ожидая, когда первый «панцер» начнёт манёвр. Вот машина клюнула носом, замедляясь, поворачиваясь к нему тридцатитонным боком. Выстрел. Ружьё дёрнулось, выплюнув облако пыли. Танк дёрнулся и замер, окутавшись дымом. Немцы не поняли, откуда пришла смерть. Второй танк, пытаясь обойти подбитый, подставил корму. Ещё один выстрел — и он застыл, перекрыв проезд. Старцев бил хладнокровно, размеренно, как на заводском стенде. Четыре машины уже чадили в степи, когда враг наконец засёк стрелка.

По оврагу ударили из пулемётов. Пули взбивали фонтанчики земли, цокали по стволу ружья. Фёдор не ушёл. Он знал: если он замолчит, танки прорвутся к штабу батальона. Он переполз на десяток метров влево, пристроил ружьё на склоне и снова выстрелил. Пятый. Шестой. Немцы запаниковали. Они начали пятиться, давить друг друга, пытаясь вырваться из этого проклятого оврага. Танкисты выскакивали из машин и бежали, бросая технику. Те, кто ещё недавно хохотал, теперь в ужасе карабкались по скользкой земле, лишь бы убраться от этого невидимого стрелка.

К моменту, когда к хутору подошли наши «тридцатьчетвёрки», поле было усеяно одиннадцатью подбитыми и брошенными немецкими танками. Одиннадцать машин уничтожил один человек из ружья, которое солдаты в шутку называли «прощай, Родина». Но это была не шутка. Это была работа мастера, который не умел делать плохо.

Ваза с рельефными мифологическими сценами, с двумя ручками в виде кентавров. Вторая половина IV в. н.э.
Место находки - село Концешты.

Серебро, позолота, олово, мастика
Высота: 43 см

Молочник

BOHEMIA CZECHOSLOVAKIA

Субботний день в деревне. Аркадий Пластов, "Суббота" 1944 г.

Обычный субботний день в глухой деревне во время войны. Кругом тающий мартовский снег, старые избы и ручей. Посреди двора идет молодая девушка - прямо в нижнем белье, накинув на плечи куртку, и несет ведро. Скорее всего, она идет из бани или готовится к стирке.

Эта картина про настоящую деревенскую жизнь - простую, тяжелую, но по-своему живую и искреннюю. Художник показал момент, в котором есть и суровость зимних будней, и предчувствие скорой весны.

Великолепный иллюстратор Герман Иванович Огородников - искромётный, лёгкий, блестящий карикатурист, в разное время сотрудничавший с изданиями "Весёлые картинки", "Мурзилка", "Работница", "Здоровье", "Крестьянка". Но его профессиональный взлёт состоялся в "Крокодиле"", где он проработал без малого 30 лет.

Работы Германа Ивановича в этом сатирическом журнале были не только злободневными, а ещё гомерически смешными и запоминающимися.

Дэвид Уэбб (David Webb) — знаменитый американский ювелир-самоучка, основавший в 1948 году в Нью-Йорке одноименный ювелирный дом. Он совершил революцию в американском ювелирном дизайне, создавая смелые, массивные и эффектные украшения.

Визитная карточка бренда — браслеты и броши в виде зверей (тигры, львы, лягушки). Культовым стал браслет «Зебра» из черно-белой эмали.
Уэбб вдохновлялся экспонатами Метрополитен-музея. Он переосмысливал древнее золото инков, египетские, этрусские и китайские артефакты.
Мастер сочетал желтое 18-каратное золото и платину с густой цветной эмалью, резным нефритом, горным хрусталем, кораллами и крупными драгоценными камнями.
Его смелые работы обожали иконы стиля XX века: Жаклин Кеннеди, Элизабет Тейлор и Барбара Стрейзанд.
Мастер рано ушел из жизни в 1975 году. Однако его модный дом David Webb продолжает работать в Нью-Йорке и сегодня. Мастера бренда до сих пор вручную создают украшения по архивным эскизам основателя.

Маки

Пензенский мед

Цветы и красная смородина

Читать далее