В начале 1920-х гг. Крым пережил гуманитарную катастрофу. После окончания Гражданской войны полуостров охватил массовый голод. Страшное бедствие унесло тысячи человеческих жизней, некоторые населенные пункты практически полностью обезлюдели…


Голодающие на улицах Севастополя

До самой войны с нацистской Германией память о трагедии жила среди крымчан. И в послевоенный период упоминания о голоде нет-нет да появлялись в местной печати. Подробно эту страницу истории полуострова стали освещать только в конце 1980-х — 1990-е гг. Неоценимый вклад в изучение данной проблемы сделали крымские историки Александр и Вячеслав Зарубины. Работая с архивными фондами, они обнародовали множество фактов, выписок из суточных сводок ЧК-ГПУ, в которых фиксировались случаи заболеваний на почве голода, смертей и людоедства (1). До настоящего времени являются основополагающими в контексте освещения трагедии в масштабе полуострова.

Иначе обстоит дело с отражением картины бедствия на уровне отдельных городов. За более чем 20-летний период нахождения Крыма под украинской юрисдикцией появилось совсем мало исследований о ситуации в отдельно взятых районах и населенных пунктах. Так, с начала 1990-х гг. в Севастополе не было выпущено ни одной монографии, детально и комплексно отражающей ситуацию в городе в первые годы после окончательного установления советской власти осенью 1920 г. Отдельные моменты, такие как борьба с беспризорностью, преодоление последствий разрухи, все же были освящены в периодике, и ряде публикаций в малотиражных научных изданиях. Таким образом, страницы истории Севастополя во время голода 1921-1923 гг. по-прежнему нуждаются в изучении. Задача настоящего очерка — суммировать имеющиеся в наличии разрозненные факты и свидетельства, попытаться хотя бы в общих чертах воссоздать обстановку, царившую в городе в рассматриваемый период.

Хоть первые признаки будущей катастрофы проявились уже весной 1921 г., а осенью того же года о бедствии заговорили как о страшной реальности, повествование необходимо начать с событий последних месяцев 1920 — начала 1921 г. Это позволяет ответить на вопрос о некоторых причинах трагедии. Известно, что после вступления в город частей Красной армии в ноябре 1920 г. новые власти стали наводить «революционный порядок». Теперь уже не секрет, какими методами сторонники «диктатуры пролетариата» осуществляли переустройство экономики и общественной жизни города и полуострова. Национализировались предприятия, мельницы, промышленные объекты. Проводились реквизиции, конфискации, «изъятия излишков у буржуазии». Страшной страницей истории города стал массовый красный террор. Уничтожались офицеры и солдаты Русской армии генерала барона Петра Врангеля, не захотевшие или не сумевшие эвакуироваться из Крыма. Та же участь ждала гражданских лиц, принадлежащих к «эксплуататорским» классам. Расстреливались и некоторые рабочие.

Точная цифра погибших в ходе террора до сих пор неизвестна. Как минимум, следует говорить о нескольких тысячах. Апогей расправ пришелся на конец ноября -декабрь 1920 — начало 1921 г., затем волна насилия пошла на убыль.

Не ограничиваясь «узаконенным» грабежом, победители при каждом удобном случае стремились улучшить собственное материальное положение за счет местных жителей. Источники доносят до нас картины жестокого произвола, творимого бойцами расквартированных в городе красных частей. Пронзительный документ того времени — обращение пострадавших граждан в милицию:

«Ради Бога, заявите срочно властям, что у нас на хуторе (4 км Балаклавского шоссе) команда в 70 человек делает грабежи, ломает замки, забирает все, что под руки попадет: гусей, уток, кур. Самых лучших перерезали. Мы не в силах предотвратить такого разгрома. Уводят лошадей, утащили все из сундуков».

С подобными явлениями стражи правопорядка не слишком рьяно боролись. Некоторые из них сами были не чужды экспроприаций. Севастопольское бюро юстиции вынуждено было напомнить Управлению городской Рабоче-крестьянской милиции о недопустимости подобного поведения, и неукоснительном выполнении приказов ревкома и декретов Совнаркома, регламентирующих порядок проведения реквизиций .

Надо сказать, что после разоренной войной и продразверсткой материковой России Крым виделся победителям этаким оазисом изобилия. Примечательные строки оставил в своем дневнике военный комиссар 459-го Краснознаменного полка 51-й стрелковой дивизии Константин Телегин. По его свидетельству, встречая наступающие советские войска, «крестьяне целыми деревнями выходили навстречу с хлебом-солью и приглашали нас остановиться, пообедать. Когда же мы объясняли, что не можем останавливаться, они бежали в свои хаты, приносили хлеб, вареное мясо, фрукты, табак и все это на ходу передавали красноармейцам.

<…> В деревне Мамашай (ныне — село Орловка — Д.С.) нас уже ожидали расставленные на улицах столы, накрытые белыми скатертями. Тут же в стороне в больших котлах варился обед. Обед был жирный и вкусный, с белым хлебом, его приготовили человек на 500, а нас было человек около полутораста» .

Усилиями победителей от прежнего изобилия вскоре не осталось и следа.

Вводился запрет свободной торговли, который коснулся и рыболовного промысла. По распоряжению Севастопольского ревкома, вся выловленная рыба сдавалась в приемные пункты, лишь 10% от улова обещали передавать в создаваемые кооперативы рыбаков. И даже это немногое продавать не разрешали. Нарушивших этот запрет лишали права лова с конфискацией всех рыбацких снастей .

Как следствие, уже в марте в городе наблюдался острейший дефицит продуктов питания. В сложившейся ситуации местные власти вынуждены были разрешить мелкую частную торговлю и отказаться от массовых реквизиций. В Севастополь стали поступать продовольственные грузы. И все же эти меры не смогли предотвратить катастрофу.

Летом 1921 г. положение в городе становится все более угрожающим. Коммунальное хозяйство города пребывало в расстройстве. Среди населения свирепствовали болезни: корь, возвратный тиф, скарлатина, инфлюэнция, кровавый понос. За 2 недели июня заболело более 80 человек, а уже в следующем месяце — 489 в Севастополе и 462 в Балаклаве. Каждый месяц увеличивалось число заболевших венерическими болезнями — сифилисом, гонореей, в том числе среди детей — распространилась детская проституция. Ощущалась острая нехватка продовольствия.

Настолько, что, когда 30 июля из Одессы в севастопольский порт на пароходе «Феофани» прибыло 10 тыс. пудов кукурузы и 5 тыс. пудов ячменя, между двумя советскими учреждениями, предъявившими свои права на этот груз — Заготконторой, которая обеспечивала горожан продуктами питания, и Военпродснабом, снабжавшим продовольствием воинские подразделения, случился настоящий конфликт. В конце концов, обе стороны спора пришли к соглашению и распределили зерно таким образом, что Севастополю досталась третья часть, а остальное Военпродснаб отправил в Симферополь, где даже дети не ели хлеб по три дня.

Что же касается Севастополя, то спустя несколько дней после инцидента с «Феофани» в местный исполком поступило ходатайство о выделении для севастопольской портовой охраны 20 пудов хлеба, т.к. охрана «уже шесть дней такового не получает».

Следовательно, уже в июле 1921 г. и в Севастополе, и в Симферополе ощущался острейший дефицит продовольствия. Столь же плачевно обстояли дела в сельской местности. Продразверстка, упраздненная Х съездом РКП (б) в марте 1921 г., продолжалась в Крыму до июня. Что, в свою очередь, привело к потере заинтересованности крестьян в хорошем урожае. Ситуацию усугубляла страшная засуха, погубившая большинство посевов.

8 августа 1921 г. Заготконтора информировала Севастопольский исполком о трудностях взимания продналога, поскольку хлеб на полях пропал, осталось только посевное зерно. И это была не единственная проблема.

«Состояние садов (Севастопольской пригородной зоны), — сообщалось в донесении агента Заготконторы Гринштейна, — весьма неудовлетворительное, надзор за садами очень плох, фрукты массами расхищаются. Единственный сад в Байдарах, бывший Мордвинова, где предвидится 4000 пудов» .

Не оправдали надежд крымской власти и созданные ею совхозы, в том числе, образованный в конце 1920 г. совхоз «Алькадар», который влачил жалкое существование. Это, однако, не помешало советскому руководству послать в Крым наряды на отправку хлеба в голодающие районы Поволжья. Продовольствие продолжали вывозить с полуострова и осенью 1921 г., когда от голода уже умерли (и продолжали умирать) сотни людей, а только официальные цифры погибших за период с ноября по декабрь составили 1,5 тыс. человек.

Опираясь на явно завышенные данные крымских властей (в Москву доложили, что получен урожай в 9 млн. пудов зерна, в то время как фактически было собрано лишь 2 млн. пудов) , центр долгое время отказывался признавать полуостров голодающим районом. Только 4 января 1922 г. Севастопольский, Ялтинский и Джанкойский округа были объявлены неурожайными. Но даже после этого Наркомат продовольствия (Наркомпрод) РСФСР установил для крымской деревни продналог на 1,2 млн. тонн зерна. При этом крестьянам запрещали засевать поля для его внесения .

О голоде в Крыму было объявлено лишь 16 февраля 1922 г.

Обстановка в городе тем временем становилась все более напряженной. Так, в начале 1922 г. на торжественном заседании горсовета, посвященном 5-летию Октябрьского переворота, выступавшие констатировали, что объемы промышленного производства в Севастополе сократились в 10 раз, «голод увеличивается», использованы все имеющиеся резервы. Отсутствуют топливо и «продовольствие для снабжения всех категорий потребителей». Засеять можно только 25-30% пахотной земли, но и «это будет большим достижением». В докладе зафиксировали, что 650 детей только по Севастополю питаются падалью, умирают от голода по 40-50 человек в день. Среди горожан отмечались «панические настроения». Признавалось, что «некоторый процент населения обречен на гибель, потому что помощь медленно приходит» .

Растущее недовольство горожан ухудшением качества жизни и ростом цен создавало угрозу социального взрыва. Как сообщалось 1 января 1922 г. в секретной шифровке комиссара Севастопольской крепости Князева, «на почве голода начинается брожение, зафиксированы случаи бросания женщинами детей в море. Рыночные цены на хлеб свыше 40 000 р. С вышеизложенным прошу довести до сведения областком и Совнарком для принятия соответствующих мер, дабы опередить голодный бунт, возможные меры по соблюдению надлежащего порядка приняты».

Только по официальным данным Севастопольского исполкома в феврале 1922 г. в городе от голода погибло 4311 человек, в марте — 8674 человека, в апреле — 4173 человека, в мае — 870 человек, в июне — 163 человека. Страшное бедствие не только уносило множество жизней, но подавляло волю людей, отменяло моральные и нравственные законы. Насилие, кражи, грабежи, людоедство стали обыденными явлениями. Суточные сводки ЧК бесстрастно фиксировали картины трагедии:

«В Севастополе отмечено несколько случаев симуляции смерти, — сообщалось в сводке от 15 февраля. — Нищие надеются таким образом тронуть сердца торговцев. Снабжение для детских приютов ухудшается. Компомгол в большинстве районов развивает слабую деятельность, главным образом из-за отсутствия достаточных средств, но там, даже где помощь голодающим оказывается, то она до того ничтожна, что является каплей в море общей нужды».

«В Севастополе на улицах от голода умирает много беженцев» (из сводки от 16 февраля). На следующий день, 17 февраля, сообщалось, что «в Севастополе голодает все население». Одновременно информировалось о некоторых мероприятиях властей по борьбе с голодом:

«В Севастополе на Корабельной стороне открыт очаг на сто детей. На питательном пункте отпускаются обеды на 3.000 детей. Организована тройка по разгрузке города от голодающих беженцев».

Тем не менее, положение в городе продолжало оставаться крайне тяжелым.

«На разных концах города Севастополя, — сообщалось в сводке от 18 февраля, — лежат трупы, которых не убирают по двое суток. Обыватели, проходящие мимо трупов, посылают проклятия Соввласти. Смертность на почве голода с каждым днем увеличивается, например, за истекшие сутки было 20 случаев голодной смерти. Их (умерших — Д.С.) хоронят без всякой регистрации и без обрядов».

«Люди падали и умирали прямо на улицах, — вспоминала жительница Севастополя, учительница Антонина Жуковская. — Ездила телега, мертвые тела крючьями подбирали и увозили на кладбище в общую яму. Когда яма наполнялась доверху, ее засыпали известью».

Иногда умершие люди лежали на улицах по нескольку дней, причем милиция отказывалась их убирать. В связи с чем местные власти выпустили распоряжение о необходимости «принять меры по своевременной уборке трупов умерших граждан. Оставление трупов без предания их земле недопустимо. Виновные будут нести ответственность».

В марте 1921 г. в Севастополе были зафиксированы первые случаи людоедства и самоубийства на почве голода. Смертность среди горожан продолжала расти. Так, за 1-ю половину марта 1921 г. 1-ой Совбольницей было принято 69 трупа; в больнице умерло от голода за тот же период 73 человека.

Столь же ужасные вещи происходили в окрестных селениях. Пронзительное свидетельство Николая Ундольского, сына первого настоятеля храма Воскресения Христова в Форосе:

«В ночь на 21 марта 1922 года, я проснулся из-за стонов Сережи. Я потро­гал его и стал спрашивать, что у него болит, но он не отвечал и продолжал стонать, но вскоре перестал. Я опять лег спать и, проснувшись на рассвете, снова подошел к нему, но он уже не двигался, и рот у него был открыт.

Я разбудил отца и мать. Они пришли и мы поняли, что Сережа мертв и почти холодный. Подвязали платком его отвисшую нижнюю челюсть, приш­ли сестры и стали все его оплакивать. Мне было очень его жаль, так как мы с ним были всегда дружны, и у нас были общие увлечения и игры, несмотря на разницу в четыре года. Вызвали из Фороса плотника, который соорудил ему простенький гроб. Ира с Верой и я вырыли Сереже могилу на вершине «Николиной горки» (за домом псаломщика). Отец отслужил обряд отпева­ния, могилу засыпали, поставили деревянный крест и теперь останки Сере­жи охраняют родные наши места, которые до сих пор у меня в памяти.

Через несколько дней, после моего приезда из Севастополя, из-за го­лода заболела Люба, и ее положили в Байдарскую больницу. Кормили больных там тоже очень скудно. Положение Любы в больнице постоянно ухудшалось, у нее в области живота были боли, и он опух. Мама, Ира, Вера и я навещали ее там. 13 апреля мы узнали, что Люба скончалась. Кто-то в больнице сделал гроб. Ира с Верой перевезли на двухколесной тачке через всю деревню Байдары ее тело и сами, вырыв могилу, опустили ее туда. Отец ввиду его болезни не мог быть на Байдарском кладбище, а заочно, дома, отслужил по Любе панихиду. Моя мать, Нина, Олег и я тоже не были там. Люба в нашей памяти осталась, как очень тихая и мягкосердечная. Она очень любила нашу Крымскую природу и иногда часами любовалась морем и горами.

Много тогда народа в весну 1922 года умерло в наших местах. Как тогда рассказывали, у цыган, остановившихся в Байдарах, в варившемся кушанье обнаружили куски мяса украденного ребенка. Люди устроили самосуд, и цыган живыми зарыли в землю. А в Севастополе, будто бы, продавали пирожки с человеческим мясом. К нам же после смерти Сережи и Любы приходили знакомые зажиточные крестьяне и лицемерно говорили, что не знали, что мы голодали, а то бы помогли нам» .

Подлинным бичом жизни города стала растущая беспризорность. Лишившись родителей и оказавшись на улице, дети занимались попрошайничеством и воровством. Пытаясь хоть как-то насытится, хватали сырую картошку на рынках и поедали ее прямо возле прилавков. Продавцы били их палками, но остановить голодающих не могли . Борьба с беспризорностью стала одним из важных направлений деятельности местных органов власти. Организовывались детские дома и приюты. В Севастополе эти учреждения для детей-сирот находились на улицах Херсонесской (ныне — Адмирала Октябрьского), Пролетарской (ныне — Суворова), Советской и других. Но и в детдомах ощущался острый дефицит продуктов: не выделялись средства на покупку молока, а из овощей была только капуста. Оставляли желать лучшего и условия жизни воспитанников. Многие помещения были сырыми, из-за антисанитарии, отсутствия теплой одежды и сквозняков дети почти сразу заболевали. В городе на 6423 ребенка было всего 8 врачей. Санитарный врач Севастополя Ратнер сообщал о 18 смертельных случаев среди больных корью детей. Среди беспризорных были весьма распространены венерические болезни. По данным Ратнера, 50 детей были заражены гонореей. В связи с чем, предлагалось ввести курс половой гигиены для школьников всех возрастов, начать борьбу с проституцией. Докладывая 9 августа 1922 г. об открытии в городе детской больницы, доктор констатировал, что уровень детской смертности в Севастополе составил 39%

О том, какую остроту приобрела проблема беспризорников и помощи голодающим детям, свидетельствует тот факт, что на заседаниях секции здравотдела Севастопольского городского Совета этот вопрос рассматривался каждую неделю.

В апреле 1922 г. мероприятия властей по борьбе с голодом стали давать определенные результаты. Это касалось, прежде всего, развертывания сети питательных пунктов. В мае 1922 г. Севастопольская комиссия помощи голодающим (Помгол) ежедневно выдавала 12 752 детских пайка, в июне — около 25 000 . В течение августа продуктами питания обеспечивались 11 детских столовых, в которых питалось 6152 ребенка и 753 матери. Столовые для взрослых кормили 1895 человек. В сельской местности было организовано 26 пунктов питания, где получали помощь 9421 человек . Помощь оказывали и международные организации — Американская администрация помощи (АРА), миссия Фритьофа Нансена, голландского, итальянского Красного Креста, турецкого Красного Полумесяца, различные благотворительные общества и т.д. В 1922 г. в севастопольский порт зашло 154 иностранных судна, доставивших 1 101 356 пудов (17 959 тонн) гру­зов. В отчете Севастопольской таможни за 1923 г. отмечалось, что для предыдущих лет было характерно преобладание импортных операций, что это было вызвано сви­репствовавшим в то время голодом. «Весь импорт 1921-1922 годов может быть охарактеризован как средство спасения республики и, в частности, Крыма от тяжелых последствий голода, импортные товары того времени по преимуществу — продукты питания».

Помогая голодающим, международная общественность не делала различий в национальной, религиозной и социальной принадлежности. Советские власти в данном вопросе были куда разборчивее, поддерживая, прежде всего, местные партийные и чиновничьи кадры.

Как следствие, в то время когда большинство горожан голодали, или жили впроголодь, «ответственные работники», хотя и испытывали отчасти определенные трудности в снабжении продовольствием, в сравнении с остальными находились в привилегированном положении, получая особые продовольственные пайки.

Вот только одна ведомость на получение продуктов питания служащими судебных органов Севастополя в апреле 1922 г. На 40 человек было выдано: 27 пудов 30 фунтов муки, 6 пудов 19 фунтов мяса и рыбы, 8 1/4 фунтов кофе. Из всех полученных продуктов в адрес Помгола было передано 1 пуд 5 фунтов муки. Таким образом, на одного работника выдали: по 10 кг 600 г муки, по 2 кг мяса и рыбы, по 80 г кофе. Спецпайки получали и работники милиции.

Оказание помощи голодающим стало для властей удобным предлогом для наступления на Русскую Православную Церковь. 22 апреля 1922 г. состоялось заседа­ние Севастопольского Совета, на котором был заслушан доклад комиссии по изъятию ценностей. В апреле 1922 г. начали изымать из ризниц севастопольских храмов «ценности богослужебного и другого церковного имущества из золота, серебра, драгоценных камней». Обрисовав «борьбу с темными людь­ми, которые благодаря своей темноте стано­вились на защиту духовенства», сообщила: было обследовано 32 храма, описей церков­ного имущества до 1917 г. нигде не обнару­жили, и в 28 церквях ценности изъяли. В пер­вую очередь интерес проявлялся к золотым вещам и драгоценным камням.

В одном только Херсонесском Свято-Владимирском монастыре изъяли около 90 предметов (наперстные кресты, дарохранительницы, кадила, крышки Евангелий, тарелочки, звездицы, дискосы, чаши, лампады, ковчеги), а также лом драгоценных металлов. По мнению исследовательницы Ольги Ковалик, автора книги «Храм во имя Семи священномучеников, в Херсонесе епископствовавших, в контексте истории Свято-Владимирского монастыря», это была «самая большая и по количеству, и по стоимости конфискация, проведенная в начале 1920-х годов на территории Крыма». В местной печати была развернута кампания по дискредитации духовенства, которое обвиняли в бездушии, алчности и нежелании помочь голодающим.

И все же в сравнении с другими крымскими городами положение в Севастополе во время голода 1921-1923 гг. было значительно лучше. Несмотря ни на что, город сохранил торговые связи с другими регионами страны и имел возможность достаточно успешно совершать торговые операции. Положительную роль играло географическое положение крепости: люди удовлетворяли свои потребности за счет рыболовства, выпрашивая или выменивая хлеб у военных (снабжавшихся сравнительно лучше гражданского населения) и экипажей заходивших в порт иностранных судов. Как вспоминал Н.Ундольский, «однажды я увидел на Графской пристани стоявший недалеко, в Южной бухте американский эскадренный миноносец. Жители города на своих шлюпках ездили вокруг него, выпрашивая продукты. С миноносца им сбрасывали прямо в воду булки хлеба, которые пассажиры лодок вылавливали».

Тем не менее, в докладе Крымской ЧК о работе за 1922 г. Севастополь был назван «наиболее неблагополучным районом».

Вопрос об общей численности горожан, умерших во время голода, по сей день остается открытым. Согласно опубликованным данным, к 1 июня 1922 г. в городе голодало около 37 тыс. человек. Севастопольская газета «Маяк коммуны» писала: «Это был не просто голод, это голод, ведущий к вымиранию целых селений и безумству людоедства» . Опубликовав 15 апреля 1923 г. данные о переписи населения, та же газета сообщала, что с 1 октября 1921 г. в городе умерло от голода 979 человек. С учетом вышеизложенного, эта цифра видится крайне заниженной. Зато известно общее число жертв трагедии в масштабе полуострова — свыше 100 тыс. человек. Голод в Крыму продолжался до лета 1923 г. Последствия катастрофы давали о себе знать вплоть до середины 1920-х гг. Говоря о причинах страшного бедствия, необходимо вести речь не только о природных факторах (засухе, проливных дождях, нашествии саранчи), но и о политике местной власти в первые месяцы после ликвидации Южного фронта. Игнорируя интересы крымчан, сторонники «диктатуры пролетариата» руководствовались соображениями целесообразности и пользы правящему режиму. Проводи большевики иную политику, кто знает, возможно, трагедия не приобрела бы столь ужасный размах. Так или иначе, гуманитарная катастрофа в Крыму была использована для укрепления коммунистической власти, для которой собственное господствующее положение было важнее, нежели жизни людей.

В результате в мае 1922 г. в Крыму голодало уже более 400 тыс. человек, из них 75 тысяч умерли голодной смертью. Информационные сводки тех лет пестрели сообщениями о самоубийствах на почве голода и массовом людоедстве. Так, в Бахчисарае милицией была арестована семья цыган, зарезавшая четырех детей и из их мяса сварившая суп. В Карасубазаре (ныне — г. Белогорск) мать зарезала своего 6-летнего ребенка, сварила его и начала есть вместе с 12-летней дочкой. Женщина была арестована и на допросе в милиции лишилась рассудка. После отправления в больницу она скончалась. Детское засоленное мясо находили всюду. В том же Карасубазаре милиция обнаружила склад, на котором были найдены 17 засоленных трупов, преимущественно детей.

Вот что вспоминал о том времени видный советский ученый-биохимик В.Л.Кретович: «…Это были годы страшного голода в Крыму — даже были случаи людоедства. Я помню, что в местной газете было сообщение о том, что в Симферополе был установлен факт торговли пирожками из человеческого мяса. Я своими глазами видел, как женщина ела сырое мясо дельфина. Люди умирали от голода прямо на улицах. Когда я шел утром в школу, то встречал телегу, в которой везли трупы людей, умерших от голода прямо на улице. Их везли на братское кладбище…»

Не менее шокирующие подробности приводит в своих воспоминаниях дочь царского генерала М.Н.Квашнина-Самарина: «Вокруг был страшный голод. Татары ели кошек, собак и даже трупы людей. Мы питались лебедой и луком нашего сада... Как-то ко мне подошла маленькая девочка — дочка нашей санитарки — и сказала с восторгом: «Сестрица, какую вкусную человечину я ела!» <…> Однажды ко мне прибежала наша татарка Айша и спросила, не хочу ли я посмотреть на женщину, которую расстреливали за людоедство, но она спаслась тем, что упала, притворившись мертвой: она была ранена только в руку. Вид этой татарки производил ужасное впечатление: это был скелет с зверским выражением, с горящими злобой глазами…»

Член секции Помгола (центральная комиссия помощи голодающим при ВЦИК под председательством М.Калинина) И.Крамник свидетельствовал о происходящем в Симферополе: «цыганская слободка, населенная цыганами, почти вся вымерла. Жутко ходить по безлюдным улицам. Масса голодных детей бродит по городу и подбирает отбросы; заунывно-умоляющее «дядя, дай хлебца» не умолкает ни на минуту. Население привыкло к картинам голода. На базаре в Симферополе умирает молодой татарин, его предсмертный крик теряется в возгласах торговцев и покупателей, безразлично отворачивающихся от умирающего».

18 февраля 1922 г. «Правда» писала: «Фунт хлеба в Алупке стоит до 160000 руб. Все ужасы Поволжья имеются налицо в Крыму: целиком съеден весь скот и лошади, сельское население покидает свои жилища и наводняет города, процент смертности прогрессивно растет. По шоссейным дорогам Севастополь — Симферополь — Евпатория, в городах, на улицах и близ вокзалов валяются трупы... и брошенные матерями дети».

Больницы полуострова были переполнены голодающими, которые умирали от истощения. В 1921—1922 гг. в одном только Феодосийском уезде, по официальной статистике, голодало 49 тыс. человек. В Севастополе голодало свыше 37 тыс. человек. За первое полугодие 1922 г. от голода погибло 18191 человек.


БОРЬБА С МАССОВЫМ ГОЛОДОМ И ЕГО ПОСЛЕДСТВИЯ В КРЫМУ 1921 – 1923 ГОДОВ

Многие исследователи по – разному дают оценки деятельность организации по преодолению голода. Но все же они вложили свой вклад для борьбы с голодной катастрофой.

Безусловно, нужно констатировать факт, причиной вообще, что голод принял такие ужасные формы и продолжался до 1923 года, а не до 1922, как в остальных районах, является деятельность властей.

Советская власть, находясь в Москве, отказывалась признавать Крым голодающим районом. Неоднократно были обращения об оказании помощи, но все эти обращения были безрезультатны. Уполномоченный КрымЦК омгола в Москве К.Е. Сорин докладывал: «Я сразу же натолкнулся на целый ряд препятствий со стороны Госплана, ЦСУ,Наркомпрода, Наркомзема, которые каждый в отдельности имели весьма разноречивые сведения о положения в Крыму". И только 16 февраля 1922 года, когда голодало порядка 300 тысяч человек, признали Крым голодающим.

Бороться с голодом крымские власти начали только в конце осени 1921 года – 1 декабря данного года по инициативе КрымЦИКа создаётся КрымЦКПомгол (с 19 октября 1922 года по 16 августа 1923 года – Последгол). Помголу подчинялись окружные и районные помголы, а в деревнях функционировали комитеты взаимопомощи, вынесшие на себе всю тяжесть первых месяцев голода.

Для преодоления голода, нужны были непосредственно средства Помгол находил путем ввода ряд налогов, сбор добровольных пожертвований от граждан и учреждений, отчисления от заработка. С декабря 1921 по апрель 922 года общая сумма составила 3 460 113 149 рублей( из них 2 миллиарда рублей – из центра). Также Помгол осуществлял бартерные сделки, меняя на продовольственное вино, табак, соль, драгоценности, кожи, рыбу и т.д.

Однако с декабря 1921 года по май 1922 года Помгол в своей коммерческой деятельности был бесконтролен. О последствиях можно судить исходя из суточных сводок ЧК за февраль, март, а также из годового доклада ЧК за 1922 год.

Так в Джанкойском районе в марте и «сама борьба с голодом, и первичные органы, ведущие ее, т. е. комитеты взаимопомощи, существуют только на бумаге». За 1922 год на государственном снабжении из 720 000 населения находилось всего 11000, остальная масса населения – на самоснабжении. Как значится в докладе ЦК за 1922 год: «запасов продовольствия в Крыму в ограниченном количестве. Поступления продуктов извне и весьма незначительные, а продовольственных запасов на местах нет. Т.е. исходя из отчётов, получается, что доходы от налогов, коммерческих сделок, в полном объёме не идут на нужды населения".

Еще одним из способов преодоления голода, было открытия для населения столовых, пит.пунктов, детских приютов, дет очагов, детских лечебниц и т.д.

Столовые при Буюк-Онларском районе согласно сведений имеющихся при райпомголом находится 47 столовых для питания голодающих, но при объезде 14 столовых обнаружена только лишь одна, где готовится обед и раздается в готовом виде, а в остальных районах получаемые продукты от райпомгола уполномоченными выдаются в сыром виде.

Распределение продуктов в некоторых деревнях неправильны. Семьи, имеющие 5 детей при двух коровах получают 4 пайка, в тоже время в той же деревне семьи из 4 детей при 1 корове получают два пайка.

Безусловно, не в очень хорошем состоянии находилась организация по борьбе с голодом, не хватало быстрой, точной и грамотной работы и это сказывалось на результат. И документы сохранившихся до наших дней, дают нам информацию о халатности ведения работы в комитетах, а также ведения учетов и записей в складах.

Уже летом 1921 стало понятно, что справиться с трагедией голода собственными силами советское государство, разрушена гражданской войной и революцией, не в состоянии. Когда были осознаны все масштабы бедствия, постигшего страну было принято решение просить помощи у мировой общественности

Наконец, организация поставок из других районов страны и из-за рубежа. Крым официально был « прикреплен» к Грузии, Азербайджану и Московской губернии. Основную часть помощи взял на себя центр. С января по сентябрь 1922 года в Крым поступило 318 691 пуд. хлеба.

Помощь населению приходила и из заграницы. Она оказывалась: Американской администрацией помощи (АРА), Международным комитетом рабочей помощи голодающим в Советской России (Межрабпомгол), международным обществом "Верельф", еврейским "Джойнтом", миссией Фритьофа Нансена, Папы римского, голландской и итальянской, турецкой - Красного Полумесяца, американскими квакерами, немецкими меннонитами, зарубежными татарскими, мусульманскими благотворительными обществами и др.

Однако, во-первых, пайки, которые выдавались иностранными миссиями были мало калорийными и сильно не помогали. А, во - вторых, помощь была далеко не бесплатная.

Объединенная миссия Голландско-нансеневская действовала также в голодающих районах Крыма. К сентябрю 1922 этой организацией были распределены 1,5 тыс. посылок среди частных лиц и 15 тыс. пудов продуктов с 33 тыс. пудов, доставленных в Севастопольский порт. Никакой другой помощи от этих организаций в Крыму не приходило. Вся помощь от этих организаций направлялась на Украину, преимущественно в районы иностранных колонистов-меннонитов.

Национальные общины крымских татар, евреев, караимов с разрешения КрымЦКПомгола совершали закупки и получали продовольствие от благотворительных организаций в Константинополе. Нужно отметить, что преобладали существенные проблемы у различных организаций, и в этом вина непосредственно лежит на Советской власти, потому что не хватало денег для погрузки и выгрузки продовольствия. Еще одной проблемой было то, что в местных исполнительных комитетов абсолютно не было средств на обслуживание учреждений АРА и других организаций.

Конечно же, общественные и иностранные организации, безусловно, внесли свой вклад по преодолению голода.

Можно с уверенностью утверждать, что голод нанес катастрофический урон полуострову.
Но самыми страшными, были, без сомнения, людские потери. Общая цифра погибших колеблется в пределах 100 тысяч человек из них 76 тысяч – это крымские татары.

В результате этого страшного бедствия население полуострова уменьшилось с 719531 до 569580 человек. В запустении оказались многие населенные пункты. В Карасубазаре численность жителей упала на 48%, в Старом Крыму – на 40,8%, Феодосии – на 35,7%, в Судакском районе на – 36%, многие деревни горного Крыма вымерли полностью.

В июне 1923 года на иждивении государства остались более 150 тыс. детей и до 12 тыс. взрослых. Количество сирот и беспризорных составило 25 тыс., инвалидов и нуждающихся – 17 тыс., безработных – до 15 тыс. 22 .

Голод 1921 – 1923 годов в Крыму был инспирирован тоталитарным большевистским режимом и является «закономерным» итогом социальных и природных катаклизмов: войн, засухи, преступной политики «военного коммунизма».

Таким образом, после окончания Гражданской войны Крым пережил настоящую катастрофу, унесшую большее количество жизней, чем за все предыдущие годы. Впереди был недолгий период относительного благоденствия и затишья, вскоре сменившийся новыми потрясениями.
https://vk.com/wall-56757489?own=1&offset=40
http://beloedelo.ru/researches/article/?416
http://gazeta.zn.ua/SOCIETY/velikiy_golod_v_krymu.html