Чудинов В.А.

Храбрый монах в защиту святого Кирилла
http://www.trinitas.ru/rus/doc/0211/005a/02110026.htm

Кто сказал, что Кирилл создал письменность для славян-христиан? Им был болгарский черноризец Храбр, то есть монах по имени Храбр. Он жил в Болгарии в Х веке и, как полагают многие исследователи, хорошо знал ситуацию с возникновением славянской письменности; в любом случае, его сочинение посвящено именно этой проблеме. Поскольку он полагал, что у славян до Кирилла не было никакого письма, постольку все нынешние ученые-слависты, соглашаясь с ним, занимают ту же точку зрения. Дескать, ему виднее.

Таким образом, наиболее раннее историческое свидетельство, написанное к тому же по-славянски, вроде бы не подтверждает существования у славян собственного письма до Кирилла, и тем самым является весьма серьезным препятствием для идей о существовании такого письма. Поэтому устранение его явилось бы важным доказательством в пользу существования такого письма.

Наиболее полно произведение Храбра было рассмотрено болгарским славистом К.М. Куевым в 1967 году1. Отечественный исследователь Б.Н. Флоря перевел этот труд на русский язык и дополнил новыми комментариями в1981 году2. Из этих исследований вырисовывается следующая картина.

Сказание черноризца Храбра известно в настоящее время в 73 списках XIV-XVIII веков, причем наиболее ранняя редакция имеется в Московском списке XV века и в Соловецком — XVII века; она и была положена в основу перевода Флори. Произведение называется ««;О письменах» черноризца Храбра«. Это название несколько разнится в разных редакциях данного памятника, но суть остается той же. Что же касается имени монаха, то Б.Н. Флоря замечает: «Неясно, однако, почему черноризец — «монах», автор трактата, — воспользовался в данном случае своим языческим именем, а не христианским, данным ему при пострижении»3. Ряд славистов предположил, что это — не имя собственное, а прилагательное, данное, возможно, в более позднюю эпоху (эту точку зрения обосновывал славист В. Ткадльчик). Я тоже придерживаюсь этой позиции, полагая, что некий храбрый монах, сторонник православия, выступил тут против уже почти поверженных язычников, которые, однако, не создали ответного произведения, продемонстрировав тем самым свою трусость; так что имя Храбра можно воспринимать как псевдоним. Но исходно какие-то выпады против провославия они делали, поскольку трактат Храбра выглядит как ответ кому-то, с кем Храбр не согласен.

Первые строки трактата в русском переводе Флори гласят: «I. Ведь прежде славяне, когда были язычниками, не имели письмен, но читали и гадали с помощью черт и резов». Как видим, самые первые слова трактата утверждают исходное отсутствие у славян какой-либо письменности, кроме самых примитивных знаков для гадания. Разумеется, это утверждение породило у славистов массу комментариев.

Слово «убо», переводимое как «ведь», означает, что полемика с кем-то с этого места не начата, а продолжена; к сожалению, мы не знаем, что говорили оппоненты и каковы были первые возражения Храбра. Но по содержанию дальнейших ответов можно понять, что оппоненты Храбра утверждали, что у славян письменность раньше была, а Храбр отвечал, что не было; оппоненты привели новые доказательства, а Храбр, начиная с этого момента, им отвечал, что не могло быть в принципе, ибо славяне были язычниками.

Мы видим, что главный аргумент против наличия письма — язычество славян. Аргумент, прямо скажем, странный, если его воспринимать буквально. В самом деле, и греки, и римляне были язычниками, что не помешало им создать собственное письмо, греческое и латинское соответственно. Стало быть, язычество созданию письма не помеха. Возможно, что контекст Храбра в данном случае несколько иной.

В ряде списков вместо слова «письмен» стоит слово «книг», например, в болгарском списке 1348 года. Тогда получается, что у язычников письмена были, а не было книг, что является гораздо более слабым аргументом. Но полагаю, что слово «книги» появилось позже, в Х веке его у славян не было, чему у меня есть собственное подтверждение: на одной из богарских надписей слоговыми знаками вместо слово «книга» (которое, как полагают этимологи, пришло к славянам из Китая через тюркское посредство) употребляется его арабский эквивалент, «катаба». Так что в исходном списке должно было стоять слово «письмен».

Но как понималось слово «письмена»? В ряде переводов речь идет о «буквах»; при такой трактовке начало текста Храбра будет выглядеть как «Ведь прежде славяне... не имели букв». В таком случае, речь идет не об отсутствии письменности, а лишь об отсутствии буквенного письма, что оставляет возможность для наличия любого другого вида письменности, например, иероглифов, слоговых знаков, знаков консонантного письма. Другое дело, что до начала XIX века письмо в Европе понималось только как буквенное, о чем, например, свидетельствует книга Томаса Астла «Источник и прогресс письменности, как иероглифической, так и элементарной», вышедший в Лондоне в 1784 году4. Поэтому отсутствие букв для средневековой славянской письменности (по Храбру) исследователи действительно могли принимать за отсутствие письма вообще, тогда как Храбр мог писать именно об отутствии букв. Я склоняюсь именно к этому пониманию и, как будет показано ниже, даже к более узкому, к отсутствию у славян «христианских букв».

На такое понимание слова «письмена» меня наталкивает параллель с созданием письменности у других народов. Скажем, у германцев существовало свое буквенное письмо уже со II века н.э.; оно называлось руническим. Однако германский епископ Ульфила (или Вульфила) в IV веке счел необходимым создать особое, так называемое готское письмо для окрещенных германцев; основой для него явилисб латинские и греческие буквы, хотя в ряде случаев были оставлены и рунические знаки. В том же веке армянский просветитель Месроп Маштоц создал три разных письма для трех кавказских народов, перешедших в христианство, в частности, для армян и грузин. По мнению ряда исследователей, и тот, и другой народы имели более древнее письмо. Наконец, еще ряд исследователей связывает изобретение славянского буквенного письма глаголицы с именем святого Иеронима, того самого, который перевел Священное писание на латинский язык — он был словенцем. Это тоже произошло в том же четвертом веке. Как видим, везде наблюдается одна и та же картина: для христиан языческое письмо по каким-то причинам не подходит, и дело тут не в том, каков его грамматологический характер, то есть какое оно по значению знаков — иероглифическое, слоговое или буквенное. Кстати, часть более раннего письма, как мы это видим у Ульфилы, допущена и в письмо христианское. Дело в чем-то другом; вероятно, именно это и хочет нам сообщить монах Храбр, когда намекает на язычество славян.

Так что речь у Храбра идет вовсе не о том, что у славян не было именно книг, или именно букв, или письменности вообще. У славян не было христианских знаков, поскольку они были язычниками, и потому любая система письма, которая у них существовала прежде, могла пренебрежительно именоваться чертами и резами, которыми можно гадать. Кстати, ряд исследователей вместо «читать» дает перевод «считать», то есть черты и резы тоже предназначались целиком для культовых целей, но языческих.

На основании изложенного я даю первые строки Храбра в такой редакции «Ведь прежде славяне, когда были язычниками, не имели [христианских] письменных знаков, но считали и гадали [чем-то выглядящим] чертами и резами». Вообще говоря, любая письменность сводится к оставлению на материале «черт и резов», так что прежняя, не христианская письменность, тут упомянута, но не признана письмом.

В таком понимании сочинение Храбра вовсе не противоречит существованию какого-либо докирилловкого письма у славян; оно лишь утверждает, что у славян не было христианских письменных знаков, с чем вполне можно согласиться.

Данный вывод подтверждается следующим положением Храбра: «II. Когда же крестились, то пытались записывать славянскую речь римскими и греческими письменами, без порядка!» Эта фраза утверждает, что попытки записывать славянскую речь возникли только после крещения. Разумеется, это не означает, что до крещения не существовало никаких попыток записывать обыденые или деловые славянские тексты; но коль скоро мы говорим о христианстве, то и «речь» должна пониматься не в профанном, а в сакральном смысле слова, как «христианская славянская речь», которую, действительно, в виде Священного писания создали на греческом и латинском языке и записали соответствующими буквами. Для монаха, понятное дело, главное состояло в записи речи сакральной; остальное его не должно было интересовать. Лишь в этом контесте можно понять славянское слово «нуждаахуся», то есть «нуждались» (не совсем точен его перевод словом «пытались») записывать славянскую речь чужими письменами.

Понятно, что у язычников не было «нужды» писать христианские тексты греческими и римскими знаками, да и вообще как-то закреплять их на письме. Если у язычников и было какое-то письмо для своих сакральных текстов, христианского монаха Храбра это не касалось. Что же касается христианских текстов, то они записывались греческими и латинскими буквами на этих же языках, такой обычай существовал уже несколько сотен лет, и это было традицией. Но традиции писать чертами и резами славянские христианские тексты не было, это было бы ниже достоинства христиан, подобно тому как их не было традиции писать германскими рунами или армянскими знаками до Маштоца. Поэтому славянские священники выходили из положения тем, что писали по-славянски, но греческими или латинскими буквами, то есть теми же буквами, какими были написаны священные христианские книги у греков и римлян. И опять, подобное явление можно увидеть в исламе, где арабская графика была введена для письменности вовсе не семитских народов, а таких, например, как афганцы и индийцы (даже язык стал называться «урду»), то есть для индоевропейцев, а также для разных народов тюркской группы. И хотя язык этих народов совершенно непонятен арабам, на первый взгляд все они по графике являются правоверными мусульманами.

Так что «нужда» у христиан возникла не в письме вообще (которое к тому времени у славян имелось), а в письме, достойном христиан, в письме типа греческого и римского. Простое применение этого письма «без устроения» (Флоря перевел как без порядка) приводило к непониманию, но к непониманию какого рода, в этой фразе не раскрыто. Поэтому пока слово «без устроения» оставим без комментариев, перейдя к следующей фразе: «Но как можно хорошо написать греческими буквами «бог», или «живот», или «зело», или «цркы», или «чаание», или «широта», или «юдь», или «яд», или «юность», или «язык» и иные, подобные этим, (слова)? — И так было многие годы«. Исследователи полагают, что речь идет о чисто фонетических трудностях передачи славянских шипящих или йотированных гласных греческими буквами, с чем вполне можно согласиться. Но с некоторым добавлением: слова «бог», «церковь», «чаяние» являются религиозными, так что в первую очередь идет не о вообще любых славянских словах, но о словах богослужения. Так что и тут мы сталкиваемся с необходимостью создания букв для богослужения.

Еще более убеждает в правоте нашей версии следующая часть трактата Храбра: «Потом же бог-человеколюбец, который правит всем и не оставляет и человеческого рода без знания, но всех приводит к познанию и спасению, помиловал род славянский и послал им святого Константина Философа, названного (в пострижении) Кириллом, мужа праведного и истинного. И создал (он) для них 30 письмен и 8, одни по образцу греческих письмен, другие же в соответствии со славянской речью»5. Получается, что Бог (конечно же, христианский) послал святого Кирилла, чтобы привести род славянский «к познанию и спасению» через изобретение христианского письма. При этом в данном контексте слова «письмена» означают просто «буквы», а никак не письменность.

Как-то уж очень по-былинному звучат слова «и создал он для них 30 письмен и 8»; очень это напоминает былинные выражения типа «30 лет и три года ». Вероятно, в этих числительных кроется какой-то смысл, который может быть расшифрован позже.

Посмотрим, что написано дальше. — «С первой (буквы) начал, как в греческой (азбуке): они ведь начинают с «альфы», а он — с «аз». И как те создали азбуку, подражая еврейским письменам, так и он — греческим. У евреев же первая буква «алеф», что значит «учение»»6. Как видим, особое значение придается Храбром началу не только славянской азбуки, но и любого алфавита. При этом подчеркивается тождественность двух сакральных видов письма по началу, греческого и еврейского, и тут же показано, что им соответствует и славянское. Если бы речь шла о создании письма для славян вообще, то проблема начального знака изобретателя письма не должна была интересовать, ибо суть передачи устной речи вовсе не зависит от последовательности букв в алфавите. Но зато эта же последовательность крайне важна для признания тождественности славянских знаков греческим и еврейским по их значению.

Весьма своеобразно толкуется Храбром первый знак, «алеф». По-еврейски он означает «бык», тогда как Храбр его переводит как «учение». Что же за этим скрывается? И.В. Ягич показал, что от слов «у евреев же»... Храбр почти дословно цитирует рассказ о создании греческой азбуки из схолии к грамматике Дионисия Фрекийского. Тем самым, Храбр не изобретает нового значения слова «алеф», но берет его из общепринятой грамматики в смысле «учение». Тем самым, как мне кажется, предлагается ключ к пониманию кирилловской азбуки: ее первое слово есть «учение». К сожалению, Б.Н. Флоря на это внимания не обратил.

«И когда приводят ребенка (для обучения), говорят [ему]: учись, а это — «алеф»»7, — продолжает Храбр. Я бы перевел это предложение несколько иначе: «Вводимому детищу он (алфавит) говорит: учись, вот «учение»(алеф)«. Иными словами, в тексте на старославянском слово «и» означает, как мне представляется, не союз, а указательное местоимение «он», что соотносится с еврейским алфавитом как с обучающим текстом. И «вводиму детищу» я понимаю несколько иначе, как любому вводимому в храм христианского знания ученику, который приобщается к нему через «алеф» как символ учения. — «И греки, подражая ему, сказали «альфа». И так был приспособлен оборот еврейской речи к греческому языку, так что ребенку вместо «учения» говорят «ищи!»; «ищу» ведь говорится по-гречески «альфа»»7. — Тут мы видим дальнейшую трансформацию исходной семантики: теперь «учение» превращается в призыв «ищи!». Иными словами, учение не дается прямо, через изучение алфавита, его следует отыскать. — И опять славистов интересует степень подражания Дионисию, но не иносказательный смысл слов Храбра.
"И это следуя за ними святой Кирилл создал первую букву «аз». Но потому, что «аз» был первой буквой, данной от бога роду славянскому, чтобы он открывал для знания учащих буквы уста, возглашается она, широко раздвигая губы, а другие буквы возгляшаются с малым раздвиганием губ»»7. — То, что первая буква полагается данной от бога, весьма перекликается с пониманием буквы «аз» как происходящей от германского слова «ас» (в руническом алфавите-футарке) в смысле «бог». Кроме того, можно вспомнить славянское язычекое поверье, что широко открывать рот (скажем, во время зевания) нельзя, ибо туда залетит черт и поселится в душе человека. Поэтому рот при зевании крестили. Однако в случае произношения буквы «аз» крестить рот не полагалось, несмотря на «широкое раздвижение губ»; и это вполне объяснимо только с позиции божественного смысла слова «аз». Так что славянское название первой буквы уже не просто «учение» или «ищи», но «бог», передает опять-таки христианскую направленность создаваемой азбуки. У язычников богов было много, и слово «бог» без указания на кого-то из них можно было понимать в разных смыслах.

Тем самым три первых раздела трактата Храбра, как мне представляется, дают ясное указание на создание Кириллом именно сакральной христианской азбуки, но никак не первой славянской письменности, о которой у Храбра практически речь не идет.

Рассмотрим теперь, что пишет Храбр о созданных Кириллом буквах. «IV. Это же — письмена славянские, и так их надлежит писать и выговаривать: а, б, в даже и до (юса малого). Из них же 24 подобны греческим письменам, а это а, в, г, д, е, з, и, i, к, L, м, н, о, п, р, с, т, оу, ф, х, w, и пе, хлъ, ть, а 14 соответствуют славянской речи — и это б, ж, s, л, ц, ч, ш, ъ, шь, мь, ь, (ять), (юс большой), ю, (юс малый)». Итак, на первое место в четвертом разделе Храбр помещает количество и порядок букв, которые надлежит так писать и выговаривать. Сразу возникает недоуменный вопрос: как же их выговаривать а, бэ, вэ, если в азбуке они называются аз, буки, веди? — Единственным, как мне кажется, ответом, является такой: их и следует выговаривать аз, буки, веди, но в заданной последовательности.

Что говорят об этом другие исследователи? Прежде всего, в разных списках присутствуют разные буквы. Так, в списке Чудова монастыря перечисляется 24 буквы несколько иначе, между двумя буквами И (восьмеричной и десятичной) присутствует греческая фита, после н помещена s, перед омегой — пси, но зато отсутствуют пе, хлъ и ть. Иначе даны и 14 славянских букв: отсутствует л и ц, вместо шь дано щ. Иными словами, в этом списке 13 «славянских» букв, тогда как в предыдущем из 15 за счет дополнительной буквы л. О.Бодянский, исследуя Московский список с хл, пе и ть, установил, что он отражает кирилловский текст, восходящий к глаголическому оригиналу, хотя в глаголице нет букв хл, пе и ть. Другие тексты могли отражать кириллоовские оригиналы. У более поздних ученых возникла дискуссия, почему в том или ином списке присутствует та или иная буква. Никто, однако, не заинтересовался символикой чисел 24 и 14. С моей точки зрения эта символика более чем прозрачна, стоит лишь разделить эти числа пополам. И тогда мы получим два сакральных числа, 12 и 7, число месяцев в году и число дней в неделе. Иными словами, первое число есть число солнечное, второе — лунное. И оба числа выделяются в азбуке тем, что солнечным буквам (греческого происхождения) присваиваются числовые значения, тогда как лунным — нет.

Я бы связал эту солнечно-лунную символику с другой, с заключенной в самом имени славян, которую я возвел к исконному, первоначальному имени славян «сокол»8. Таким же было и обращение к князю; изображение сокола чеканилось на славянских монетах. А между тем, в египетской мифологии (в символике которой сохранилось очень много моментов, общих со славянской), у сокола имеется два глаза, один из которых Солнце, а другой — Луна. В случае славянской азбуки Кирилла мы как раз находим эту древнюю языческую символику.

Идеалы язычества в христианской сакральной азбуке? Не кощунство ли это? Мог ли пойти на это Константин Философ, ставший монахом Кириллом и позже причисленный к лику святых, да не просто святых, но равноапостольных? — Я полагаю, что Кирилл тут не при чем. Разночтения в разных списках трактата Храбра показывают, что «греческих» букв могло быть и 24 и 25, а «славянских» — от 13 до 15. Так что у Кирилла, грека по происхождению, вряд ли были хорошие знания по славянской мифологии. Иное дело Храбр. Во-первых, он славянин, что видно из самого имени. Во-вторых, он проводит концепцию славянской мифологии в своей трактовке созданного Кириллом алфавита. И уже это требует храбрости: если бы двоеверие Храбра было разоблачено, он бы понес суровую церковную кару. Далее, как мне кажется, имя Храбр тоже несет помимо прямого смысла и определенный подтекст: слово ХРА-БЪР можно разделить на две части, каждая из которых символична. Корень ХРА (в русском прочтении ХОР, ибо по-русски «храбрый» будет ХОРОБРЫЙ) восходит к ХОР, а Хор/Хорс — это слаянское божество Солнца. Суффикс БЪР в полной огласовке звучит как БОР; слово «бор» славянам известно и означает «сосновый лес». А лес связан с водной стихией, но не с солнечной. Так что имя Храбра одновременно передает и солнечно-огненную, и лунно-водную стихию. В этом смысле имя Храбра тоже сакрально, но не христиански, а язычески. Наконец, оставление славянского имени у христианского монаха, который просто был обязан сменить его на греческое при постриге, тоже звучало вызовом.

Итак, по всем показателям становится ясным, что христианский монах Храбр проповедовал языческие идеалы и своим именем, и своим пониманием деяний Кирилла. Но такое понимание возможно только с точки зрения культурологии, а никак не чистой филологии, и потому предшествующих ученых следует лишь поблагодарить за большую исслдовательскую работу, позволившую сделать подобный прорыв в трактовке, для чего был привлечен мифологический материал. Так что весь четвертый раздел трактата Храбра оказывается символическим, и в нем лежит ключ к пониманию его трактовки деяний Кирилла.

Что же касается отдельных букв, то легко видеть, что «греческие» и «славянские» буквы различаются прежде всего по твердости-мягкости. Можно составить эти пары (по разным спискам): з-зь (зело), л-ль, м-мь, п-пе, т-ть, т+с-ц (произносилось ць), х-хле, т+ш-ч (произносилось чь), ш-шь. Только пара в-б обратная: у греков в (вита) произносилась мягко, тогда как б в древности (бэта) — твердо. Без пары остался мягкий славянский звук жь. До некоторой степени эта же модель распространялась и на гласные: е-ять, но также внутри «славянских» букв: ъ-ь (твердый знак всегда предшествовал мягкому), е-ять, юс большой-юс малый. Иными словами, в славянских языках преобладали мягкие согласные и мягкие (более закрытые, продвинутые вперед) варианты гласных, и это в первую очередь потребовало введения «славянских» букв. Тем самым, проблема смягчения (палатализации) звуков была решена Кириллом за счет введения специальных «славянских» букв.

Вообще говоря, с такой проблемой сталкивался любой создатель слаянской азбуки для любого славянского языка. Так, у современных сербов для мягких ЛЬ и НЬ существуют специальные буквы, — S и ?, чтобы отличить их от твердых букв Л и Н. Есть особые буквы для мягких согласных и в польском алфавите на основе латиницы. Иными словами, самым главным отличием славянских букв было огромное количество их мягких вариантов. Позже, однако, эта проблема была решена не созданием «славянской» мягкой параллели «греческим» твердым знакам, а иначе, за счет гласных букв. Сначала это получалось само собой; так согласный + е читался твердо, тогда как согласный + ять — мягко; согласный + у — твердо, согласный + ю — мягко. Позже эта система распространилась и на другие гласные. Это привело к сокращению мягких согласных в азбуке. Но с другой стороны, в азб.уку добавились лигатуры с йотом, которые в первоначальной конструкции Кирилла, судя по трактату Храбра, отсутствовали.

Заметим, что трактат Храбра эти чисто фонетические проблемы не обсуждает, а конкретными наполнениями азбуки занимались в основном его переписчики. Из этого я делаю вывод о том, что проблема соответствия звука и буквы, то есть чисто филологическая проблема, Храбра не интересовала.

Перейдем к пятому разделу. «V. Другие же говорят: «Зачем создал 38 письмен, можно и меньшим (числом письмен) писать, как греки 24-мя (буквами) пишут», а не знают (точно), сколькими (знаками) пишут греки. Есть ведь у них 24 буквы, но письмо их не только этими буквами, и добавили 11 [двоегласных] и цифры — «шесть», «девяносто» и «девятьсот», и собирается их всего 30 и 8. Подобно тому и по тому образцу создал святой Кирилл 30 письмен и 8»9. — Тут важно то, что Храбр полностью уподобляет 14 «славянских» букв кириллицы 14 же вспомогательным знакам, диграфам и цифровым обозначениям греческого алфавита. Иными словами, Храбр показывает предельно точное, можно сказать даже рабски точное следование Кирилла греческому образцу. Правда, для этого пришлось все греческие диграфы-двоегласные принять за самостоятельные буквы. Получается, что Кирилл как бы создал славянский вариант греческой письменности. Если угодно, упорядочил, «устроил» славянские знаки по греческому образцу.

Начиная с шестого раздела текст Храбра становится более пространным. «VI. Другие же говорят: Зачем нужны славянские письмена? Ведь не создал их ни бог, ни апостолы, и не существуют они искони, как еврейские, и римские, и греческие, что существуют изначально и угодны богу. А другие судят, что письмена сотворил (сам) бог. И сами не знают, что говорят, окаянные, — будто бы бог повелел, чтобы [книги] были лишь на трех языках, как написано в Евангелии: «и была написана надписьпо-еврейски, по-римски и по-гречески», а по-славянски те не были (написаны), а потому и славянские письмена не от бога.
Что поведаем или что скажем таким безумцам? Все же скажем от святого писания, как научились, что все по порядку исходит от бога, а не единожды. Вначале не создал бог ни еврейского языка, ни римского, ни греческого, но сирийский, на котором говорил Адам, (а потом) от Адама до потопа и от потопа (до того времени, когда бог разделил языки при строительстве башни (Вавилонской), как написано в Писании. И когда были разделены языки, то как разделены были языки, так же разделены были между разными народами нравы и обычаи, уставы и законы, и знания: египтянам (досталось) землемерие, а персам, халдеям и ассирийцам — звездочетство, волхвование, врачевание, чары и все знания человеческие, евреям же — святые книги, в которых написано, как бог сотворил небо и землю, и все, что на ней, и человека, и все по порядку, как написано (в писании(, а грекам — грамматика, риторика, философия»9.

Этот раздел Храбра доказывает правомерность существования христианства на славянском языке, хотя он не относится к трем изначально христианским языкам. Признание только трех языков достойными христианства образует так называемую «трехязычную ересь», то есть некую крайность, которую обычно старались избегать. Именно в соответствии с «трехязычной ересью» три алфавита, а именно еврейский, латинский и греческий, возникшие еще в языческое время, целиком были перенесены на христианские тексты. Для всех других языков и алфавитов потребовались различного рода переделки и подгонки под данные три образца. Правда, еврейский образец отпал сам собой, поскольку сами еврейские христианские общины отпали от христианства. Причину этого поясняют историки христианства. Так, согласно Е. Гергею, «уже в период иудейской войны (66-70 гг.) и еще больше после нее христиане оказались связанными с иудейской диаспорой за пределами Палестины. Подавление восстания Иудеи и уничтожение Иерусалима в 70-м году разбросало по свету иудо-христианские общины Палестины. Беженцы искали и нашли приют прежде всего в восточных провинциях империи. К этому времени большое число евреев уже жило за пределами Палестины, в первую очередь в торговых центрах, в больших городах, таких как Дамаск, Антиохия, Александрия, Афины, Коринф, в городах на побережье Малой Азии, а также и в самом Риме. На место воинствующего мессианства, связанного с еврейским движением за независимость, вледствие поражения вооруженных восстаний, пришло разочарование; выходом из кризиса был уход, бегство от действительности в область мечтаний. Вожделенное царство свободы и благоденствия постепенно переместилось в потусторонний мир»10. Следствием такого переселения евреев из Палестины было — с одной стороны, перенесение христианства в греко-римский мир; с другой стороны — вытеснение у самих евреев христианства иудаизмом. Именно поэтому еврейский язык и еврейское письмо начали отождествляться уже с иудаизмом, но не с христианством. Что же касается Европы, то для ее Западной части центром христианизации стал Рим, и образцом для подражания стал как латинский язык, так и латинский алфавит; для Восточной части империи центром христианизации стал Константинополь, а образцом для подражания — греческий язык и греческий алфавит. Именно поэтому Храбр с таким вниманием вглядывается именно в греческий алфавит, но не в латинский и тем более не в еврейский.

Седьмой раздел еще более сближает ситуацию между греческим и славянским языками. «VII. Но перед этим не было у греков (особых) письмен [для своего языка ], но записывали свою речь финикийскими письменами. И так было много лет. Потом же пришел Паламед, и, начиная с «альфы» и «беты», нашел для греков лишь 16 букв. Кадм из Милета прибавил к ним еще 3 буквы. И так в течение многих лет писали 19-ю буквами. И потом Симонид нашел и добавил 2 буквы, а Эпихарм-толкователь нашел (еще) 3 буквы, и собралось их 24. Через много лет Дионисий-грамматик нашел 6 двоегласных, а потом другой — 5, а иной — (еще) 3 цифры.
И так многие за много лет едва собрали 30 и 8 письмен. Потом же, когда прошли многие годы, по божьему повелению нашлось 70 мужей, которые перевели (Писание) с еврейского языка на греческий. А для славянского один святой Константин, (в пострижении) названный Кириллом, и письмена создал, и книги перевел за немногие годы; а они — многие и за много лет; 7 из них создали письмена, а 70 — перевод. И потому еще славянские письмена более святы и (более достойны почтения), ибо создал их святой муж, а греческие — язычники-эллины«11. — Как видим, здесь уже рабское следование за греческим первоисточником прекращается, и показывается, что славянские буквы и перевод были созданы одним человеком, что превосходит греческий образец. Теперь храбрость Храбра состоит в его патриотическом отстаивании славянского приоритета над греческим образцом даже по христианским меркам.

Три остальных раздела трактата Храбра невелики. «Если же кто скажет, что дело его несовершенно, ибо теперь (его) еще доделывают, то на эти речи такой ответ: так и греческие (работы) много раз доделывали Аквила и Симмах, и потом иные многие. Ибо легче после доделывать, чем сначала создавать»11. — И это возражение направлено против умаления роли святого Кирилла в деле создания христианской славянской азбуки.
«IX. Ведь если спросишь книжников греческих, говоря: кто создал вам письмена или книги перевел и в какое время, то мало кто среди них (это) знает. Если же спросишь славянских книжников, кто вам письмена создал или книги перевел, то все знают и, отвечая, говорят: святой Константин Философ, названный Кириллом; он и письмена создал, и книги перевел, и Мефодий, брат его. Ведь еще живы те, кто их видели. И если спросишь, в какое время, то знают и скажут, что во времена Михаила, цесаря греческого, и Бориса, князя болгарского, и Ростислава, князя моравского, и Коцела, князя блатенского, в лето от создания мира 63(6)3»11. — Опять ситуация в создании славянской христианской письменности, по Храбру, оказывается много лучше, чем при создании греческого письма.
«Х. Есть же и другие ответы, как скажем в другом месте, а пока нет времени. Такие знания, братья, дал бог славянам, а ему слава и честь и ныне, и присно, и во веки веков. Аминь»11. — Трактат Храбра завершается как христианская молитва в честь господа бога, который через святого Кирилла дал славянам-христианам и письменность, и перевод священных книг.

Конечно же, данная популярная книга — не повод для тонкого и кропотливого научного анализа сочинений Храбра; да этого для наших целей и не требуется. Поскольку здесь приведен весь текст этого сочинения без изъятия, его достаточно, чтобы придти к ряду весьма важных выводов.

Во-первых, основным мотивом Храбра является доказательство не только равенства кирилловского труда по созданию письменности и перевода Священного Писания с трудом греческих грамматиков и переводчиков, но и его превосходства над ними, как по срокам, так и по количеству действующих лиц. В условиях, когда христианизация охватила ряд так называемых «варварских» народов — германцев, кельтов, даков и прочих, — право славян на собственный перевод Библии и собственную письменность казалось многим не столь уж доказанным. Так что оппонентами Храбра выступало, разумеется, не славянское духовенство, а христиане других «варварских» народов, которые не совсем понимали, почему славяне претендовали на то же, на что имели право только три богоизранных народа, евреи, греки и римляне. Иными словами, Храбр доказывал неправомерность «трехязычной ереси» применительно к славянам. И это, конечно же, требовало личной храбрости.

Во-вторых, ясно, что спор Храбра с оппонентами носил внутриконфессиональный характер и не затрагивал славянского язычества, интересы которого Храбр отстаивал трояко: и своим славянским и тем самым языческим именем (содержащим еще и языческую солнечно-лунную символику), и своим выделением «греческих» и «славянских» букв числом 24 и 14 (опять с солнечно-лунной символикой), и своим допущением наличия какой-то докирилловской славянской письменности (которую он якобы пренебрежительно именовал «чертами и резами», но так, что под это определение можно было бы подвести любую развитую письменность). Поэтому утверждать, что Храбр отрицал существование славянской письменности до Кирилла, нельзя. И в этом тоже можно усмотреть проявление храбрости Храбра.

В-третьих, Храбр неоднократно подчеркивал, что образцом для славянского подражания был греческий алфавит, и по количеству букв, и по порядку, и по началу, так сказать, троекратное совпадение. Видимо, чтобы не добавлять четвертого совпадения он и не стал указывать на графическую близость славянских знаков к греческим, что, так сказать, само собой подразумевалось. А из этого однозначно вытекало, что Кирилл создал кириллицу, а не глаголицу или какой-либо иной шрифт, например, чешский на основе латиницы (хотя он и проповедывал в Моравии и блатенском княжестве словаков). Ибо те шрифты, которые использовали хорваты-долматинцы и западные славяне, во многом были нацелены на латинскую графику и тем самым не являлись подражанием греческому письму.

В-четвертых, Храбр очень явственно продемонстрировал ситуацию, сложившуюся в христианских странах Европы. В самом деле, если существовало всего три христианских языка и три системы письма, то вновь примкнувшие к христианству народы должны были бы пройти один из этих трех возможных путей. Первый — иудейский, то есть развивать христианство на базе еврейского языка и еврейской графики. В этом мог бы быть заинтересован Иерусалим, если бы там оставались христиане; но после иудейской войны и после угасания христианской идеи среди евреев у них установился иудаизм. Стало быть, переход на еврейское квадратное письмо любого народа однозначно понималось его соседями как манифистация приверженности иудаизму, так что этот путь отпадал с самого начала. Второй путь — путь латинского языка и латинской письменности. Для Западной Европы данный язык был древним для народов романской языковой группы и довольно чужд остальным; однако, поскольку на латыни велось делопроизводство, записывались летописи, отправлялось правосудие и происходил прием больных, то не вызывало большого удивления и ведение на ней же религиозной службы, а уж создание национального алфавита для вновь обращенного в христианство народа на базе латыни казалось само собой разумеющимся делом. Так что по этому, второму пути, шли народы Западной Европы. Но для народов Восточной Европы он был закрыт: латынь знали только очень образованные люди, которых была буквально горстка, на латыни не велось делопроизводство, не писались летописи и не вершилось правосудие. Поэтому латинская графика и не могла пустить корней среди вновь обращенных народов. К тому же Восточная Европа ориентировалась на Византию, на ее православную церковь, и в то же время греческий язык для ее народов не был столь обязательным, как латынь — для народов Западной Европы. Именно поэтому приходилось делать уступку, разрешая богослужение на национальных языках. Приходилось делать и другую уступку — разрешать вводить свою письменность. Но, разумеется, и язык, и графику национального письма стремились, насколько возможно, приблизить к греческому образцу. Это и был третий путь. Поэтому Храбр и показывает, насколько детально кириллица скопировала греческие буквы. К этому можно добавить, что и в области грамматики греческий и латинский языки были той нормой, под которую подгонялись славянские языки. Вот что пишет, например, о русской грамматике Зизания (XVI век) и Мелетия Смотрицкого (XVII век) Е.А. Кузьминова: «Лаврентий Зизаний, несомненно, использовал опыт греческой грамматики «Адельфотес» — «Грамматика доброглаголиваго еллино-словенскаго языка» (Львов, 1591), однако в Грамматике Зизания отчетливо сказывается влияние латинской традиции... Мелетий Смотрицкий обращался к латинским грамматикам Доната, Диомеда, Меланхтона, Линакра, Альвареса. Но в целом Грамматику Смотрицкого характеризует преимущественная ориентация на грамматики греческого языка Ф.Меланхтона»12. Следовательно, одной из задач русских деятелей в области грамматики, было показать, что русский язык имеет многое из того, что есть в греческом, и как можно сильнее приглушить то, что их отличает. Из этого рассмотрения становится ясным, кто был оппонентом Храбра, тем самым трусливым христианином, который опасался не столько богослужения на славянских языках, сколько возникновения любого типа славянского письма, даже сильно приближенного к греческому оригиналу. Впрочем, об этом прямым текстом, без всяких вычислений, пишет историк письменности В.А. Истрин, приводя один характерный пример: «В конце августа 864 года Людовик Немецкий, в союзе с болгарами, перешел с большим войском Дунай и осадил в крепости Довина князя Ростислава. Не имея достаточных сил для сопротивления объединенным немецким и болгарским войскам, Ростислав вынужден был принять предложенные Людовиком условия мира. Он даже признал себя вассалом Людовика.
Эти события сразу усилили позиции немецкого духовенства в Моравии. Оно принялось чинить всякие препятствия деятельности Констнтина и Мефодия и, в частности, решительно отказало в посвящении их учеников в духовные звания. Братья оказались в очень трудном положении. Ведь Константин имел сан простого священника, а Мефодий был только монахом. Поэтому братья не имели права сами ставить своих учеников на церковные должности, а без этого их ученики не могли совершать церковные службы. Так на пути распространения славянского обряда в Моравии возникли казалось бы почти непреодолимые препятствия»13. Тем самым, противниками славянского богослужения выступили немецкие епископы, испугавшиеся уменьшения своего влияния в том регионе, который они считали своим. Полагаю, что именно в этом — в борьбе за права той или другой версии христианства (их еще трудно делить на католицизм и православие, поскольку официальный раскол церквей состоялся только в 1054 году) за влияние на паству, и, соответственно, за возможный моральный и материальный успех, и заключалась проблема допущения или недопущения литургии на славянском языке и разрешение или запрещение создания книг на славянской письменности. Естественно, что славяне хотели вести славянское богослужение по-славянски и переписывание книг совершать славянской письменностью; но столь же естественным было желание их оппонентов видеть в части славян жителей Западной Европы, где господствует латинское богослужение и латинская графика. Возможно, что непосредственно болгарам натиск немецких епископов не грозил, более того, в приведенной цитате говорится об объединенном натиске немецко-болгарских войск на моравов, но для других славян он был весьма актуальным, и именно для таких славянских регионов, которые немцы могли считать своими, Храбр и приготовил свои аргументы.

В-пятых, из рассмотренного текста трактата Храбра видно, что его сочинение носит характер не столько филологический, сколько религиозно-правовой: имеет ли право православное славянство на собственную письменность, если эта письменность предельно точно и предельно полно воспроизводит греческие буквы. Вместе с тем, некоторые чисто филологические проблемы тут все же рассматриваются. Так, как было показано, мягкие славянские буквы греческий алфавит не передает. Так, славянское слово в греческой записи, pul, можно прочитать и как «пил», и как «пиль», и как «пыл», и как «пыль», причем все, кроме «пиль» — осмысленные. А слово bal можно прочитать по-славянски уже восемью способами: «бал», «баль», «бял», «бяль», «вал», «валь», «вял», «вяль». Тем самым греческие буквы без устроения по-славяски читать можно только неоднозначно; следовательно, устроение заключается в снятии неоднозначности прежде всего за счет увеличения числа мягких согласных и гласных переднего образования. Как раз это и совершил Кирилл; что же касается Храбра, то он изыскал в греческом языке нужное число дифтонгов и знаков с числовым значением, чтобы оправдать число знаков, предложенное Кириллом для устроения.

Наконец, в-шестых, Храбра не интересуют проблемы названия славянских букв, проблемы обучения их чтению посредством складов, а также проблемы передачи ими цифровых значений. Даже последовательность букв в разных списках его сочинения оказывается несколько разной. Это еще более усиливает предыдущий вывод о том, что трактат Храбра носит религиозно-патриотический характер.
После проведенного исследования можно легким сердцем сказать: монах Храбр ничего не утверждал о славянском светском письме, но говорил исключительно о письменности для славян-христиан. И это письмо, на его взгляд, создал Кирилл посредством устроения, оттолкнувшись от письма греческого.
Литература
1. Куев К.М. Черноризец Храбър. София, 1967
2. [Королюк В.Д., отв. ред.]. Сказание о начале славянской письменности. М., 1981
3. Там же, с. 174
4. Astle Thomas. The origin and progress of writing, as well hierogliphic as elementary. London, 1784
5. [Королюк В.Д., отв. ред.]. Сказание..., с. 102
6. Там же, с. 102-103
7. Там же, с. 103
8. Чудинов В.А. Мировоззренческие основы названий славянских племен // «Мир человека и человек в мире» Сб. ГАСБУ. М., 1997
9. [Королюк В.Д., отв. ред.]. Сказание..., с. 103
10. Гергей Е. История папства. Перевод с венгерского. М., 1996, с. 14
11. [Королюк В.Д., отв. ред.]. Сказание..., с. 104
12. [Кузьминова Е.А., составитель]. Грамматики Л. Зизания и М. Смотрицкого. М., МГУ, 2000, с. 6
13. Истрин В.А. 1100 лет славянской азбуки. М., 1963, с. 28-29
[more/]