Что стоили деньги в СССР?

На что можно было потратить в Советском Союзе 1 рубль:
— полноценный обед в столовой,(точнее в техникуме);
- поездка на 100 км. автостопом (копейка — километр);
- 33 стакана лимонада с сиропом; 50 звонков из телефона-автомата;
- 100 коробков спичек; 5 стаканчиков «Пломбира» или 10 — молочного мороженого;
- 20 поездок в троллейбусе или на метро;

- 4 буханки белого хлеба (по 900-1000 г., а не такие, как сейчас);
- 5 литров разливного молока; 20 походов в кино на дневной сеанс;
- 2 бутылки хорошего пива(еще и здача); 8 пачек дрянных сигарет(Памир);
- летом можно было купить на базаре 6 кг арбузов или 3 кг дынь;
- 5 походов в мужскую парикмахерскую или баню;
- стоимость суточного койко-места «дикарем» в курортный сезон на Юге.

На что можно было потратить в Советском Союзе 3 рубля:
— обед на 5-6 персон в заводской или школьной столовой;
- обед в ресторане на одного;
- хорошая книга;
- кукла или другая игрушка отечественного производства;
- бутылка нормального вина (типа "Крымского");
- культпоход в выходной всей семьей, включая перекус;
- пачка импортных сигарет (точно помню про настоящий Marlboro у фарцовщиков);
- сумма в кармане ребенка, при которой ему жутко завидовали другие дети.

На что можно было потратить в Советском Союзе 5 рублей:
— килограмм вырезки на рынке или 2 кило мяса в магазине;
- бутылка водки(с закуской);
- почти что месячная квартплата на семью;
- поездка на такси «с шиком»;
- килограмм очень хороших конфет.

На что можно было потратить в Советском Союзе 10 рублей:
— сумма, которую занимали до получки, она же — о которой не стыдно напоминать занявшему;
- универсальная валюта за разные бытовые услуги;
- огромная палка дорогой кооперативной колбасы;
- дорогая техническая или настольная игрушка, типа машинки или бильярда;

На что можно было потратить в Советском Союзе 25 рублей:
— билет на самолет местных авиалиний;
Ленинград — Москва: 18 руб
Ленинград — Новгород: 7руб
Ленинград — Псков: 11 руб

два билета на поезд по региону:
Ленинград — Москва:
Купе 12 руб
Плацкарт 10 руб
Сидячий 8 руб
Ленинград — Таллин 5 руб
Ленинград — Рига 8 руб
Студенческий билет: делим пополам, а белье: 1 руб
- кутеж «по полной программе» в ресторане;
- услуги дорогой путаны;

На что можно было потратить в Советском Союзе 50 рублей:
— подростковый велосипед;
- маленькая пенсия;
- стипендия студента-хорошиста (обычная - 37 рублей);
- путевка (профсоюзная) в Терскол (Приэльбрусье) на 2 недели — 30 руб 60 коп., при полной стоимости 102 руб.,
- да что там, уже студенту жить можно было месяц, но, без особых излишеств.

На что можно было потратить в Советском Союзе 100 рублей:
— билет на самолет на Юг (туда и обратно);
- месячная зарплата бедного инженера-выпускника ВУЗа (точнее оклад в 120 руб);
- хорошая пенсия.

Архитектор Антонио Гауди родился 25 июня 1852 года в г.Реусе, недaлекo от Барселоны.
Дон Антонио вел скромный образ жизни: питался в основном салатом и дешевыми фруктами, смешивая их с молоком. Носил всегда один и тот же костюм. Прохожие на улицах принимали его за нищего и подавали милостыню. Он жил в своем мире, отрекшись от всего мирского. "Чтобы избежать разочарований, не надо поддаваться иллюзиям", - оправдывался он, утверждая при этом, что каждый человек должен иметь Родину, а семья - свой дом. " Снимать дом - все равно что иммигрировать", - убеждал Гауди других, всю свою жизнь не имевший ни семьи, ни своего дома..
Его называли по-разному: король железа, король архитектуры, король модерна. Он создал свое королевство в стиле модерн и лучшую его часть - в Барселоне.
Гауди родился в семье мастеров. Его отец, его дедушка, отец его дедушки и дедушка его прадедушки были котельщиками. И делали котлы любой сложности без всяких чертежей. Поэтому стремление что-нибудь выковать у Гауди - наследственное. Он тоже всю жизнь строил без чертежей, поэтому ни у кого не получалось достраивать его проекты. Всю свою жизнь Гауди был человеком очень религиозным и мистически настроенным. Он много молился, совершенно не следил за своим внешним видом и все время хотел строить церкви. Но судьба играла и этим человеком, и его творениями.
На улице Ноу-де-ла-Рамбла стоит дворец Гуэля. Дон Эусебио Гуэль, граф, промышленник и весьма состоятельный человек, был постоянным заказчиком и покровителем Гауди. Чем и прославился в веках. На улице Каролинас, где 30-летний Гауди построил нечто пряничное, мавритански-башенное, расписное и шахматное, с ягодками, листочками, шишечками и клеточками - Каса Винсенс. А по-нашему - дом Мануэля Винсенса-и-Монтанера. Случилось это в 1883 году, когда в европейской архитектуре стиль модерн только-только проклевывался, а в Испании даже не намечался. Потому-то Гауди и считают отцом "арт нуво", модерна в архитектуре.

Гауди крупно повезло. И не только с заказчиками и покровителями, но и с местом, и временем. Он появился в Барселоне, когда Каталония обрела независимость, и город стремительно преображался. В 1860 году барселонцы разрушили городскую стену, потом сломали мрачную крепость Сьютаделью, а на ее месте устроили красивый парк с фонтанами и музеями.
За сломанной городской стеной возник новый район, прозванный Эйшампле, то есть Расширение. Квартал, в котором архитекторы упражнялись в остроумии, получил название "Квартал Раздоров". Его дома - один затейливее другого - стали хрестоматией стиля модерн. Первый вклад Гауди в стиль нового квартала - Каса Кальвет. В том же "Квартале раздоров", на проспекте Грасиа, Гауди дал волю фантазии на полную катушку. Каса Батло - это полный модерн. Каса Мила - следующий шедевр Гауди - в народе называют Ла Педрера. Дом похож на бетонную волну, захлестывающую тротуар, на дикую скалу, вырастающую посреди улицы. Изнутри дом производит гораздо большее впечатление, особенно внутренний дворик и чердак, где устроен музей Гауди.
Ла Педрера - один из самых знаменитых в мире домов. Часть его занимает каталонский банк, часть составляют жилые квартиры. Принадлежит он по-прежнему семье Мила, для которой когда-то был построен.

Парк Гуэль - самое жизнерадостное произведение Гауди. Граф купил огромный участок земли, чтобы построить на нем город будущего, город-сад. Однако города не получилось: под застройку было продано только два земельных участка. Зато парк получился отличный. Гауди успел соорудить эстакады для машин и пешеходные дорожки, спрятанные в причудливых галереях, парящую над парком площадь, витиеватые лестницы и пряничные домики у входа. Посередине всего возвышается Зал Ста Колонн. Все в парке струится, все извивается - и дорожки, и мостики, и скамейки украшенные мозаикой из керамики. В парке - только два дома, и один из них стал последним пристанищем Гауди. Он жил в маленьком садовом павильоне, занимая одну из его комнат, скромную до минимализма. Дом служил для него только ночлегом, все остальное время он проводил на стройках. Теперь в садовом домике открыт музей Гауди. Там собрано множество красивых вещей, созданных им для разных интерьеров.

Самым главным своим детищем Гауди считал храм. Саграда Фамилиа. Искупительный храм Святого семейства, начал строиться еще в 1882 году как обычный собор. Но тут появился Гауди, взял на себя руководство работами и начал возводить нечто невиданное и неслыханное со 170-метровыми башнями, фантастическими формами, спиральными лестницами, вырастающими из стен скульптурами, с мозаиками - уже не из обломков плитки, а из венецианского стекла. Во Врата Надежды вмурована каменная глыба со священной для каталонцев горы Монтсеррат. Когда была закончена крипта, Гауди заторопился. Он почти переселился из парка Гуэль в Саграду, жил в крохотной каморке при стройке, выглядел как оборванец, ел только тогда, когда кто-то из учеников совал хлеб прямо в руки. Гауди был одержим, он хотел поскорее закончить собор, потому что в его голове уже громоздились новые замыслы. Ему было 74 года. В это время Барселона жила своей обычной жизнью. В сильно разросшемся за времена Расширения городе был пущен трамвай. Первый ярко-красный вагон поехал по рельсам 7 июня 1926 года. В тот же день под него попал неизвестный нищий старик. Его отвезли в новую больницу Святого Креста. Старик умер, не приходя в себя, в больничном приюте для нищих. Никто не забеспокоился, когда Гауди не появился на стройке. Ничего не заподозрила и экономка: он нередко оставался ночевать в храме. Только через три дня его начали искать, но успели лишь спасти от общей могилы. Барселона оплакивала архитектора, вывесив траурные флаги. За гробом шел весь город. Гауди похоронили в крипте недостроенного собора. Храм продолжают строить до сих пор, но Гауди не оставил чертежей, и его преемникам приходится очень трудно.

На выпускном экзамене один из профессоров сказал: "Гауди либо сумасшедший, либо гений". С тех пор эти два слова чаще всего используют, описывая архитектора и его творения. Также, возможно, что однажды, самый необычный архитектор ХХ столетия станет святым. В 1998 году архиепископ Барселоны начал процедуру причисления Антонио Гауди к лику святых. Почему бы и нет? Ведь он видел свое предназначение в том, чтобы понять, как устроен мир, и трудиться над его постройкой вместе с Богом.



Тысячелетиями архитекторы украшали свои постройки статуями, лепниной, скрывая от посторонних взглядов конструкции, имевшие в своей основе простые геометрические объемы. Но, Гауди не стал их прятать. Он просто постарался не использовать их в своих постройках. Стены, крыши, окна, двери изгибаются и искривляются. Его здания похожи то на диковинных животных, то на растения или скалы. Чтобы не резать помещения, он придумал собственную безопорную систему перекрытий. Безудержная фантазия сочеталась с тонким математическим расчетом, умением и желанием экспериментировать с новейшими строительными материалами. Он начинал стройку, не имея готовых чертежей. Так, как каждый выстроенный дом Гауди считал живым существом, то верил, что каждому его созданию требуется свобода для роста. И порой целые помещения, не понравившиеся архитектору, могли пойти под снос. Оспаривать его решения пытались немногие. Вмешательства в творческий процесс он не терпел.



Антонио Гауди очень повезло. Он встретил человека, разделяющего его взгляды на архитектуру. Промышленник, эстет и меценат граф Эусебио Гуэль стал финансовым ангелом хранителем для Гауди. В 1883 году Гауди завершил дом (каса) Висенс, заставляющий вспомнить дворцы 1001 ночи. Эта постройка заинтересовала Гуэля, и, вскоре, он познакомился с ее автором.



Для своего друга и покровителя Гауди создал: усадьбу или так называемые павильоны, (1885-1888) и городской особняк (1886-1888). Позднее возник проект парка Гуэль (1903-1910). Монте Пелада - лысая гора именно здесь вырос город-сад, задуманный как убежище от индустриальных ужасов ХХ столетия. Территорию парка предполагалось разделить на 60 частей для домов состоятельных горожан, но проданы были лишь 2 участка. Притом одним из покупателей был сам Гауди. Главная достопримечательность самого оптимистичного творения архитектора - скамья-змея - удивительный памятник бесконечности, чья поверхность пестрит странными, колдовскими знаками и символами. Развести Гуэля и Гауди не смогла даже эта неудача.



Квартал Эщампле - место сосредоточения построек Гауди. Дом Батло (1904-1906), одетый в мозаику-чешую, меняющий свой цвет в зависимости от освещения. Среди жителей Барселоны он известен под зловещим прозвищем - "Дом костей". Достаточно одного взгляда для того, чтобы понять причины возникновения этого имени. Решетки окон и балконов каса Батло кажутся составленными из фрагментов скелета неизвестного гигантского существа



Следующая достопримечательность квартала дом Мила (1905-1910), более известный в Барселоне под именем "Ла Педрера" - "Каменоломня" - самый невероятный из жилых домов столицы Каталонии, а, возможно, и мира. Другой известный фантазер из Барселоны, художник Сальвадор Дали, сказал, однажды, что это здание похоже на смятые штормовые волны.



В том же квартале обрела каменную плоть главная и самая удивительная фантазия Гауди - собор Святого семейства, Саграда да Фамилиа - пересказанный в камне и бетоне Новый завет. Сюрреалистическая готика, на стенах которой обитают святые, черепахи, саламандры, улитки… Гауди отдал храму 43 года жизни, а с 1910 года и вовсе занимался лишь им. Однако строительство последнего великого собора Европы продолжается по сей день. Гауди знал, что ему не суждено увидеть храм завершенным. Некоторые, правда, и вовсе считают, что тайный замысел Гауди - вечное строительство собора. А единственной программой, которая смогла сделать расчеты необходимые для продолжения строительства Саграда да Фамилиа оказалась программа НАСА, рассчитывающая траекторию космических полетов.



Последние годы своей жизни Гауди провел у стен строящегося собора. Он не брал денег за свой труд, напротив все средства вкладывал в постройку собора. Когда одетого в лохмотья старика сбил трамвай, никто из свидетелей трагического происшествия не узнал в нем знаменитого архитектора. Похоронили Гауди в его соборе, под сводами арок из переплетенных "ветвей" колонн.



"Это будет подобно лесу. Мягкий свет будет литься через оконные проемы, находящиеся на различной высоте, и вам покажется, что это светят звезды"… Таким Гауди видел величайшее из своих творений.

Храм Святого Семейства - это одна из главных достопримечательностей Испании.
Он находится на стадии строительства с 1882 по плану и будет закончен в 2026 году.

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

20

21

22

23

Японский городок Китакюшу, что в 4-х часах езды от Токио, известен своим садом цветов Кавати Фудзи (Kawachi Fuji Garden), одной из главных достопримечательностей которого является Тоннель Вистерия (Wisteria Tunnel).

Вистерия, или же глициния – одно из самых прекрасных вьющихся растений, представляющее из себя крупные листопадные лианы с жестким одревесневшим стволом. Цветки глицинии, имеющие тонкий сладковатый аромат, собраны в крупные висячие кисти различного окраса : белые, голубые, фиолетовые, фиолетово-синие, лиловые, розовые или пурпурные.

Высота этого растения достигает 15 метров, что позволяет создавать огромные каркасы для поддержки лиан.

Чтобы увидеть сад в полном цвету, надо приезжать сюда ближе к середине мая. Не каждый год глицинии цветут так пышно, но даже при слабом разрастании лиан можно получить очень красивые фотоснимки этого чудесного сада

Вид цветочных каркасов сверху:

Лохвицкая Мирра

Твои уста - два лепестка граната,...

Твои уста - два лепестка граната,
Но в них пчела услады не найдет.
Я жадно выпила когда-то
Их пряный хмель, их крепкий мед.

Твои ресницы - крылья черной ночи,
Но до утра их не смыкает сон.
Я заглянула в эти очи -
И в них мой образ отражен.

Твоя душа - восточная загадка.
В ней мир чудес, в ней сказка, но не ложь.
И весь ты - мой, весь без остатка,
Доколе дышишь и живешь.

Биография Мирры Лохвицкой

Есть что-то мистическое как в поэзии Мирры Лохвицкой, так и в ее судьбе. Это было замечено сразу после ее смерти. «Молодою ждала умереть, // И она умерла молодой», – писал Игорь Северянин, перифразируя известные ее строки. Мистикой проникнуто и само ее имя – Мирра. Вообще-то ее звали Марией, Миррой она стала только в юности – почему, точно неизвестно.




«Мирра» – драгоценное благовоние, древний символ любви и смерти. Греческое название его – «смирна». Смирна, наряду с золотом и ладаном является одним из даров, принесенных волхвами младенцу Христу. Как компонент мирра входит в состав сложного ароматического состава с созвучным названием «миро», употребляемого в богослужебной практике и символизирующего дары Святого Духа.




Нельзя не заметить, что семантическое поле слова «мирра» включает в себя все основные темы поэзии Лохвицкой, которым она оставалась верна на протяжении всего своего творческого пути.




Горят вершины в огне заката,

Душа трепещет и внемлет зову,

Ей слышен шепот: «Ты внидешь в вечность

Пройдя вратами любви и смерти». («Врата вечности») –




писала она в одном из последних своих стихотворений. Склонность к мистицизму была у нее природной, даже можно сказать – наследственной. Ее прадед, Кондратий Андреевич Лохвицкий (1779–1839), был известен как поэт-мистик, автор таинственных «пророчеств».




К сожалению, документальные биографические сведения о Мирре Лохвицкой весьма скудны, современники редко вспоминали ее. Да и внешняя канва ее биографии не слишком богата событиями. Наиболее полным и правдивым источником сведений о ней является ее собственная поэзия, в которой отразилась ее своеобразная личность. Существующие же биографические справки изобилуют неточностями. Попробуем вычленить наиболее достоверные сведения.




Мария Александровна Лохвицкая родилась 19 ноября (2 декабря) 1869 г. в Петербурге в семье известного в то время адвоката, Александра Владимировича Лохвицкого (1830–1884).

А.В. Лохвицкий принадлежал к кругу ученых юристов. Он был доктором прав, автором курса уголовного права и других сочинений и статей, по словам современников, «отмеченных ясностью и талантом изложения». Практиковал как адвокат – точнее, присяжный поверенный. Его выступления привлекали аудиторию блестящей диалектикой и замечательным остроумием.

Мать, Варвара Александровна (урожденная Ноэр, † не ранее 1917 г.), происходила из обрусевшей французской семьи. Она была начитанна, увлекалась литературой.




30 ноября 1869 г. девочка была крещена в Сергиевском всей артиллерии соборе, находившемся по соседству с домом, в котором Лохвицкие жили (адрес – Сергиевская ул., д. 3). Восприемниками при крещении были подполковник В.А. фон-Гайер и Е.А. Бестужева-Рюмина, жена профессора Петербургского университета К.Н. Бестужева-Рюмина (от имени которого получили название известные Высшие женские курсы). Бестужев-Рюмин был другом А.В. Лохвицкого.




Следующим ребенком в семье была Надежда Александровна (1872–1952) – знаменитая Тэффи.



Из ее автобиографических рассказов явствует, что семья была многодетной, а разница в возрасте между старшими и младшими детьми – довольно значительной. Выяснить точное количество братьев и сестер по церковным метрическим книгам сложно, поскольку семья несколько раз переезжала из города в город (отец окончил Московский университет, затем учился в Германии, преподавал в Одессе, Петербурге и наконец вернулся в Москву, где состоял присяжным поверенным); менялись адреса и в пределах одного города. Достоверно известны годы жизни только старшего брата Николая (1868–1933) и младшей из сестер, Елены (1874–1919).

Брат избрал военное поприще, дослужился до генеральского чина, во время Первой мировой войны командовал экспедиционным корпусом во Франции, в гражданскую войну участвовал в белом движении, некоторое время был командующим 2-й колчаковской армией. Среди множества его наград – георгиевский крест четвертой и третьей степени; свидетельство личного мужества. В эмиграции он участвовал в различных патриотических организациях, был председателем общества монархистов-легитимистов.

Елена Александровна Лохвицкая запечатлена во многих автобиографических рассказах Тэффи. Надежда и Елена – две младшие сестры – были особенно дружны между собой. Елена тоже писала стихи, впоследствии совместно с Тэффи переводила Мопассана, состояла в обществе драматических писателей. Впрочем, профессиональным «литератором» она себя не считала. До 40 лет жила с матерью, затем вышла замуж на надворного советника В.В. Пландовского. Достоверно известны имена еще двух старших сестер – Варвары Александровны Поповой и Лидии Александровны Кожиной (их портреты содержатся в семейном альбоме Тэффи). Около 1910 г. Варвара, овдовев или разведясь, поселилась вместе с матерью и сестрой Еленой. В адресной книге аттестовала себя как «литератор». В 1916–1917 гг. сотрудничала в «Новом времени», печатая заметки под псевдонимом «Мюргит», – несомненно, взятым из одноименного стихотворения Мирры. В рассказах Тэффи упоминается еще сестра Вера.




Что касается взаимоотношений двух наиболее известных сестер, Мирры и Надежды, они, по всей видимости, были непростыми. Яркая одаренность той и другой при очень небольшой разнице в возрасте (фактически – два с половиной года) привела скорее к взаимному отталкиванию, чем притяжению. В рассказах и воспоминаниях Тэффи нередки ощутимые «шпильки» в адрес покойной сестры. Но все же придавать им слишком большое значение было бы несправедливо. «Двуликая» Тэффи, смеющаяся и плачущая, и здесь верна себе. Ее поэзия дает некоторые образцы лирической грусти, содержащие узнаваемые реминисценции поэзии Мирры и явно навеянные воспоминаниями о ней.



В 1874 г. семья переехала в Москву. В 1882 г. Мария поступила в Московское Александровское училище (в 90-е гг. переименованное в Александровский институт), где обучалась, живя пансионеркой за счет родителей.




После смерти мужа Варвара Александровна с младшими дочерьми вернулась в Петербург. В 1888 г., кончив курс и получив свидетельство домашней учительницы, Мария переехала туда же, к своим.




Сочинять стихи она начала очень рано, поэтом осознала себя в возрасте 15 лет. Незадолго до окончания института два ее стихотворения с разрешения начальства были изданы отдельной небольшой брошюрой.




В 1889 г. Мирра Лохвицкая начала регулярно публиковать свои стихи в периодической печати. Первым изданием, в котором она стала сотрудничать, был иллюстрированный журнал «Север», в ближайшие годы она начала печататься еще в нескольких журналах – «Живописное обозрение», «Художник», «Труд», «Русское обозрение», «Книжки Недели» и др. Подписывалась она обычно «М. Лохвицкая», друзья и знакомые тогда уже называли ее Миррой. К этому времени относится знакомства с писателями Всеволодом Соловьевым, И. Ясинским, Вас. Ив. Немировичем-Данченко, А. Коринфским, критиком и историком искусства П.П. Гнедичем, поэтом и философом Владимиром Соловьевым и др.



В 1890-е гг. семья Лохвицких регулярно проводила летние месяцы в так называемой «Ораниенбаумской колонии» – дачном поселке между Петергофом и Ораниенбаумом.




Впечатлениями этой местности был навеян целый ряд стихотворений Лохвицкой, а также – ее поэма «У моря».




По соседству с Лохвицкими снимала дачу семья известного профессора архитектуры Эрнеста Жибера (Ernest Gibert, 1823–1909). Это был один из многочисленных иностранных зодчих, чья судьба оказалась связана с Россией. Чистокровный француз, он родился в Париже, в 40-е гг. приехал в Петербург, окончил Академию художеств и остался в России навсегда. Довольно много строил – в Петербурге и провинции. Эрнест Иванович, как его стали звать на новой родине, прожил долгую жизнь (похоронен на Смоленском лютеранском кладбище,* хотя по вероисповеданию он, скорее всего, был католиком). Со временем он женился – очевидно, тоже на обрусевшей француженке, Ольге Фегин (1838–1900). У них была дочь, Ольга Эрнестовна, и несколько сыновей, за одного из которых, Евгения Эрнестовича, Мирра Лохвицкая вышла замуж.



Свадьба состоялась в конце 1891 г. Позднее, отвечая на вопросы анкеты, Лохвицкая писала, что ее муж был тогда студентом Санкт-Петербургского университета. Впрочем, возможно, что имелся в виду институт гражданских инженеров, профессором которого долгие годы состоял Э.И.Жибер. Е.Э. Жибер по профессии был инженером-строителем, его работа была связана с переездами и продолжительными командировками.

Примерно через год после свадьбы молодые уехали из Петербурга, какое-то время жили в Тихвине и Ярославле (адрес: Романовская ул., дом Кулешова), затем на несколько лет их постоянным местом жительства стала Москва (адрес: дом Бриллиантова на углу 2-го Знаменского и Большого Спасского переулков, – ныне переулки носят названия 2-й Колобовский и Большой Каретный).



Осенью 1898 г. семья снова перехала в Петербург. Постоянный адрес в Петербурге – Стремянная ул., д. 4, кв. 7.




Детей у поэтессы было пятеро, все – мальчики. Трое: Михаил, Евгений и Владимир – появились на свет в первые годы ее замужества, один за другим.

Около 1900 г. родился четвертый ребенок, Измаил. К началу 1900-х гг. относится шуточное стихотворение, сохранившееся в рабочей тетради поэтессы, – стихотворение, посвященное ее детям, в котором она дает шутливую характеристику каждому из них и совершенно всерьез говорит о своих материнских чувствах.

Михаил мой – бравый воин,
Крепок в жизненном бою,
Говорлив и беспокоен,
Отравляет жизнь мою.

Мой Женюшка – мальчик ясный,
Мой исправленный портрет,
С волей маминой согласный,
Неизбежный как поэт.

Мой Володя суеверный
Любит спорить без конца,
Но учтивостью примерной
Покоряет все сердца.

Измаил мой – сын Востока,
Шелест пальмовых вершин,
Целый день он спит глубоко,
Ночью бодрствует один.

Но и почести и славу
Пусть отвергну я скорей,
Чем отдам свою ораву:
Четырех богатырей!

Действительно, по единодушному свидетельству мемуаристов, несмотря на «смелость» своей любовной лирики, в жизни Лохвицкая была «самой целомудренной замужней дамой Петербурга», верной женой и добродетельной матерью. Стихов, обращенных к детям, у нее немного, но они составляют неотъемлемую часть ее поэтического наследия. Персональных посвящений удостоились Евгений, Измаил и последний, пятый ребенок, Валерий, родившийся осенью 1904 г.



Первый сборник стихотворений Лохвицкой вышел в 1896 г. и был удостоен Пушкинской премии (половинной – что, впрочем, не уменьшало чести, полная присуждалась редко). Распространено мнение, что как-то особо покровительствовал Лохвицкой маститый поэт Аполлон Николаевич Майков, но никаких свидетельств их общения не сохранилось. Более того, А.А. Голенищев-Кутузов, рецензент сборника, в своем рекомендательном отзыве говорит: «По выходе в свет сборника г-жи Лохвицкой покойный К.Н. Бестужев-Рюмин, вероятно, лично знакомый с автором, передал покойному же Аполлону Николаевичу Майкову и мне по экземпляру этого сборника». Следовательно Майков с Лохвицкой знаком не был. Скорее всего, смутные воспоминания о том, что поэт-академик был как-то причастен к присуждению ей Пушкинской премии, а также наличие у нее антологических стихотворений на темы античности создали миф о каком-то особом покровительстве Лохвицкой со стороны Майкова.




Далее сборники стихотворений поэтессы выходили в 1898, 1900, 1903 и 1904 гг. Третий и четвертый сборники были удостоены почетного отзыва Академии наук.




С переездом в Петербург Лохвицкая входит в литературный кружок поэта К.К. Случевского. Случевский относился к ней с большой теплотой, на его «пятницах» она была всегда желанной, хотя и нечастой гостьей. Вообще круг литературных связей Лохвицкой довольно скуден. Из символистов наиболее дружественно относился к ней, пожалуй, Ф.К. Сологуб.




В кругу друзей Лохвицкую окружала своеобразная аура всеобщей легкой влюбленности. Хотя внешность непосредственного отношения к литературе не имеет, в ее случае она сыграла свою важную, хотя и неоднозначную роль. Классический портрет поэтессы дает в воспоминаниях И.А. Бунин: «И все в ней было прелестно: звук голоса, живость речи, блеск глаз, эта милая легкая шутливость…Особенно прекрасен был цвет ее лица: матовый, ровный, подобный цвету крымского яблока».

Мемуаристы подчеркивают некоторую экзотичность ее облика, соответствующую экзотичности ее поэзии. На начальном этапе литературной карьеры эффектная внешность, вероятно, помогла Лохвицкой, но впоследствии она же стала препятствием к пониманию ее поэзии. Далеко не все хотели видеть, что внешняя привлекательность сочетается в поэтессе с живым умом, который со временем вся яснее стал обнаруживать себя в ее лирике. Драма Лохвицкой – обычная драма красивой женщины, в которой отказываются замечать что бы то ни было помимо красоты.

В биографических справках встречаются сведения о том, что поэтесса часто и с неизменным успехом выступала на литературных вечерах. Эти ее «эстрадные» успехи представляются сильно преувеличенными. В ее архиве всего несколько свидетельств подобных выступлений. Кроме того, она страдала застенчивостью, заметной постороннему взгляду. Ср. воспоминания Е. Поселянина: «Когда она вышла на сцену, в ней было столько беспомощной застенчивости, что она казалась гораздо менее красивою, чем на своей карточке, которая была помещена во всех журналах».

Лохвицкая и сама признавала за собой это свойство. Так что ставить ее славу в зависимость от личного обаяния неправомерно.




Неизбежно возникает вопрос о том, какой характер носили отношения Лохвицкой с поэтом К.Д. Бальмонтом. П.П. Перцов в воспоминаниях упоминает об их «нашумевшем романе», который, по его мнению, положил начало прочим бесчисленным романам Бальмонта. Сам поэт в автобиографическом очерке «На заре» говорит о том, что с Лохвицкой его связывала «поэтическая дружба». В остальном отношения двух поэтов окружены глухим молчанием. Мемуаристы, писавшие о Лохвицкой, не говорят по этому поводу ни слова. Писавшие о Бальмонте Лохвицкую почти не упоминают. Исследователи, основываясь на нескольких стихотворных посвящениях, делают вывод о том, что в какой-то период поэтов связывали отношения интимной близости, затем их пути разошлись, но воспоминания о «светлом чувстве» остались, впоследствии Бальмонт был весьма опечален смертью Лохвицкой, посвятил ее памяти несколько стихотворений и назвал ее именем свою дочь от брака с Е.К. Цветковской. Представляется, что все это верно лишь отчасти. Что же касается интимных отношений то их, скорее всего, не было.



Документальных свидетельств общения двух поэтов почти не сохранилось. В архиве Бальмонта нет ни одного письма Лохвицкой, в ее архиве уцелело лишь одно его письмо. Однако и по этому единственному письму можно понять, что существовали и другие письма, но, видимо, по какой-то причине они были уничтожены.




«Нижняя граница» знакомства поэтов – не позднее февраля 1896 г. – устанавливается по дарственной надписи на книге (I томе стихотворений Лохвицкой), подаренной Бальмонту. По косвенным намекам можно предположить, что знакомство и определенные этапы взаимоотношений были связаны с пребыванием в Крыму (в 1895 (?) и в 1898 гг.). О том, как развивались эти отношения, можно судить лишь по отрывочным упоминаниям в переписке поэтов с другими адресатами и крайне скупых репликах в автобиографической прозе Бальмонта. Но и молчание само по себе значимо. При почти полном отсутствии эпистолярных и мемуарных источников, обильный материал дает стихотворная перекличка, запечатленная в творчестве обоих и отнюдь не сводящаяся к немногочисленным прямым посвящениям. Во всяком случае, в поэзии Лохвицкой Бальмонт узнается легко. Из этой переклички можно сделать вывод о том, что отношения между двумя поэтами были далеко не идилличны. После сравнительно недолгого периода, когда они чувствовали себя близкими друзьями и единомышленниками, наметилось резкое расхождение во взглядах – о чем свидетельствуют и критические отзывы Бальмонта. Есть основания полагать, что он вольно или невольно сыграл в судьбе Лохвицкой весьма неблаговидную роль, – чем и вызвано странное молчание.




Драма, по всей видимости, состояла в том, что чувство поэтов было взаимным, причем со стороны Лохвицкой оно было, пожалуй, даже более глубоким и серьезным, но она, по причине своего семейного положения и религиозных убеждений, старалась подавить это чувство в жизни, давая ему проявиться лишь в творчестве. Бальмонт же, в те годы увлеченный идеями Ницше о «сверхчеловечестве», стремясь, согласно модернистским принципам, к слиянию творчества с жизнью, своими многочисленными стихотворными обращениями непрерывно расшатывал нестабильное душевное равновесие, которого поэтесса с большим трудом добивалась. Стихотворная перекличка Бальмонта и Лохвицкой, в начале знакомства полная взаимного восторга, со временем превращается в своего рода поединок. Для Лохвицкой последствия оказались трагичны: результатом стали болезненные трансформации психики (на грани душевного расстройства), в конечном итоге приведшие к преждевременной смерти.




Здоровье Лохвицкой заметно ухудшается с конца 1890-х гг. Она часто болеет, жалуется на боли в сердце, хроническую депрессию, ночные кошмары. В декабре 1904 г. болезнь дала обострение, в 1905 году поэтесса была уже практически прикована к постели. Последний период улучшения был летом 1905 г., на даче, затем больной внезапно стало резко хуже. Умирала она мучительно (см. ст. Ю. Загуляевой). Смерть наступила 27 августа 1905 г. Похороны состоялись 29 августа. Народу на них было мало. Отпевали поэтессу в Духовской церкви Александро-Невской лавры, там же, на Никольском кладбище, ее и похоронили.




Поэтесса скончалась в возрасте 35 лет. Физическая причина ее смерти неясна. В биографических справках обычно указывается туберкулез легких. Между тем ни в одном из некрологов эта болезнь не называется. Единственное современное поэтессе свидетельство (Ю. Загуляевой) говорит о «сердечной жабе», т.е. стенокардии. Во всяком случае, для современников было очевидно, что физические причины смерти Лохвицкой тесно связаны с ее душевным состоянием. «Она рано умерла; как-то загадочно; как последствие нарушенного равновесия ее духа… Так говорили…» – писала в воспоминаниях дружившая с Лохвицкой поэтесса И. Гриневская.



Бальмонт не выказал никакого участия к поэтессе на протяжении всей ее предсмертной болезни, и на похоронах не присутствовал. В его письме Брюсову от 5 сентября 1905 г. среди пренебрежительных характеристик современных поэтов есть и такая: «Лохвицкая – красивый романс». В контексте случившегося эти слова звучат цинично (не знать о смерти поэтессы Бальмонт не мог). Цинизмом проникнут и его сборник «Злые чары», название которого явно заимствовано у Лохвицкой (выражение встречается у нее в драмах «Бессмертная любовь» и «In nomine Domini», а также в стихотворении «Злые вихри»). Позднее он, видимо, раскаявшись, вновь переменил свое отношение (ср. его реплику в очерке «Крым": «Крым – голубое окно <…> Голубое окно моих счастливых часов освобождения и молодости… где в блаженные дни нечаянной радости Мирра Лохвицкая пережила со мною стих: «Я б хотела быть рифмой твоей, – быть как рифма, твоей иль ничьей», – голубое окно, которого не загасят никакие злые чары» (К. Бальмонт. Автобиографическая проза. М., 2001, с. 573.)









Специально о Лохвицкой он ничего не написал, но образы ее поэзии продолжают всплывать в его стихах до конца его жизни.




История любви двух поэтов имела странное и трагическое продолжение в судьбах их детей. Дочь Бальмонта была названа Миррой – в честь Лохвицкой. Имя предпоследнего сына Лохвицкой Измаила было как-то связано с ее любовью к Бальмонту. Измаилом звали главного героя сочиненной ею странной сказки – «О принце Измаиле, царевне Светлане и Джемали Прекрасной», в которой причудливо преломлялись отношения поэтов. В 1922 г., когда Бальмонт был уже в эмиграции и жил в Париже, к нему явился юноша – бывший врангелевец, молодой поэт – Измаил Лохвицкий-Жибер. Бальмонт был взволнован этой встречей: молодой человек был очень похож на свою мать. Вскоре он стал поклонником пятнадцатилетней Мирры Бальмонт – тоже писавшей стихи (отец видел ее только поэтессой). Что было дальше – понять нельзя. Отвергла ли девушка любовь молодого поэта, или почему-то испортились его отношения с Бальмонтом, или просто он не мог найти себя в новой эмигрантской жизни – но через полтора года Измаил застрелился. В предсмертном письме он просил передать Мирре пакет, в котором были его стихи, записки и портрет его матери. Об этом сообщал Бальмонт в письме очередной своей возлюбленной, Дагмар Шаховской,которая родила ему двоих детей. Их дочь, родившаяся в том же году,была названа Светланой.




Последующая судьба Мирры Бальмонт была не менее трагична. Неудачное замужество, рождение более чем десяти детей, чудовищная нищета. Умерла она в 1970 г. За несколько лет до смерти попала в автомобильную аварию и потеряла способность двигаться.




Могила Мирры Лохвицкой на Никольском кладбище сохранилась, но состояние ее оставляет желать лучшего. Надпись на надгробном памятнике гласит: «Мария Александровна Жибер – «М.А. Лохвицкая» – Родилась 19 ноября 1869 г. Скончалась 27 августа 1905 г.» Никаких указаний на то, что она была поэтом, – нет, и потому могила не привлекает к себе внимания. Судя по расположению захоронения, предполагалось, что рядом впоследствии будет погребен муж, но место осталось пустым.

Как-то осенью, после раскопок в букинистическом, зашла по дороге в маленькое знакомое кафе. Не то что замерзла, просто хотела посидеть спокойно над добычей.
А кафе мало того что небольшое, там еще и столик в углу наполовину закрыт ширмой. Можно туда забиться и наслаждаться одиночеством. Кто чем, впрочем. Я раз сунулась со своим капучино за эту ширму, а там парочка – намертво сплетясь ветвями. Причем настолько одуревшие от любви, что меня, кажется, даже не заметили. Девушка только высунулась на секунду из-за бороды приятеля, словно птичка из куста, и скрылась обратно. Мне же от смущения показалось, что у парня десять рук... В общем, на этот раз я заглянула осторожно - никого. Да и вообще в кафе было пусто. Обрадовавшись, размотала шарф, уселась, достала книжки. Пересмотрела и придвинула к себе Платонова, а все остальное отложила на край стола. Том был увесистый, поеденный жизнью, с восхитительно желтоватыми страницами. И замлела над ним. Народу никого. Тихо, только девчонки за стойкой переговариваются вполголоса. Глоток кофе – полстраницы. Еще глоток. Еще полстраницы. И еще. И так увлеклась этим неторопливым кайфом, что не заметила, в какой момент атмосфера в кафе изменилась.

Стало неуютно. Кто-то отрывисто сипло матерился. Загремели стулья. Я порадовалась, что скрыта ширмой. И совершенно напрасно. Потому что легкая соломенная загородка отодвинулась и в освободившемся проходе появилась громоздкая фигура. Пришелец постоял, по-бычьи нагнув наголо обритую круглую башку, и тяжело опустился на стул напротив. Мне все это крайне не понравилось. Я решила, что надо продолжать читать, как будто ничего не замечаю. Такие люди не интересуются субтильными нахмуренными женщинами в очках. Может, он соскучится и уйдет. Надежды оказались тщетны. Он сидел и давил мне на психику. Наконец я раздраженно подняла глаза. Визави, разумеется, был пьян. При виде бандитской морды, расплющенных ушей и золотого перстня на среднем пальце настроение у меня совсем испортилось. На серой футболке, обтягивающей массивную грудную клетку незнакомца, горилла трахала блондинку. Явно скоромные надписи под этой жизненной сценой я читать побрезговала.
Мужик уперся в меня страшноватым стеклянным взглядом и грозно посапывал.
И наконец медленно, разделяя слова, спросил:

- Пушкина... любишь?
- Люблю, - с вызовом ответила я, в принципе уже готовая к конфликту.
Собеседник еще посопел и вдруг сказал ворчливо:
- И я его люблю. Люблю Александр Сергеича. Веришь - землю готов целовать там, где он проходил.
Я, оторопев, молчала. А что тут, собственно, скажешь. Дух божий дышит где хочет. Вот такой пушкинист попался.
Официантка на цыпочках принесла ему кофе.
- Хочу квартиру у вас в Питере купить. Чтоб в его доме. Где он жил. Эту – на Мойке хотел. Отказались. Но я другую куплю. Стены буду целовать там. Полы буду целовать. Гений ведь! Люблю его. Ты что тут читаешь? А-а... А что один кофе? Погоди, сейчас пирожных закажем. Да не маши руками, я курить бросил, теперь вот на сладкое подсел.

Над пирожными мы и познакомились. Мужик оказался предпринимателем из Уфы. Во всяком случае, он мне так сказал. Звали его Димой. Питер – его любимый город после Сан-Франциско.
Следующие двадцать минут мы оживленно обсуждали переписку с Пущиным и другие подробности личной жизни поэта. На все корки ругали Геккерна. Я, распалившись, пообещала подарить Диме двухтомник «Друзья Пушкина». Сгоряча съела три пирожных. Потом эклер ударил мне в голову и мы с пушкинским фанатом чуть не поругались из-за Натали Гончаровой. Привести слова, которыми Дима из Уфы характеризовал моральные качества Натальи Николаевны, я стесняюсь.

- ...А как вы относитесь к Платонову? – неожиданно для себя спросила я.
Дима опять помрачнел. Откинулся на спинку стула. Долго молчал. Наконец оперся обеими руками о стол, приподнялся, приблизил ко мне лицо, обдав сложной смесью алкогольных запахов, и свистящим шепотом медленно сказал:
- Охуительный.
Я понимающе покивала.
- Помногу только не могу читать, – пожаловался Дима. - Крыша съезжает.
Я опять покивала. Ну действительно ведь – оху... прекрасный писатель. И крыша съезжает.
- Я его в первый раз, - доверительно продолжил мой новый друг, - на зоне читал. Там вообще – у-уу! крыша от Платонова едет.

Обнаружив такое родство душ, мы совсем размякли. От Платонова перешли к Гоголю. От Гоголя к Италии. От Италии к Феллини. Дима блаженно, едва не со слезами, вспоминал эпизоды из «Амаркорда» и порывался заказать еще пирожных. И наконец рассказал, как они с приятелем ездили в Римини, на могилу классика.

Каким-то невероятным образом их занесло в туристический автобус. («Пьяные, что ли, были» - недоумевал Дима.) Равнодушный гид тараторил программный текст, а под конец сказал, что если есть желающие, они заедут на могилу Феллини, а если таковых нет, то поедут в торговый центр. Народ облегченно загомонил: «В центр!»
И тут, словно всадник Апокалипсиса, в проходе встал Дима. И грозно объяснил шокированным туристам, что автобус едет на могилу великого Федерико. А кому не нравится, пусть «засунут языки в жопу и сидят в автобусе», пока Дима с другом будут поклоняться праху. Видимо, были еще какие-то доводы, о которых Дима мне рассказывать не стал, но только водитель беспрекословно поехал в Римини. Там два интеллектуала нашли могилу гения, выпили из фляжки коньяку, налили и Феллини, прямо на землю - чтобы было на троих, как полагается. Вернулись в автобус и сказали: «А теперь можете ехать в торговый центр». Допили коньяк и заснули.

Мы помолчали. Я все еще улыбалась, представляя, как они пили на кладбище с Феллини коньяк.
- А вообще, - сказал Дима, мрачнея на глазах, - это мертвое кино. Мертвое кино... Для мертвых людей.
- Что? – растерялась я.
- Феллини. И Пушкин. Платонов. Это все для мертвых людей. И я – мертвый человек.
После этих слов он совсем захандрил. К тому же вдруг материализовался из воздуха невзрачный молодой человек в строгом черном костюме, который почтительнейше именовал Диму Дмитрием Васильевичем и оказался личным водителем.
Дима нехотя встал, расцеловался со мной через стол и вышел.

Двухтомник «Друзья Пушкина» так и стоит у меня на полке. Дима, будешь опять в Питере - он тебя ждет.

Ратич Лариса (г. Санкт-Петербург) — Серое пятнышко

Серое пятнышко

Витьке Сволину сегодня с утра стукнуло двадцать девять. Срок вроде немалый, но, как ни крути, всё ж небольшой. Как говорится, «всё впереди!»

Сволин жил холостяком (жена ушла три года назад, забрав дочку). Надо сказать, что Витька был этому чрезвычайно рад, и теперь ощущал себя молодым, полным сил и свободным (свободным!), вот что главное! А так – Витька то, Витя сё, иди сюда - стой там, да дочка растёт, садики-шмадики, сопли-бантики. Тьфу! Дурак, конечно, что женился. Ну теперь - то он уже умный, второй раз его не проведёшь, не-е-ет! На беременность больше не купишь. Порядочного из себя вздумал разыгрывать, а ещё неизвестно, кто постарался, он или... Да нет, вроде на жену это не похоже, но кто знает?.. Короче, всё. Сам себе режиссёр. Мать, правда, достала, как позвонит, начинает: «Что там с внученькой, не болеет ли?» «Помирись, сынок, с женой!..» Задолбала!

Витька сладко потянулся на кровати, хрустнув всеми косточками своего молодого красивого тела и, мурлыча «Стюардесса по имени Жанна», начал собираться на работу. Сегодня пятница, «сокращёнка». Это хорошо. Вечером Милка подрулит. Обогреет, обзаботит. Милка всё купит, накроет, - так над ним трясётся, дура! Думает, скажу «давай поженимся»? Чёрта с два. Кому она нужна? - тёлка гладкая, ни фигуры, ни ума. Но - щедрая. Это удобно.

Витька позволял себя обхаживать этой некрасивой, на его взгляд, женщине. Она не жалела на него денег, и это было кстати. С другими бабами приходилось всё-таки хоть немного тратиться, что было для Витьки очень болезненно (был жаден), а с Милкой - всё наоборот, лишь бы Витеньке угодить. Сегодня должна, например, пива с рыбкой поднести, да там ещё кой-чего. «Хеппи бёздей», ёлки-палки, пусть поскачет! Витька ей давно намекал, что хочет ко дню рождения плащ импортный. Достанет, притащит! А он померит, ртом криво дёрнет, дескать, не совсем то, да ладно уж... Спасибо, всё-таки старалась; ладно, оставляй.

...Витька и сам не знал, почему он такой. Но это ему не мешало, а, скорее, наоборот: не надоедали друзья, которых у него отродясь не бывало («знаю я их, всем лишь бы деньги занимать!»), никогда не мучила так называемая совесть. Поступал всегда как хотел, его даже боялись. Один маменькин сынок сказал однажды про Митьку: убьёт, не поморщится. Ну это зря, конечно, убить не убьет, но не пожалеет, это точно. И правильно. Бери зубами своё, закон природы! - выживает сильнейший! Ещё в школе Витька получил обидную кличку - «Сволочь». Сначала вроде по фамилии прозвали, Сволин,- Своля да Своля, а потом - кто-то припечатал, да так и осталось. Витька сначала злился, но немного погодя понял: это хорошо. «Сволочь» - это сильно. И стал носить кличку как особое отличие, сам даже подыгрывал: «Ты меня лучше не напрягай, сопля жидкая! Я —Витька-сволочь, запомни и передай другому!»

Закончив школу, Витька сразу решил пойти к какому-нибудь частнику, лучше охранником. Драться умел классно, хоть и не знал ни одного приёма, но в стычках бывал так яростен, что всегда выходил первым. Он сразу, без обиняков, отправился в ближайший офис, нашёл хозяина, в пять минут понравился ему и кличкой (сам гордо назвал), и неукротимой своей злобой, которая из него так и пёрла. Сразу было видно: этот - далеко пойдёт, пара-тройка лет - и его можно будет поставить начальником охраны.

Работа была непыльная и денежная. За всё время - только три крупных разборки, а остальное так, по мелочам, даже не интересно. Витька действительно «далеко пошёл», стал главной силовой опорой шефа, поднакопил деньжат, купил хорошую квартиру и... - женился, дурак. Но теперь это позади.

От алиментов удалось избавиться быстро и дёшево: встретил разок дорогую супругу, тряхнул легонько (аж голова качнулась) и честно предупредил:

- Ни копья не получишь! Если через суд начнёшь тянуть, так уделаю, что не отмоешься. Документик у меня есть, где чёрным по белому написано, что не я - папаша твоей малой. Экспертиза! Дошло?!

(Про экспертизу - соврал. Дорого. Да и лишнее, дочка-то ведь его. Но помогло, и это главное). С тех пор от них ни писку. Вот так и надо, зубами! Я - Витька-сволочь!

...Сокращённый рабочий день пролетел хорошо и быстро: шеф кинул с барского плеча сотнягу «зелёных», - вспомнил про день рождения. Мелочь, но приятно. Потом попили с мужиками пивка «за здоровье именинника», да и разошлись. Теперь - Милкина очередь. Витька зашагал домой и думал злорадно: «За тобой - праздник, дорогуша!»

Он неожиданно заметил, что какой-то неказистый мужичонка, похожий на старого алкаша, вот уже минут пять идёт за ним след в след… Витька резко повернулся, и мужичонка наскочил прямо на него. «Ну?!» - злобно выдохнул Витька.

«Дело у меня к вам, уважаемый Виктор Фёдорович, - неожиданно уверенным и приятным голосом произнёс мужик. - Уделите пять минут, можно неплохо заработать!»

На слово «заработать» Витька всегда реагировал молниеносно, но с умом:

- Смотря как, папаша!

«Алкаш» остро глянул Витьке прямо в глаза (цепкий взгляд буравистых зрачков) и пояснил:

- Как раз для вас, дорогой. Я ведь всё про вас знаю.

- Например?! - разозлился Витька.

- Не кипятитесь, детка, ведь мы с вами некоторым образом даже тёзки, - захихикал мужик. - Впрочем, позвольте представиться (он галантно нагнул нечёсаную голову): Сволочь №1274 - Б-три. Но для вас просто Сволочь, без номеров. Они у нас для отличия, так сказать, потому что имя «Сволочь» - среди наших очень распространённое, занимает второе место после «Мерзавца». Далее по статистике следуют «Негодяй», «Подонок», «Тварь», «Гадина», ну и прочие, прочие, прочие... А вот на Б-три - обратите внимание! - гордо добавил старик. - Это значит, что я имею три персональных благодарности от самого Дьявола. Про Чикатило слыхали? Это был мой подопечный!

- Подождите, да вы кто?! - испуганно изумился Виктор. Во время этого монолога его охватило какое-то странное предчувствие близкой опасности.

- Я же сказал вам, милый мой. Я - Сволочь, из шестого отделения. Занимаюсь чёрными душами.

У Витьки подкосились ноги. Мужик говорил чистую правду, это было ясно. Значит, это Чёрт. Что ему надо?! Неужели...

- Я вижу, вам немножко не по себе, - ласково подытожил мужик. - В таком случае присядем, сейчас вам станет легче.

Он подхватил Витьку под руку, довёл до ближайшей скамейки, аккуратно усадил.

- Ну-с, миленький, продолжим. Я вижу, вы уже поняли, кто я есть. Осталось объяснить, зачем мне нужны именно вы - и дело в шляпе!

- Но вы ведь сказали, - Виктор явно приходил в себя, - что можно заработать. Значит, вы пришли не для того, чтобы забрать меня в Ад?.. или куда там?..

- Фи, молодой человек, я никуда не забираю, - брезгливо поморщился черт. - Этим занимается молодняк из восьмого отделения. Да и то не на улице.

Я же вам уже сказал: моё дело - работа с чёрными душами.

- Значит, что же, я представляю для вас интерес как чёрная душа?

- Вот именно, Виктор Фёдорович, вот именно, детка! Вы позволите вас так называть? Всё-таки, знаете, мне шесть тысяч лет, а вам... Кстати, с Днём Рождения! Представьте себе, у меня тоже сегодня такой же день, ровно шесть тысяч и стукнуло. Юбилей! Здорово, правда? Может, пригласите к себе, хлопнем по рюмашке? Там и договорим. Да вы не бойтесь, я угощаю!

Витька почувствовал, что тихо сходит с ума. Может, это простой алкаш, который ищет, где выпить? Но этот предлагает за свой счёт. Ничего не пони...

- А вам и не надо понимать. Вы уже и так поняли, только боитесь себе в этом признаться, золотце! Ну пойдёмте, что время зря терять, водочка - закусочка у меня с собой.

Мужик ловко щёлкнул пальцами, и возле Витькиной правой ноги мгновенно очутился объёмистый цветной пакет, в недрах которого аппетитно возлежали какие-то вкусно пахнущие свёртки, увенчанные лежащей поперёк литровкой «Немирова».

- Идёмте, - растерянно кивнул Виктор. - Но вот только ...

- Мила сегодня не придёт, заболела. Но плащ уже купила, не переживайте. Завтра принесёт.

Потрясённый Виктор тупо зашагал рядом со стариком, который легко нёс свои подарки.

В квартире у Виктора он ловко и умело накрыл стол («в мгновение ока!»), профессионально обслужил и себя, и хозяина, веером разложив на тарелке какие-то невероятные вкусности.

- Быстро это у вас, - отметил Виктор.

- Да-с - самодовольно откликнулся Чёрт, - пару тысяч лет назад довелось мне постажироваться. Обслуживал банкеты САМОГО! За что и получил повышение, кстати. Но, впрочем, это неважно. Итак, о деле, дорогой.

Чёрт молниеносно наполнил две рюмки:

- Выпьем за наше плодотворное сотрудничество! Слушайте, а давайте на брудершафт, а?! Да и перейдём на «ты», что мы как не родные?

После ста граммов Виктор осмелел и повеселел, и беседа потекла без рывков, по-деловому. Дело действительно было выгодное, денежное, а что Виктор - чёрная душа, так это даже сильно. А что?! - чёрт авторитетно заявил, что такое «абсолютно чёрное нутро» - бо-о-ольшая редкость, раритет, так сказать. Ценится особо.

Виктор довольно гоготнул: «Ну прям! А посмотреть можно?!

Чёрт неожиданно согласился:

- Можно, друг. Пойди-ка, глянь в большое зеркало.

И Виктор действительно, всмотревшись хорошенько («в области сердца наблюдай, милый!»), увидел, как что-то плотное и чёрное, размером с хороший кулак, просвечивает сквозь кожу и тонкую ткань белой рубашки...

- Так, значит, есть душа, а?..

- Есть, Витенька, а как же? Ведь когда сердце в пятки уходит - чем жив человек, подумай? Душой, милый, душой!

Виктор немало удивился: так ведь «сердце в пятки» - это только так говорится?..

- Ой, Витенька, - раздражился чёрт, - ну не могу я тебе раскрывать секреты нашей конторы, не обижайся. Сказано - в пятки, значит в пятки! Наливай.

... Через два часа дело сладилось. Виктор подписал (не кровью, конечно, это экзотика! Ручкой.) договор в трёх экземплярах, по которому он обязался «содействовать работе отдела чёрных душ». Это значило сущие пустяки: надо было как можно чаще заставлять людей злиться. («Особенно хорошо, Витек, если драться полезут или начнут матом крыть! Драться - отобьёшься, ты же парень ого-го!» А матом - так Витьку не привыкать, его-то всё равно никто не переплюнет!)

- А зачем тебе. Сволочь Б-три, это надо? - поинтересовался Виктор.

- Тебе, так и быть, скажу, уж очень ты мне нравишься. Чернее души я не встречал! Значит, техника этого дела простая: когда человек злится, начинается накопление злобы в душе. Души-то чаще всего серые, потому что в каждой добра и зла - одинаково, они перемешаны. Ну вот, новое зло добавляет черноты, и душа постепенно приближается к такой, как у тебя. Чем больше, тем лучше! Да и не один ты у меня в помощниках, дело продвигается быстро. Но ты – далеко пойдёшь, сразу видно!

- И что же мне за это будет? - вернулся Витек к сути, о которой он ни на минуту не забывал.

- А, ну да! - кивнул чёрт. - Чуть не забыл. Старею, что ли? Значит, награда такая: чем больше зла добавишь, тем больше для себя найдёшь.

- Что найдёшь, где? - Виктор любил конкретность.

- Да под ногами, золотце. Фирма гарантирует, как у вас говорят. Смотри под ноги! Всё, детка, мне пора, время моё на исходе. Потом сам всё поймёшь. Давай напоследок за удачу ещё по одной, а?! - махнул рукой гость. - Чтоб всем чертям тошно стало! Редкий у меня сегодня день. Когда ещё так посидеть придётся? Вы, люди, такие упрямые, сто потов сойдёт, пока договор подпишешь. А ты - Сволочь настоящая!

На прощание Чёрт радостно облобызал Витька и предупредил: «Больше, дорогой, не увидимся. Эх, жаль! Ну разве только что-нибудь НЕ ТО случится. Но с тобой ЭТОГО не может быть!

- Стой! - Виктор вспомнил, что ещё не всё выяснил. - А на какой срок у нас договор?

- Навечно, милый, навечно. ТО есть пожизненно (извини, спьяну термины перепутал). Всегда будешь с наваром!

Но у Витька был ещё последний вопрос:

- Слушай, ты говоришь, души в основном - серые, некоторые чёрные, а белые есть?

- Время кончается, говорю ж тебе! - отшатнулся чёрт. - Надо же, какую гадость напоследок спросил! Есть, есть и белые, не к ночи будь сказано! Только редко-редко, намного реже, чем чёрные. Вот светло-серых - уйма, да ещё есть чёрные в серых пятнах. Эти со временем тоже светлеют, тьфу на них. Всё, прощай!

И чёрт, звучно щёлкнув в воздухе пальцами, мгновенно исчез. На столе остался лежать договор - единственное доказательство, что Виктору ничего не приснилось; никаких других следов пребывания гостя больше не было. «А жаль, - подумал Витек, - там ещё жратвы столько осталось!..»

На другой день, прямо с утра, Виктор приступил к выполнению обязательств («Без отрыва от основной работы, - обещал чёрт, - по совместительству»). Да и то, Витек был отменным хамом и всегда делал то же самое, что должен был по договору. («Но теперь я на ставке!» - хохотнул он, чистя зубы).

Выходные Витек провёл плодотворно: в субботу подробно объяснил Милке, какая она «рыхлая лохматая корова», к тому же невежливая, с днём рождения вовремя не поздравила. В наказание хотел не брать плащ, но потом великодушно взял, когда Милка начала рыдать. Да и воскресенье даром не прошло: Витек целый день гулял по городу, хамя направо и налево, даже дал два раза в морду (ему тоже хотели дать, но сдрейфили). Заодно и понял, как чёрт оплачивает его труды: после каждого «захода на зло» Витек находил в течение десяти минут то деньги, то какую-нибудь хорошую вещь, например, один раз - классный мужской зонтик. Всё ждало его прямо на дороге, а однажды он даже видел, как «его» крупная денежная купюра выпала из рваного карманчика какой-то прыщавой соплюшки.

Так прошло месяца три. Витек был в наилучшей «хамской форме», это угадывалось даже по тому, что «наградные» он теперь находил солидные.

Витька - сволочь пребывал в хорошем расположении духа и недавно получил прибавку к зарплате: шефу понравилась его новая манера «держать на коротком поводке» подчинённых, одним только тоном вгоняя их в дрожь. Виктор удерживался от хамства только в разговоре с начальством.

Но чего-то всё-таки, чёрт возьми, не хватало. И всё чаще он чувствовал какую-то сосущую бездонную пустоту глубоко под сердцем. Это было новое чувство. «Тоска», - так определил его Витек. «От чего? - сопротивлялся мысленно. - Чего не хватает?!» Милка больше не приходит - так тоже не потеря. Чёрт с ней! Так отчего, отчего?!

И вот однажды в трамвае, очень удачно обхамив одного очкарика, Виктор вдруг обратил внимание на пожилую женщину, стоящую на задней площадке. Она чем-то неуловимо напоминала мать, с которой Виктор уже давно и не перезванивался (он хорошо «заработал» на ней, доведя её до сердечного приступа, и она больше его не беспокоила). Женщина держала в руках старенькую сумочку, из которой трогательно торчал батон. Виктор поначалу не мог понять, почему она его интересует, но потом догадался: женщина вела себя необычно. Время от времени она подносила к лицу ладонь правой руки и вытирала глаза. «Что, больная?! - подумал Виктор.

Он передвинулся поближе, автоматически настроившись на интересный эпизод (он старался разнообразить). Ну, например: «Чего, корова старая, со своей заразной болячкой в трамваях ездишь?! Такси нанимай!!!» Найдутся такие, которые поддержат, - Виктор заметил, что в транспорте зло возникало самое качественное, многолюдное.

Однако, придвинувшись ближе, он увидел, что женщина ПЛАЧЕТ. Да-да, просто плачет. И это молчаливое горе его потрясло! Он почему-то представил себе: одинокая, больная, живёт бедно, да ещё дети (или нет, - сын, взрослый сын) не приходит, не звонит, а недавно кричал ей: «Отвяжись, старая дура! Когда ты уже сдохнешь?! Хватит меня учить!» («Вот как я тогда. А может, и её сын - тоже активный помощник Сволочи Б-три?...»)

Женщина, заметив заинтересованный взгляд Виктора, быстро вытерла лицо и отвернулась к окну. Его кольнуло в сердце: заметил, какие у неё старые натруженные руки, а на левой - потёртое копеечное колечко...

Он рассматривал её теперь в упор, со спины: стоптанные туфли, штопаные чулки, столетней давности пальтишко... Но вот женщина повернулась, пошла к выходу, и Виктор увидел, как из кармана, вместе с носовым платком, который она вытащила на ходу, показался старенький крохотный кошелёк и мягко упал на пол.

- Мой гонорар, - подумал Виктор. - За очкарика.

Но почему-то он, схватив кошелёк, кинулся к выходу прямо за женщиной, еле успев проскочить наезжавшую дверь.

- Эй, подождите! - крикнул он каким-то новым голосом. - Эй, я вам кричу! (он чувствовал, что не умеет, как НАДО, а как обычно - уже НЕ МОГ).

- Да стойте же, куда вас несёт! Возьмите вот, ослепли, что ли... Под ноги смотреть надо! У вас что - деньги лишние?! - и совал ей в руки потерю.

Женщина остановилась, посмотрела ему прямо в глаза, вдруг светло улыбнулась и сказала мягко: «Спасибо, сынок. Что б я и делала, не знаю, - завтра хлеба было бы не на что купить. Храни тебя господь, добрая душа. Сейчас такое - редкость, к сожалению...»

И ушла.

Витек долго стоял не двигаясь, ослеплённый, оглушённый. Внутри было больно-больно... сладко.

- Что ты наделал, сволочь?! - вдруг услышал он знакомый голос. Перед ним стоял приятель - чёрт.

- Ну подвёл так подвёл! Белой душе помог! Чёрт тебя возьми, что я скажу своим?! Ты же получил серое пятно на душу, дурак!..

Ласкового чёрта нельзя было узнать: это был разъярённый урод с перекошенным от злобы лицом и пеной у рта.

- Да иди ты к чёрту, - вдруг спокойно и смело произнёс Виктор. И зашагал, не оглядываясь. Он теперь знал, чего ему не хватало, он НАШЁЛ! И сам чёрт был ему не страшен.

Сволочь Б-три погрозил ему в спину кулаком и горестно вздохнул:

- Жаль. Серое пятнышко на душе - штука заразная. Потерял я его. А ведь какой чёрный был - не душа, а конфет

А.С.Пушкин. Малоизвестные факты из жизни человека, которого знают все

 

 

 

Александра Сергеевича Пушкина, чей день рождения отмечают сегодня во всем мире, называют не иначе как величайшим русским поэтом, с его творчеством знакомы все еще со школьной скамьи. Тем не менее есть в его биографии детали, которые могут показаться интересными даже тем, кто знает наизусть всего "Евгения Онегина".

"Зато не рябчик"

Пушкин помнил себя с 4 лет. Он несколько раз рассказывал о том, как однажды на прогулке заметил, как колышется земля и дрожат колонны, а последнее землетрясение в Москве было зафиксировано как раз в 1803 году. И, кстати, примерно, в то же время произошла первая встреча с Пушкина с императором – маленький Саша чуть было не попал под копыта коня Александра I, который выехал на прогулку. К счастью, коня успели придержать, ребенок не пострадал, и единственный, кто перепугался не на шутку – это няня.

Однажды дом родителей Александра Пушкина посетил русский писатель Иван Дмитриев. Будущий великий поэт был тогда еще ребенком, Дмитриев решил подшутить над необычной внешностью мальчика и сказал: "Какой арабчик!" Но десятилетний внук Ганнибала не растерялся и вмиг выдал ответ: "Да зато не рябчик!" Присутствующие взрослые были удивлены и жутко смущены, потому что лицо писателя Дмитриева было действительно рябым.

А в знаменитый Царскосельский лицей Пушкин, оказывается, поступил по блату. Лицей основал сам министр Сперанский, набор был невелик – всего 30 человек, но у Пушкина был дядя – известный поэт Василий Львович Пушкин, который был лично знаком со Сперанским.

В 1817 году состоялся первый выпуск лицеистов. Сдав в течение семнадцати майских дней 15 экзаменов, среди которых была латынь, российская, немецкая и французская словесность, всеобщая история, право, математика, физика, география, Пушкин и его друзья получили аттестаты. Поэт оказался по успеваемости двадцать шестым (из 29 выпускников), показав только "в российской и французской словесности, также в фехтовании превосходные" успехи.

"Любовь юного шатена"

В лицее Пушкин в первый раз влюбился. Очень любопытно почитать даже не список его побед, а отзывы о нем разных людей. Его брат, например, говорил, что Пушкин был собою дурен, ростом мал, но женщинам почему-то нравился. Что и подтверждается восторженным письмом Веры Александровны Нащекиной, в которую Пушкин тоже был влюблен: "Пушкин был шатен с сильно вьющимися волосами, голубыми глазами и необыкновенной привлекательности". Впрочем, тот же брат Пушкина признавал, что, "когда Пушкина кто-то интересовал, он становился очень заманчив, а когда Пушкину было неинтересно, разговор его был вял, скучен и просто несносен.

 

Пушкин не был красив, в отличие от своей жены Натальи Гончаровой, которая, плюс ко всему, была на 10 см выше мужа. По этой причине, бывая на балах, Пушкин старался держаться от супруги поодаль, чтобы лишний раз не акцентировать внимание окружающих на этом контрасте.

В период ухаживаний за своей будущей супругой Натальей Пушкин много рассказывал своим друзьям о ней и при этом обычно произносил: "Я восхищен, я очарован, Короче – я огончарован!".

Известно, что Пушкин был очень любвеобилен. С 14 лет он начал посещать публичные дома. Будучи женатым, он продолжал наведываться к "веселым дамам", а также имел замужних любовниц. Жандармский чиновник III отделения Попов писал о Пушкине: "Он был в полном смысле слова дитя, и, как дитя, никого не боялся".

Дуэли и долги

Первая дуэль Пушкина случилась в лицее, а в общей сложности у поэта было много дуэлей – около 30, утверждают историки.

Сам же Пушкин, по слухам, предлагал стреляться более полутора сотен раз. Причина могла не стоить выеденного яйца – например, в обычном споре о пустяках Пушкин мог неожиданно обозвать кого-нибудь подлецом, и, конечно, это заканчивалось стрельбой. По подсчетам пушкинистов, столкновение с Дантесом было как минимум двадцать первым вызовом на дуэль в биографии поэта.

У Пушкина были карточные долги, и довольно серьезные. Он, правда, почти всегда находил средства их покрыть, но, когда случались какие-то задержки, он писал своим кредиторам злые эпиграммы и рисовал в тетрадях их карикатуры. Однажды такой лист нашли, и был большой скандал.

Дантес был родственником Пушкина. На момент дуэли он был женат на родной сестре жены Пушкина - Екатерине Гончаровой.

Перед смертью Пушкин просил прощения за нарушение царского запрета на дуэли: " …жду царского слова, чтобы умереть спокойно…".

"Нашему поэту"

 Фото: предоставлено журналом "Про книги"

Последнее издание "Евгения Онегина", вышедшее при жизни Александра Пушкина

А вот как оценивают творчество Пушкина иностранцы. Оказывается, "Евгений Онегин" – это вообще первый русский роман (хотя и в стихах). Так написано в "Британской энциклопедии" редакции 1961 года. Там же написано, что до Пушкина русский язык был вообще не пригоден для художественной литературы.

Кстати, в России в 1912 и 1914 годах выходили сборники стихов Пушкина, которые теперь стали библиографической редкостью: составителем сборников был некий В. Ленин, а предисловие написал А. Ульянов. Ленин –  псевдоним издателя Сытина (его дочку звали Еленой), а литературовед Ульянов был просто однофамильцем.

Забавный факт, который, правда, не имеет отношения к биографии Пушкина. В Эфиопии несколько лет назад поставили памятник Пушкину. На красивом мраморном постаменте высечены слова: "Нашему поэту".

в