РУССКАЯ ПРАВОСЛАВНАЯ ЦЕРКОВЬ И СОВЕТСКОЕ НАСЛЕДИЕ
"Наука и религия" № 11 2010. Ксения МЯЛО

Не вызывает сомнений, что все провокационные действия эмиграции предпринимались с расчётом на то, что гонения на Церковь побудят народ к бунту, к новой смуте, а там... Вот почему самую резкую её реакцию вызвали отнюдь не слова «Декларации» о «радостях и неудачах», а совсем другое: указ митрополита Сергия зарубежному духовенству дать подписку в том, что оно не допустит в своей деятельности «ничего такого, что может быть принято за выражение нелояльности советскому правительству». Вот тогда-то митрополит Антоний (Храповицкий), самая яркая фигура среди карловчан, резко отвергнув это требование митрополита, назвал его «отпавшим от церковного единства». Между тем речь шла о единстве канонической территории Церкви, о чём, кстати, так много говорят сегодня в связи с распадом Советского Союза. А ведь Антоний (Храповицкий) в 1935 году благословил деятельность «Лиги русских офицеров и солдат запаса за границей», объединявшей военнослужащих, главным образом украинского происхождения, которые ставили своей задачей освобождение Украины от «советчины», вплоть до отделения её от СССР. Политические пристрастия тут явно взяли верх над верностью идее «единой и неделимой». Эту политическую одержимость разделяла далеко не вся белая эмиграция, а потому в ней, даже среди епископов, не говоря уже о мирянах, единодушия по отношению к «Декларации» митрополита Сергия не было: осудить её вновь отказался митрополит Евлогий, резко и очень ярко выступил против осуждения Николай Бердяев. Поразительно, но в крайне тяжёлом для Церкви 1934 году митрополит Сергий вновь предложил зарубежным епископам перейти в юрисдикцию Сербской Церкви — и вновь получил отказ. Они не собирались отказываться от миссии сокрушения большевизма, что в полной мере и показала Вторая мировая война, а для нашей страны — Великая Отечественная.
Она ещё резче расколола русскую эмиграцию — на тех, кто желал победы России, и тех, кто желал победы Германии, — среди таковых оказалось немало иерархов РПЦЗ. Сегодня это хорошо известно. А то обстоятельство, что подобную позицию заняли не все зарубежные епископы, не отменяет главного. РПЦЗ не только не осудила своего сотрудничества с Третьим рейхом, но ещё при жизни Советского Союза, на протяжении почти 50 лет упорно продолжала требовать от Московского Патриархата осуждения «сергианства». «В этот период, — пишет историк Алексей Беглов, — иерархия РПЦЗ на неоднократные приветствия и обращения священноначалия Московского Патриархата... неизменно отвечала жёсткой отповедью»1.
Разумеется, подобная «жестоковыйность», как и в начале 20-х годов, объяснялась не только твёрдостью религиозных убеждений, но и вполне конкретными политическими мотивами. Полагаю даже, что после 1945 года соотношение резко изменилось в пользу политики. Ведь если епископы и паства «первой волны» действительно всеми своими корнями были связаны с дореволюционной Россией — несли её в своей душе, с детства впитали в себя атмосферу её жизни (ритм и строй которой был тесно сопряжён, даже на уровне быта, с ритмом и строем жизни Церкви), — то для «второй волны» это было уже далеко не так. Ядро её составили так называемые «перемещённые лица», а они уже в силу своего возраста не могли страдать сводящей с ума ностальгией по жизни, которой, в сущности, не знали. Да и сам формат политической деятельности по обслуживанию холодной войны — а этим занялось немало представителей второй волны — вменял им в обязанность не столько восхвалять Россию, «которую мы потеряли», сколько воспевать «свободный мир» — не менее рьяно, чем это делала западническая антисоветская фронда в самом СССР. Зато для этой волны, которая несла с собой немало бывших власовцев, проблема «сергианства» приобретала новое и особо острое звучание. Ведь речь шла о принципиальной оценке минувшей войны; войны, в которой даже в глазах многих представителей старой эмиграции они были предателями. Они были в числе тех, кто, как сказано в Послании митрополита Сергия (22 июня 1941 г.), искал «возможных выгод на той стороне границы». «Это будет прямая измена Родине и своему пастырскому долгу, — предупреждал митрополит, — поскольку Церкви нужен Пастырь, несущий свою службу истинно «ради Иисуса, а не ради хлеба куса», как выражался святитель Димитрий Ростовский. Положим же души свои вместе с нашей паствой… Церковь благословляет всех православных на защиту священных границ нашей Родины. Господь нам дарует победу»2.
Оценка эта оставалась, разумеется, незыблемой на протяжении всех 50 лет, прожитых страной после войны до распада Советского Союза. По сути своей, она не пересматривалась и в Российской Федерации, по крайней мере на официальном уровне, в отличие от того, что произошло даже в некоторых странах СНГ, не говоря уже о государствах бывшей советской Прибалтики. Точно так же на своём официальном уровне РПЦ МП не пересматривала ни Послания, ни «Декларации» митрополита Сергия. Формально, стало быть, они сохраняют своё значение духовного ориентира для паствы. Но что происходило за кулисами видимых для всех событий и слышимых всеми речей?
К началу 90-х годов прошлого века слово «сергианство» почти ничего не говорило большинству советских граждан. Принципиальная оценка событий Великой Отечественной войны, несмотря на множащиеся атаки на неё, представлялась неизменяемой в своей основе. И сама мысль о том, что предатели, перешедшие на сторону самого жестокого в истории России врага, могут потребовать покаяния у Русской Православной Церкви за её сотрудничество с советской властью, представлялась совершенно нелепой. Но, как оказалось, далеко не всем — стало ясно, что старое оружие «сергианства» расчехлено зарубежниками для нового боя. Снова зазвучали речи о покаянии.
И тогда, выступая 12 мая 1991 года в религиозной программе Би-Би-Си, владыка Антоний Сурожский прямо и резко напомнил зарубежникам об их коллаборационизме (от чего после интронизации Алексия II стала уклоняться сама Московская Патриархия). Именно он без всяких недомолвок и околичностей заявил, что прошлое РПЦЗ не даёт ей ни малейшего права требовать покаяния от кого бы то ни было, потому что она предала Россию: «Я имею в виду сейчас, что в начале войны митрополит Анастасий, глава Зарубежной Церкви, обратился к Гитлеру с письмом, где называл его богоданным вождём народов, который освободит Россию от коммунизма. Многие из их сторонников шли против нашей родины; если можно говорить о том, что Русская Православная Церковь была связана с судьбой России, то можно сказать также, что Зарубежная Церковь ДЕСЯТИЛЕТИЯМИ восставала против неё. В Париже во время оккупации были ежедневные молебны о победе немцев...»3
Выделенное слово «десятилетиями» говорит о том, что владыка считал коллаборационизм отнюдь не единственной, но лишь самой низкой и отвратительной формой борьбы зарубежников против их исторической родины. А также о том, насколько владыка был встревожен возможным развитием событий. Видимо, он опасался, что новое напористое заострение зарубежниками вопроса о «сергианстве», вызвав ответную жёсткую реакцию Московской Патриархии, приведёт к тому, что вопрос о воссоединении Церквей снова окажется отодвинутым в неопредёленное будущее… Сегодня, в ретроспективе, ясно видно, сколь обоснованным было его беспокойство.
Новое охлаждение отношений между РПЦ МП и РПЦЗ вскоре и впрямь произошло, а начавшийся в 1993 году переговорный процесс был приостановлен. Вот только причиной этого охлаждения стало вовсе не разное отношение к проблеме «сергианства», а конфликт вокруг монастырских владений РПЦЗ в Святой Земле, которые Московская Патриархия сумела перевести в свою собственность. Прерванные в 1997 году переговоры возобновились только в 2003-м. При этом именно представители РПЦЗ не раз высказывали мнение, что они будут длительными и сложными, что потребуется абсолютно откровенное обсуждение многих весьма сложных вопросов и что пока невозможно предсказать, чем и когда они завершатся.
Представитель РПЦЗ архиепископ Берлинский и Германский Марк в 2005 году даже заявил, что не надеется на полное преодоление разрыва при жизни своего поколения и что причины расхождений уходят слишком глубоко: «Надо помнить, что прошедшие 85 лет раздельного существования не могли пройти бесследно. Они оставили свой отпечаток на обеих частях единой Русской Церкви. Народ в России имеет совершенно иной исторический опыт, чем люди в эмиграции». Стало быть, к объявленной цели «можно идти только очень постепенно и осторожно». Спорить с мыслью о значении различий исторического опыта не приходится, особенно тогда, когда эти различия через поколения заявляют о себе болью при любой попытке неосторожного прикосновения к ним. Но если Московская Патриархия, чьей первостепенной задачей была, казалось бы, защита исторического опыта своего народа, исключительную щепетильность проявляла как раз по отношению к РПЦЗ, то РПЦЗ, напротив, вовсе не собиралась деликатничать и снижать тон своих требований покаяния за «сергианство». Вот и архиепископ Марк, говоря о тревоге, внушаемой ему возможностью повторения в России того, «что неприемлемо для православного сознания», назвал прежде всего «сергианство».
Естественно было ожидать и со стороны Московской Патриархии слова о том, что она считает неприемлемым для себя. Однако такое слово не прозвучало — во всяком случае, доступно широкой пастве, да и широкой общественности тоже, потому что речь шла о вопросе отнюдь не узкоцерковном. Зато прозвучало нечто другое. В конце сентября в Россию прибыл епископ Манхэттенский Гавриил (Чемодаков), также давший интервью, в ходе одного из которых ему был задан вопрос: «Не перешли ли митрополит Сергий и его последователи в своих стараниях найти какой-то общий язык с мирской, абсолютно враждебной Христу властью ту невидимую, но хорошо известную Церкви грань, за которой предметом компромисса становится уже само учение о Церкви Христовой?»4
Первая часть ответа удивить не могла: конечно, перешли, «богоборческая власть» и прочее, уже многократно слышанное. А вот продолжение оказалось гораздо интереснее. Как сообщил епископ Гавриил (подчеркнув, что это даже оказалось неожиданностью для него), в последнее время «РПЦ МП далеко продвинулась в своей оценке так называемой «Декларации» митрополита Сергия». Разумеется, означать это могло лишь «продвижение» к долгожданному осуждению «Декларации», а затем и покаянию за неё. Что, в свой черёд, означает и согласие РПЦ МП с той оценкой советской власти и всей советской эпохи, на которой упорно, не сдавая своих позиций, настаивала РПЦЗ. А стало быть, и согласие на признание именно зарубежников правой стороной в этом, занявшем три четверти века противостоянии. Правой, несмотря на некоторые осложняющие обстоятельства — ну, вроде генерала Власова, например. Чемодаков: «...С разными взглядами на роль генерала Власова в войне православные люди вполне могут молиться в одном храме и причащаться из одной Чаши». А вот «с разными взглядами» на митрополита Сергия и его последователей, значит, никак не могут. (Вот ведь и какие-то «последователи» уже оказались врагами Христа — кто? Может быть, архиепископ Лука?)
Ясно также и то, что речь-то, в конечном счёте, шла уже не только о митрополите Сергии и генерале Власове, но об СССР и Третьем рейхе: коль скоро «сергианство» представало грехом куда более тяжким, нежели готовность оружием поддержать нацистскую Германию, то, стало быть, последняя представляла собой меньшее зло. Никакой плюрализм в таком вопросе невозможен, и что до РПЦЗ, она всегда чётко, без всякой уклончивости отвечала на него. Казалось бы, столь же чёткий ответ требовался и со стороны Москвы. Прежде она давала его, но теперь времена изменились, и внятного разъяснения со стороны Патриархии не последовало. А оно становилось всё более необходимым. После приезда в Архиерейский Синод РПЦЗ архимандрита Тихона (Шевкунова) и последовавшего за ним визита Путина в Нью-Йорк объединительный процесс пошёл с резким ускорением, что стало неожиданностью даже для некоторых членов РПЦЗ и не слишком обрадовало их. Ведь они усмотрели за этим какие-то политические мотивы, угрозу возможного поглощения Зарубежной Церкви Московской Патриархией и отказ от серьёзного разговора по всем больным вопросам, который один только и мог стать залогом подлинного воссоединения.
О политических мотивах я гадать не хочу, однако, как явствует из уже упоминавшегося интервью архиепископа Берлинского и Германского, неожиданной уступка Москвы в принципиальном вопросе о «сергианстве» могла показаться лишь «непосвященным», то есть подавляющему большинству не только паствы РПЦ МП, но и всех граждан России. А что до «посвящённых», то для них отнюдь не было тайной то, что произошло ещё в начале 90-х годов и о чём столь видный иерарх РПЦЗ счёл нужным поведать лишь после воссоединения Церквей на приемлемых для зарубежников условиях. «Патриарх Алексий II, — сказал архиепископ Марк, — ещё в начале 1990-х годов сделал достаточно ясное покаянное заявление от имени всей Церкви. Поэтому, я думаю, нам всем надо принять это раскаяние, которое было им сделано. Кстати говоря, многие архиереи и священники с тех пор тоже выразили своё покаяние за сотрудничество с советской властью...»5 Итак, главное было сделано в начале 90-х годов. И важнейшее для исторического самосознания страны решение было принято, так сказать, «келейно», при полной неосведомлённости даже паствы, да и рядовых священнослужителей тоже. Возражений со стороны подавляющей части церковного народа, впрочем, не последовало, что, разумеется, открывает подобному способу действий широкие перспективы.
Но поскольку советская, как и вообще отечественная история не являются достоянием исключительно Церкви, то мы вправе задаться следующим вопросом. Было ли одностороннее покаяние РПЦ МП за «сотрудничество с советской властью», без хотя бы ответного покаяния РПЦЗ за сотрудничество с нацистской Германией, единственной уступкой со стороны Москвы либо нам следует ожидать и других, о которых мы будем узнавать по мере того, как развернутся последствия «ускорения»? Уже имеющийся у нас горький опыт развития событий в Восточной Европе на переломе 80—90-х годов, а затем и на территории самого СССР подсказывает, что следует. А если так, то и цепь событий, развернувшихся в последнее время и представляющихся трудно объяснимыми с позиций здравого смысла, предстаёт в ином свете.
Тогда становится понятным, почему Патриарх, не ограничившись сказанным в мае и начале июня, продолжил развитие той же темы в ходе своих летних поездок в Белоруссию, Украину, Коренную Пустынь. Почему даже в Белоруссии он говорил не о сожжённых в Хатыни соотечественниках, а о «катке безбожной власти» — советском, разумеется. Почему в Киево-Печерской Лавре предложил всему православному народу объединяться на основе полного отвержения Октябрьской революции, им представленной как скверное «политическое мечтание», в основе которого лежали только «злоба, противоборство, стремление достичь своих целей, одурачивая людей призывами к счастью»6. А поскольку в Патриархии, конечно, прекрасно известно, что, согласно опросам, процент людей, считающих Октябрьскую революцию катастрофой, не превышает 10—12, то, пренебрегая общественным мнением, рисовать такой её карикатурный (а потому даже не слишком страшный) портрет можно, лишь повинуясь глубокому убеждению и следуя к давно и чётко определённой цели.
Эти убеждения, доминирующие сегодня в РПЦ, были утверждены как не подлежащие обсуждению Патриархом Алексием II, деятельность которого до сих пор остаётся недоступной для любого критического прикосновения. Именно при нём был начат и за полтора года до его кончины торжественно завершён процесс воссоединения РПЦ и РПЦЗ на условиях последней, то есть с принесением Москвой покаяния за «сергианство» — без ответного покаяния зарубежников за сотрудничество с гитлеровским рейхом. Хотя бы только за это, не трогая ни их борьбы против СССР в 20—30-е годы, ни их усердия на ниве борьбы с «империей зла» в послевоенное время. Не хотелось бы также думать, что даже и величание Гитлера «богоданным вождём народов» не является в глазах Церкви чистейшим богохульством. Но приходится — коль скоро подобное «величание» не помешало совместно пропеть Пасху.
А потому есть все основания полагать, что именно искоренение «сергианства» как олицетворения связей РПЦ не просто с советской властью, но с советской историей, даже в самых высших её свершениях, а не само по себе воссоединение с не слишком многочисленной и не слишком влиятельной РПЦЗ и являлось подлинной целью всей воссоединительной стратегии Патриарха Алексия II. Само же воссоединение, позволяя много говорить на популярную тему «единства», было лишь средством достижения главной цели. И что до меня, то я нахожу совершенно неубедительным разъяснение, которое счёл нужным дать архимандрит Тихон (Шевкунов) в своём интервью газете «Известия» (15.09.2009), давая понять, что заявление Архиерейского Синода РПЦЗ о признании генерала Власова патриотом России стало некоторой неожиданностью для Московской Патриархии: «Когда в процессе подготовки к воссоединению с РПЦЗ мы проводили наши собеседования, было принято молчаливое соглашение этот вопрос не поднимать. Слишком по-разному мы на него смотрели. Ведь речь шла порой ни больше ни меньше как о наших отцах и дедах, сражавшихся по разные стороны фронта...» И далее: «Это как в большой и непросто прожившей долгие годы семье: есть темы, проблемы, которые человек любящий и чуткий никогда не поднимет».
Трогательно, конечно, вот только непонятно, почему же эта чуткость «любящих людей» не распространилась также и на вопрос о «сергианстве», который, конечно же, есть вопрос не только о Патриархе Сергии (Страгородском), но главным образом о советской эпохе и жизни Церкви в этот период. Именно эту эпоху РПЦ атакует всё жёстче, отнюдь не намереваясь щадить чьи-либо чувства — даже в том, что касается Великой Отечественной войны. А вот игра на чувствах, попытка столь опытного в вопросах политики человека, как наместник московского Сретенского монастыря, свести вопрос о сотрудничестве с нацистской Германией к тонкой проблеме «внутрисемейных отношений» лично меня лишний раз убеждают в том, что в Московской Патриархии давно и совершенно сознательно было принято решение о том, на чью сторону склонить чашу весов.
В траурные дни прощания с Патриархом Алексием II о подписании Акта о каноническом общении говорилось как о главном и великом итоге двадцатилетнего патриаршего служения, и спорить с первым не приходится. А вот что касается второго, то здесь всё зависит от точки отсчёта. Вот, например, Сергей Антоненко восторженно писал в первом номере журнала «Родина» за 2009 год: «Святейший Патриарх Алексий был плоть от плоти и кровь от крови старой России — и затонувшей дореволюционной «русской Атлантиды», и выживших зарубежных её осколков... был истинным рыцарем единства». И тут же, говоря о встрече Алексия II (Антоненко называет её «промыслительной») с митрополитом РПЦЗ Лавром (Шкурло), представляет её как встречу двух ипостасей дореволюционной России, называя усопшего Патриарха «зарубежником» — «по рождению и воспитанию». Надо полагать, что если бы Предстоятель Русской Церкви родился и вырос не за рубежом, а в стране, тогда именовавшейся Советским Союзом, то встреча оказалась бы менее промыслительной. Иначе зачем так настойчиво подчёркивать связь Патриарха именно с дореволюционной Россией, как если бы другой вообще никогда не существовало?
Между тем о, «слава Богу, непричастности» усопшего к России советской много говорили и другие, называя его «человеком из другой страны» (Н.Михалков), «родившимся не просто не в Советском Союзе, а ещё и в Эстонии» (священник М.Ардов). С необычайной жёсткостью противопоставила две России7 Наталья Нарочницкая, чьё интервью на страницах «Литературной газеты» вызвало бурные возражения в блогах и недоумённые вопросы: о каком же «единении» тогда идёт речь, коль скоро от него «отъединяется» немалая часть народа России, видимо, недостаточно ещё очистившаяся от следов «красного прошлого»? Конечно, вопрос этот следовало бы адресовать не столько Н.Нарочницкой, сколько архитекторам воссоединения в том виде, в каком оно произошло; Нарочницкая же лишь транслировала его основополагающую идею, притом с той же прямотой и жёсткостью, с какой неизменно отстаивала её сама РПЦЗ. Её непримиримый взгляд на всю советскую эпоху Московская Патриархия приняла теперь как уже свой собственный. И, по правде сказать, мне до сих пор непонятно, на чём основывались благодушные иллюзии той части нашей, именующей себя патриотической общественности, которая, в общем-то, никогда не была склонна в этом принципиальном споре уступать хоть пядь «красной территории». Тем не менее иллюзии эти распространились довольно широко, и наиболее ярко, в присущей ему манере, высказал их А.Проханов, который, говоря о зарубежниках, отнюдь не счёл возможным умолчать (как умалчивали почти все) ни об их молебнах за победу фюрера, ни о сотрудничестве с Власовым в годы войны, а с Пентагоном и ЦРУ — после неё, и тем не менее оптимистически заключил: «Эти политические огрехи, следствие трагических виражей двадцатого века, были преодолены в братском целовании-прощении, скреплены молитвами праведников»8.
Трудно понять, каким образом страшнейший грех предательства собственного народа в тяжелейшем испытании, выпавшем на его долю в и без того тяжкой и трагической истории, превратился всего лишь в огрех. Но если таким образом зарубежникам была великодушно протянута рука примирения, то принимать её они отнюдь не собирались, поскольку не признавали за собой не только никаких грехов, но и «огрехов». И поскольку подлинным грехом, столь страшным, что вровень с ним не может быть поставлено ни одно из злодеяний ХХ века, для них всегда оставался, как и остаётся, судя по заявлениям её священнослужителей, уже сам по себе социально-политический выбор, сделанный народом в 1917 году.
Теперь на такие же позиции открыто становится РПЦ МП, что, несомненно, можно считать главным и общезначимым социально-политическим итогом подписания Акта о каноническом общении. И понятно, почему, выступая в Коренной Пустыни, Патриарх ни словом не обмолвился о встревожившем общество ходатайстве Архиерейского Синода РПЦЗ за генерала Власова, но зато напомнил, что безбожная власть пала в 1991 году и что в этом явил себя Промысл Божий. Понятно и то, почему зарубежный архиепископ Марк, напомнив о том, как неустанно свидетельствовала РПЦЗ в «свободном мире» (одно из самых стереотипных выражений времён холодной войны!) о положении Церкви в СССР, продолжил: «Теперь же мы стремимся представлять свободную Россию, избавившуюся от безбожной власти коммунистов. И это тоже нравится не всем». Здесь не место гадать, кто такие эти «все», но по-своему архиепископ прав: зарубежники стремились «избавить Россию от безбожной власти коммунистов» с самого своего зарождения, сама эта лексика (по сути своей являющаяся точным эквивалентом рейгановской «империи зла») принадлежит им, а РПЦ МП была усвоена только в годы патриаршества Алексия II, так почему бы именно им и не представлять Россию в этом новом качестве? Конечно, у Московской Патриархии есть свои заслуги в борьбе с «безбожной властью», то бишь «империей зла». Раньше она предпочитала умалчивать об этом, но теперь почему бы не вспомнить, что сотрудничали с гитлеровцами и принадлежавшие к её собственной юрисдикции священники и епископы, причём отнюдь не пребывая в относительной безопасности в Париже или тем более Сан-Франциско, но на территориях, где действовали партизаны. А поскольку священники-коллаборанты были обязаны доносить, равно как и на всех, заподозренных и контактах с ними, не куда-нибудь, а в гестапо, то могли случиться и неприятности...
Уже произошла «релятивизация» вопроса о сотрудничестве с Третьим рейхом: можно взглянуть с этой стороны, а можно с той. Между тем таков типичный приём разрушения сколько-нибудь внятной не только политической, но и нравственной позиции огромных масс людей, превращаемых в безвольную игрушку тех, кто, напротив, свою позицию отстаивает очень жёстко и к своим целям продвигается неуклонно. Он уже был сверхуспешно применён в ходе перестройки-1 с результатом, теперь внесённым в учебники истории и географии. А потому главным на сегодня становится вопрос о конечных целях вновь запускаемого процесса полной и окончательной десоветизации общества — процесса, в котором Церковь, как видим, намерена играть отнюдь не последнюю роль.
Ведь совершенно ясно, что никакой старой России, кроме той, которая уже была усвоена живым опытом народа и прошла с ним через столетие, не существует. Может, и не надо было когда-то ломать стране кости — сейчас не об этом речь. Перелом уже сросся — возможно, сросся не так, как хотелось бы многим. Но чтобы срастить его заново, придётся заново же ломать кость, то есть осуществить операцию столь же болезненную, сколь и бесполезную. Невозможно, даже путём отсечения как скверны всей советской истории от России нынешней, воссоздать «старую Россию» такой, какой она была при жизни. Из её обломков можно будет лишь собрать муляж, но не живую, осознающую свои корни страну, способную принять вызовы не обещающего быть лёгким нового столетия, — этого не могут не понимать в Патриархии. А коли так, то естественно предположить, что есть цель ещё более важная, во имя которой считается возможным пойти даже и на подобный риск. И этой целью является полное перекрытие всех доступов к историческому опыту советской эпохи, чего невозможно достичь, не разорвав все положительные эмоциональные связи общества с ней. Центральным же нервным узлом этих связей является, конечно, память о великой Победе — «ergo»... К тому же при поражении этого узла сама собой решается и другая задача: наконец-то устраняется Сталин, неустранимый до тех пор, покуда в сознании народа будет брезжить хотя бы тень воспоминания о самом великом подвиге в его истории.
Разумеется, у подобного проекта должен быть заказчик. Но кто бы ни был этим заказчиком, сам проект можно успешно осуществить лишь при условии, что общество позволит это. Сегодня я не вижу для его пассивности тех смягчающих обстоятельств, о которых писала выше, говоря о перестройке-1. Оно далеко не наивно, оно гораздо лучше информировано, к тому же теперь располагает огромным политическим опытом 90-х годов и знает, к чему ведёт безразличие к уступкам в самых принципиальных вопросах. А потому, что бы ни решало священноначалие, окончательный выбор — будет ли грубо отвергнуто, всё целиком, или творчески освоено советское духовное наследие — зависит только от самого народа. Точнее же, от каждой из слагающих его личностей, если они захотят воспользоваться дарованной им свободой человеческой воли.



1. Независимая газета. 2004. 21 апреля

2. История Русской Православной Церкви. С. 110.

3. Златоуст. С.129.

4. НГ-религии. 2005. 19 октября.

5. НГ-религии. 2007.19 сентября.

6. Российская газета. 2009. 30 июля.

7. Одна из которых снежно-белая, а другая чёрная, то есть, простите, красная.

8. Завтра. 2008. № 50.





Ксения МЯЛО