ФИКТИВНЫЙ МАТРОС (Федор Исаакович Баткин)

(из лекций, которые я читал своим студентам http://yadi.sk/d/MhnKOc-UC4JtF )

Антон Иванович Деникин о Баткине писал: «Матрос 2-й статьи Феодор Баткин. Довольно интересный тип людей, рожденных революцией и только на ее фоне находящих почву для своей индивидуальности. По происхождению — еврей, по партийной принадлежности — эсер, по ремеслу — аги­татор. В первые дни революции поступил добровольцем в Черноморский флот, через два-три дня был выбран в Коми­тет, а еще через несколько дней ехал в Петроград в составе так называемой Черноморской делегации. С тех пор в сто­лицах — на всевозможных съездах и собраниях, на фронте — на солдатских митингах раздавались речи. Баткина. Направ­ляемый и субсидируемый Ставкой, он сохранял известную свободу в трактовании политических тем и служил добро­совестно, проводя идею «оборончества»...»

Настоящее имя его вовсе не Федор, а Эфроим, да и отчество сто­ит уточнить — Ицкович. В справке из дел Севастопольс­кого жандармского управления и Охранного отделения на феодосийского мешанина Эфроима Ицкова Баткина, уче­ника Севастопольского реального училища, проживающе­го в городе Севастополе по Банковскому переулку в доме Ю. Кефали, сказано, что «в период 1907—1908 гг. принад­лежал к партии социалистов-революционеров. Вновь во­шел в сферу наблюдения 12 января 1910 г., как принадле­жащий к означенной партии. Холост. Ученик Севасто­польского реального училища, где, по сведениям Отделе­ния за сентябрь месяц 1909 г., проводит среди учеников революционное направление».

В 1910 году он эмигрировал в Бельгию, а накануне Февральс­кой революции возвратился на родину в Севастополь.

Баткин очаровывал, безупречно владея всеми нюансами революционной демагогии. Кстати, пер­вой жертвой этой демагогии стал не кто иной, как коман­дующий Черноморским флотом А. В. Колчак, который познакомился с новоиспеченным матросом  - членом матросской делегации к Колчаку. 5 марта 1917 года... Матросом же Баткин был, по призна­нию многих, фиктивным: он поступил добровольцем на флот то ли в марте, то ли в конце апреля 1917 года накану­не отъезда в Петроград в составе Черноморской делегации, едва успев, как справедливо пишет А. И. Деникин, обла­читься в матросскую форму. На палубу корабля новоиспеченный матрос так, кажется, ни разу и не поднялся (во всяком случае, в 1917 году).

Звезда Баткина взошла в мае 1917 года. Имя его греме­ло на протяжении нескольких месяцев. И как гремело! Портреты «матроса Баткина» красовались в иллюстриро­ванных журналах, в информационных заметках о много­численных съездах, митингах, встречах и т. п., то и дело мелькало: Баткин, Баткин, Баткин.... От имени делегации Баткин сообщал в Севастополь, что 3 мая они посетили председателя Временного правительства князя Львова на его квартире, где были также командующие армиями и члены Временного правительства. На следующий день, 4 мая, делегаты встретились с генералом Алексеевым и Родзянко, а вечером Баткин выступал в Петроградском Совете. В тот же день неутомимый матрос 2-й статьи выс­тупал на съездах фронтовиков и Советов крестьянских де­путатов. Черноморцы выступали в театрах, а 6 мая Баткин агитировал публику в помещении цирка Чинизелли...

В мае часть делегации направилась на Балтийский флот, группы из 40 и 64 человек — на разные участки Се­верного фронта, другие группы — на Юго-Западный и Ру­мынский фронты, некоторые члены делегации выехали в тыловые гарнизоны.

После того как ораторское искусство матроса 2-й ста­тьи покорило петроградцев, Баткин обеспечил себе место в многочисленных комиссиях, делегациях, съездах и тому подобных недолговечных образованиях, в большом коли­честве зарождавшихся в послефевральской России. Но именно так называемая Черноморская делегация до осени 1917 года оставалась его основной визитной карточкой в «большую» политику. Например, делегация много усилий приложила для реализации идеи создания «ударных час­тей» и «батальонов смерти». 11 июня Баткин был введен в состав Всероссийского центрального комитета по органи­зации Добровольческой революционной армии.

В одной из своих телеграмм в Севастополь он сообщал: «Морская контрразведка прекрасна, сухопутная очень плоха, и мы негласно принимаем в ней участие, чтобы выяснить опасных нам людей и отдать их под суд, как шпио­нов»...

Большевик Федор Раскольников, называя Баткина «фиктивным моряком», ехидно писал: «Фактически ни­когда не служивший во флоте, Федор Баткин, кокетничая новой, только что выданной из цейхгауза форменкой и голландкой, бия себя в грудь, пытался разыгрывать роль старого «морского волка», бесстыдно выступая от имени моряков Черноморского флота, патетически восклицал «Мы, матросы... Мы, черноморцы...», сопровождая эти са­мозванные возгласы обычным барабанно-патриотическим пафосом социал-оборонческих речей».

Ф. И. Баткин. 1917

Спустя пару месяцев после ок­тябрьского переворота Баткин был уже на Дону. Офицеры формировав­шихся добровольческих частей, люди бесхитростные, не будучи убежденными интернационалистами, уже готовы были невесть откуда свалившегося к ним на голову «мат­роса» расстрелять. От неминуемой расправы Баткина спас генерал Корнилов. Лавр Георгиевич почему-то решил ему покровительствовать.

«В январе, — вспоминает Деникин, — Баткин появил­ся в Ростове и приступил снова к агитационной деятель­ности за счет штаба Добровольческой армии. Социалис­тический этикет обязывал его, очевидно, к известной ма­нере речи, к изображению армии в не свойственном ей об­лике и к огульному опорочению всего «старого строя», за­девая и военные традиции. На этой почве в известной час­ти добровольческого офицерства, преувеличивавшего зна­чение Баткина, возникла глухая вражда к нему и недоволь­ство Корниловым. Незадолго до выхода в поход, комплот офицеров хотел убить Баткина, и я, совершенно случайно узнав об этом, помешал их замыслу. Корнилов сдал Батки­на под охрану своего конвоя.

На походе фигура Баткина, трясущегося верхом на ло­шади, неизменно появлялась среди квартирьеров и потом на станичных и сельских сходах. Его «предшествие» и речи производили странное впечатление: уместные, быть может, в солдатско-рабочей среде, они были одинаково чужды и добровольческой психологии, и мировоззрению казачества, для уяснения которого требовалось глубокое знание казачьей жизни и быта».

Но после гибели своего покровителя, генерала Корнилова, Баткин недолго испы­тывал судьбу и на время исчез из поля зрения Добровольческой армии.

Некоторое время Баткин провел в Одессе. После падения Одессы 6 апреля 1919 года, когда она была захвачена армией ата­мана Григорьева, «работавшего» в то время на красных. В период апреля — ноября 1918 года Одесса была оккупиро­вана германской армией. Затем, ненадолго, — петлюров­цами. С декабря до взятия города красными — в Одессе интервенты (французы, затем еще и греки) и добровольцы во главе с Гришиным-Алмазовым.

Скорее всего, немецкую окку­пацию бравый матрос пересидел в Крыму.

Работу в деникинском «Осваге» — «осведомительном агентстве», занимавшемся в деникинской армии контр­пропагандой, Баткин совмещал с активной лекционно-иропагандистской деятельностью. Себя лектор рекомен­довал то более скромно — «участником корниловского по­хода», то более пышно — «известным лектором, участником первого кубанского похода». После Новороссийской катастрофы Добровольческой армии Баткин в качестве «журналиста кубанских газет» в марте 1920 прибыл в Фео­досию. Известно, что в июне того же года Баткин высту­пал в Ялте с докладом «С Троцким или генералом Врангелем»...

В Константинополе он стал кем-то вроде руководителя «политической части» опаль­ного генерала, Слащева - прототипа Хлудова из булгаковского «Бега»... Судя по всему, тогда же Баткин был завербован ВЧК.

Генерал-лейтенант Яков Александрович Слащев был субъектом совершенно оригинальнейшим. К большинству сторон его разноодаренной натуры вполне добавляемо оп­ределение «патологически»: патологически храбрый, па­тологически жестокий, патологически честный, патологи­чески прямолинейный, патологически претенциозный, патологически амбициозный и т. д., и т. п. Форму носил без погон, так как полагал, что императорские регалии (а в Добровольческой армии офицеры носили старые, то есть с царской эмблематикой знаки отличия) неуместны для армии, допускавшей по отношению к мирному населению «грабежи и насилия». Вообще вместо военной формы но­сил опушенный мехом доломан или казакин без погон и без отличий, накинутый на плечи красный башлык и па­паху, а вместо шашки имел всегда в руках толстую сучко­ватую дубинку...

Тридцатитрехлетний полковник царской армии — а именно в таком возрасте и в таком чине застала Слащева гражданская война, — проявил себя как один из самых талантливых белых военачальников. Почетную «пристав­ку» к своей фамилии — «Крымский» Слащев заслужил за успешную оборону полуострова от Красной Армии (ко­мандовал корпусом, действовавшим в основном в Север­ной Таврии, с декабря 1919 до конца августа 1920 года). От­ношения с Врангелем у Слащева не сложились. В эмигра­ции, в Турции, резко выступал против Врангеля, обвиняя барона во всех смертных грехах.

Генеральский Суд чести в феврале 1921 года постановил за попытки дискредитации Главнокомандующего (т. е. барона Врангеля) и недостой­ное поведение лишить Слащева воинского звания, орде­нов и права ношения военной формы. Слащев был исклю­чен из списков русской армии и выслан из Константино­поля. К решению суда Слащев выказал все презрение, на которое был способен. Теперь он счел возможным впер­вые за последние годы ходить в старой форме с полковни­чьими погонами лейб-гвардии Московского полка. На пе­реданное ему приказание генерала Врангеля «снять форму и погоны» Слащев ответил: «В генеральские чины произ­вели меня лица, не имевшие на это никакого права; такие же лица и отняли у меня все чины; берите себе мои гене­ральские чины, я их не признавал законными, но чина пол­ковника, в который меня произвел император, никто, кро­ме императора, лишить меня не может». Демонстратив­ным ношением формы Слащев не ограничился и выпустил брошюру «Требую суда общества и гласности», в которой доказываюсь несостоятельность Врангеля как военачаль­ника и политического деятеля...

И вот к этому-то экстравагантному эмигранту, некогда безо всяких лишних сантиментов казнившего любого за­подозренного в пособничестве красным, к этому «генера­лу-вешателю» зачастили теперь большевистские агенты. Первым Слащева попытался подцепить на крючок специ­альный уполномоченный ВЧК и Разведупра Я. П. Тененбаум (псевдоним «Ельский»). Разжалованный генерал, по-видимому, еще не созрел для того, чтобы вернуться в Со­ветскую Россию. Слащев колебался. Вскоре к делу под­ключились двое других секретных сотрудника ВЧК — нФедор Баткин и некто Богданов, по совместительству артист-куплетист. Владимир Орлов, сотрудник изрядного числа спецслужб, некогда известный аферист с дореволюционным стажем.

«Слащев находился где-то в Малой Азии, где у него была птицеферма. Однажды ему сообщили о прибытии матроса Баткина.

— Я направлен к вам правительством, — сказал посетитель. — Мы собираем воедино старую Россию, какой она была в тысяча девятьсот четырнадцатом году. Белогвардейские наемники, находящиеся на содержании у иностранных государств, хотят сделать Россию экономи­чески зависимой от Антанты!

Слащев попался в искусно поставленную ловушку. Он провел в Константинополе встречу, на которой присут­ствовал представитель Советского правительства. Ему было предложено принять командование корпусом, дис­лоцированным на границе с Румынией. Все согласились с этим, и под фамилией Александров генерал Слащев при­был в Советский Союз».

Благополучно сдав своего патрона чекистским палачам, Баткин нелегально прибыл в Совдепию, а именно в Крым, только весной 1922-го. Пос­ле удачной «операции» со Слащевым неутомимый «мат­рос» умудрился получить значительную сумму в валюте (американских долларах) от Крымской Ч К под новый «проект»: вывоз из Константинополя на зафрахтованном торговом пароходе большой группы белых генералов.

После сманивания в Совдепию генерала Слащова-Крымского Баткин вошел в доверие к уполномоченному ВЧК тов. Виленскому и предложил ему при содействии группы левантийских импортеров-спекулянтов провести вторую рискованную операцию: привезти пленниками в Советскую Россию видных лиц из группы командования Добровольческой армии.  Баткину был выдан крупный аванс в иностранной валюте, а его посредникам, левантий­ским купцам-импортерам, обещана от Крымского Внеш­торга лицензия на два парохода с мукою, сахаром и разны­ми колониальными товарами, необходимыми голодавше­му Крыму... Все это было оговорено, принято и закреплено при участии заведовавших Крымским отделом Внешторга коммунистов  Долженко и Меметова.

Спекулянты-левантинцы согласились провести часть плана заговора, оплатить часть расходов и организовать возможность увоза пойманных добровольческих вождей на зафрахтованном ими пароходе.

Опьяненные головокружительным успехом и крупны­ми средствами, попавшими им в руки, Баткин и ближай­ший его сподвижник артист-куплетист Богданов, стали вести широкую жизнь, слишком заметную на фоне при­шибленного и голодного в те дни Крыма. Баткин часто ез­дил по курортам Крыма с молодой красивой дамой в брил­лиантах и дорогих мехах. Заметно подвинулись и коммер­ческие дела его брата, лавочника-самогонщика.

После череды пьяных кутежей и финансовых афер Баткина в июне того же года арестовало Украинское ГПУ по обвинению в шпи­онаже и незаконных валютных операциях, и там же, в Кры­му, он, осужденный тройкой ГПУ, был расстрелян.

Обыски установили факт растраты авансов и связи со спекулянтами. Вся организация закордонного за­говора села в подвалы Севастопольского Чека.

Слащев-Крымский был убит в 1929 году в Москве, в конспиративной квартире бывшим красноармейцем, мстившем за казненного в Николаеве по приказу Слащева в 1919 году брата-подпольщика. Убийцу на суде оправдали,