Прочитала я пост о Федерико Гарсиа Лорке и задумалась. Почему мы интересуемся творчеством зарубежных авторов и зачастую не знаем своих талантливых писателей, поэтов? Не подумайте плохо обо мне, я сама с молодости увлекалась его творчеством, почему-то ставя его на один уровень с Хосе Марти. И сейчас с удовольствием его читаю при случае. Но вот при составлении плана работы на осенний семестр на литературно-художественном факультете нашего университета третьего поколения (для пенсионеров) одна из бабушек-студенток предложила рассмотреть поэтическое творчество Аркадия Кутилова. До того времени я о нем не слышала, что не делает, конечно, мне чести. Но что поделаешь, не знала я такого поэта. Начала собирать материал о нем и, чем дальше уходила в своих путешествиях по его биографии и творчеству, тем больше щемило сердце от нашей черствости и духовной слепоты. От глухоты нашей.
Аркадий Павлович Кутилов родился 30 мая 1940 года в Иркутской области, в таежной деревне Рысьи. Родители нарекли мальчика довольно редким именем Адий (впоследствии он выберет себе в качестве псевдонима другое имя), своей же еще более редкой фамилией (зачастую воспринимаемой читателями как явный псевдоним) он, несомненно, обязан протекающей в тех местах небольшой речушке Кутил. Оставшийся без отца Адий (подлинное имя поэта) с детских лет познал сельский труд, рыбачил, охотился. Учеба в сельской школе выявила “страсть к рисованию”, которая “довольно долго” преобладала в нем над литературой, и он даже работал одно время художником-оформителем. Хотя он запоем читал несметное количество книг, и всюду, где жил, собирал книги.
Иркутский период жизни будущего поэта был недолгим. Вскоре после войны в 1946 г., похоронив мужа, Мария Васильевна Кутилова возвращается с двумя маленькими сыновьями - старшим - Юрием и младшим - Адием - на свою родину, в село Бражниково Колосовского района Омской области.

В живописной сибирской деревне с двумя петляющими меж дворов "наивными" речками Ошей и Ячейкой, прошли детство и юность Аркадия Кутилова. Особое место в его становлении занимали учительница русского языка и библиотекарь (была для подростка помощником в выборе книг). В бражниковской библиотеке Аркадий обнаружил маленький томик Марины Цветаевой и, благодаря этому случаю, впервые познакомился с опальной поэзией. Сила и образность цветаевского слова пробудили в нем неугасимый интерес к поэзии. Первые стихи появились примерно в 1957 Начал со стихов, содержание которых определялось обобщающим названием «таёжная лирика». Впрочем, сегодня мы видим в лучших кутиловских стихах - Художника, в лучших его рисунках - Поэта. Видим, что обе Музы прошли с ним через всю его жизнь, поразительным образом сочетаясь, дополняя и обогащая друг друга.

В начале шестидесятых годов Аркадии проходит армейскую службу в городе Смоленске, где активно включается в жизнь местного литературного объединения, участвует в семинаре молодых литераторов, получает высокую оценку своего творчества от таких поэтов, как Александр Твардовский и Николай Рыленков.
Кутилов необыкновенно популярен в литературных и читательских кругах города (в стране были времена необычайного всплеска интереса к поэзии), его стихи охотно печатают областные и армейские газеты, он даже становится автором текста гимна Смоленска. Кто знает, как могла бы сложиться дальнейшая творческая судьба совсем еще молодого стихотворца, к которому был неравнодушен сам Твардовский?. Его приглашают к студентам на литературные вечера, и по-видимому, от избытка чувств и свободы вскоре происходит событие, наложившее отпечаток и на судьбу, и на всю оставшуюся жизнь поэта. Аркадий и еще пятеро солдат устраивают в расположении части выпивку. Пьют антифриз, в результате чего в живых остается лишь один Кутилов, которого демобилизуют из армии в тяжелом депрессивном состоянии.
Аркадий возвращается в родную деревню совсем другим человеком, не узнаваемым даже близкими, до конца своих дней затаив в глубине души вину – за то, что остался в живых. В сохранившихся автобиографических набросках он пишет об этом периоде скупо, не вдаваясь в особые подробности: "На третьем году службы со мной приключился интоксикационный психоз, и я был комиссован. В подавленном состоянии, потеряв интерес ко всему, я жил в деревне, считая, что жизнь прошла мимо. Самое яркое событие того времени - это момент, когда я впервые серьезно оценил водку. Работал корреспондентом районной газеты, неумеренно пил, распутничал и даже не пытался исправить положение".

Есть сведения, что А. Твардовский пытался разыскать внезапно исчезнувшего из поля зрения Кутилова, но в воинской части, где служил Аркадий, выдали информацию о его смерти. Уже в конце 80-х годов известный критик Владимир Лакшин вспоминал, что автор "Василия Теркина" как-то рассказывал ему об "удивительно талантливом солдатике, насмерть отравившемся антифризом"....
Тяжелейшая душевная депрессия продолжалась около года, затем, по словам старшего брата, Аркадий с головой уходит в творчество, пишет невероятно много, пугая родных уже тем, что сутками не отрывается от бумаги. В 1965 году стихи Аркадия Кутилова впервые появляются на страницах омской газеты "Молодой сибиряк". Поначалу это была все та же пейзажная лирика, но уже очень скоро в творчестве поэта зазвучала еще одна струна - стихи о любви. И вновь, как и в "таежной лирике", читатель услышал уникальный кутиловский голос, который невозможно было ни спутать, ни сравнить ни с чьим другим.О нем заговорили, заспорили. Ему прочили блестящее литературное будущее. Его стихи, многократно переписанные, начинают ходить по рукам едва ли не по всей Сибири.
После смерти матери в 1967 году Аркадий Кутилов с молодой женой Лидией Гартунг и сыном Юрием неожиданно уезжает на почти незнакомую ему иркутскую землю, где он когда-то родился, на родину своего покойного отца. Уезжает, как ему кажется, навсегда.

В течение года он работает в одной из районных газет, много ездит, изучает жизнь и быт таежной деревни. В его "таежной лирике" расцветают новые яркие краски, появляются первые наброски прозаического цикла "Рассказы колхозника Барабанова". Как и в жизни большинства других одаренных поэтов, счастье его длится недолго. Судьба сама предопределяет то, какими его стихам быть дальше. Сначала Аркадий теряет мать, а через несколько лет в его семье случается распад. В один год от него уходит жена и умирает родной брат и поэт остается один, без семьи и без дома. В течение некоторого времени он ведет кочевой образ жизни сельского журналиста, часто переходя с одного места работы на другое, а потом, решив отдать свою жизнь литературе, перебирается в Омск.
Однако с раскрытыми объятьями его не встречает никто. И литературная братия, и друзья отвергают поэта. Резкий по характеру, не на шутку увлекающийся кутежами и спиртным, он абсолютно не вписывается в среду чопорных районных изданий и остается совершенно один. И для этого серо-зелёного военно-промышленного города он, со своей яркой лирикой и духовной свободой, так и не станет своим. Не найдя понимания и сколь-нибудь значимой поддержки в омских творческих кругах (местной писательской организации), оказавшись невостребованным как литератор, он постепенно начинает вести бродяжнический образ жизни, превращаясь в бунтаря и странника.

И весь этот долгий и трагический омский период – семнадцать лет без определённого места жительства – Аркадий Магнит- псевдоним Кутилова, (он говорил, что к его стихам тянутся люди, как к магниту) превращает в свой личный манифест отрицания социальной системы. По выражению Евгения Евтушенко (в воспоминаниях о Кутилове): «абсолютно свободный человек в несвободной стране». Местом его обитания окончательно становятся чердаки, подвалы, узлы теплотрасс и т.п. В списке его «подвигов» – творческие и политические скандалы, крамольные стихи, эпатажные «выставки» картин и рисунков на тротуарах в центре города, «глумление над советским паспортом» (только над своим личным), страницы которого исписывал стихами.Некоторые, вспоминая эти "выходки", и по сей день считают его ненормальным, но обладал он исключительно редкостной психической уравновешенностью. Он всегда был спокоен и убийственно ироничен. Он не способен был поднять руку на человека даже в целях самозащиты. Правда, требовалось это не так уж и часто: его острого языка побаивались очень многие – и власти, и журналисты, и собратья по перу. Это был человек буквально "напичканный" талантами. Яркий искрометный журналист. Остроумный собеседник. Интересный рассказчик, которого можно было слушать часами. Талантливый художник. Оригинальный прозаик. А за несколько месяцев до смерти поэта облеченные властью держиморды стали уже более чем откровенны с ним: "Не угомонишься - пришьем тебя где-нибудь потихонечку, и никто не узнает, где могилка твоя". Аркадий рассказывал об этих угрозах без особой тревоги, как о неизбежности естественной, само собой разумеющейся кончины: "А что - могут! Бичи для них – вне закона".

Кутилов подвергается принудительному психиатрическому лечению – вследствие ярко выраженной социальной неадаптивности и психологической неадекватности, привлекается к ответственности за тунеядство и бродяжничество – в строгом соответствии с законодательством СССР. Находясь в заключении (1969-1972 годы), пишет повесть «Соринка» (опубликована в альманахе «Иртыш» в 1997 году). Пишет в колонии, пишет на свободе. Пишет яркие звонкие дерзкие стихи… Пишет без какой-либо надежды, утерянной к середине 70-х годов, увидеть их опубликованными.

Именно в эти кошмарные годы произошло его становление как поэта. Поэт уже не имел крыши над головой, но еще как мог сопротивлялся своему статусу "бомжа". Угол у друзей, больничная палата, лагерный барак становятся единственными местами, где можно отдаться творчеству. Он писал "запойно", почти круглосуточно. Сотни стихов, десятки поэм, рассказы, которые родились за колючей проволокой, за больничным забором. Все это периодически изымалось и зачастую просто уничтожалось, воссоздавалось заново и изымалось вновь, и снова выносилось на волю в выдолбленных каблуках зэковских ботинок, в переплетах "дурацких" альбомчиков.
Он мог бы многого достигнуть при жизни. Нужно было всего лишь приспособиться к той действительности, к которой большинство из нас, так или иначе, но сумело приспособиться. Нужно было всего лишь - "знать свое место", "не высовываться", "не позволять себе лишнего", "быть, как все". Аркадий Кутилов оказался достаточно сильным, чтобы не встать на этот путь. И – слишком слабым, наверное, чтобы найти путь иной. Да и был ли он, этот "иной путь", в то время, которое Владимир Высоцкий - кутиловский современник и собрат по духу называл "безвременьем"? "Безвременье вливало водку в нас."

Аркадий Кутилов не пропел ни одного гимна. Не написал ни единой строки "в масть". Система насторожилась и даже в самых ранних лиричнейших его стихах ухитрилась усмотреть угрозу своему существованию. Омские газеты перестают его печатать, его стихи объявляются антисоветскими.
Это кажется немыслимым, непостижимым, не укладывается в голове, но именно в эти годы именно в этих нечеловеческих условиях мужает и крепнет талант поэта, потрясающей мощью наполняется его Слово, происходит окончательное становление большого самобытного мастера, способного творить не только разумом и сердцем, но еще и нервами, и кровью.

Период 71-73 годов можно, пожалуй, считать пиком творчества Аркадия Кутилова. И не только потому, что за этот сравнительно небольшой отрезок времени им было создано невероятно много. В эти годы его творчество становится многоплановым, всеохватным, отражает в себе, казалось бы, все проблемы, какие только могут взволновать сердце истинного поэта. Нравственность и духовность, экология и пацифизм, философия и история, война и политика, наука и искусство - все эти темы поэт пропускает через свою мятущуюся, ранимую душу, заметно меняются его стиль и лексика, но везде слышен узнаваемый, неповторимый голос, никогда не теряющий своего главного, особого свойства - удивлять.
После выхода "Провинциальной пристани" появилась уверенность, что день Кутилова - его "триумфальный день" наконец настал. Однако уже очень скоро стало понятно, что пришло совсем другое время - время безголосых певцов, которые рвались к своей ничтожной цели, никому не "уступая лыжню". У них были отмороженные глаза и острые локти. Еще в начале семидесятых годов, получив восторженный ответ из одного солидного столичного журнала и уже ожидая публикации, Аркадий Кутилов писал: "Это и будет Слава! Вот в какое неподходящее время – когда умерла мать, умер брат, умерла надежда и даже Муза Дальних Странствий отбросила хвост! "
Но Слава тогда так и не пришла. Она и по сей день не очень-то спешит к одному из лучших современных поэтов России.

Говорят, что "официальные" омские литераторы порой просили нетрезвого Аркашу сочинить что-нибудь для них, на продажу. А потом без зазрения совести выдавали купленные стихи за свои. Исписанные тетрадки Кутилов легко дарил случайным попутчикам и собутыльникам, больничным санитарочкам, медсестрам и надзирателям. Наследие поэта по крупицам собирал его друг Геннадий Великосельский,

однако куда оно исчезло после его смерти, не знает никто.Поклонники творчества Кутилова на свои деньги издают его книги. Когда о творчестве омича заговорили по всей стране, многие местные писатели и художники стали представляться его друзьями. На камеру литераторы сокрушались, что не могут найти абсолютно никакой информации о странной гибели Аркадия, а некоторые и вовсе заявили о том, что лично видели его руку - в банке с формалином. Якобы, это все, что осталось. Тайна смерти поэта обросла мистикой, которая оказалась для Омска весьма удобной. О без вести пропавшем поэте снимали фильмы и телевизионные сюжеты-детективы. А оказалось, что на самом деле Кутилова… никто не искал.
Почти тридцать лет после его смерти в Омске даже не знали о том, где похоронен поэт. Тело погибшего Аркадия Кутилова нашли в июне 1985 года в колодце теплотрассы неподалеку от Транспортной академии. Что послужило причиной его скоропостижной кончины - многочисленные болезни бродяги или его "антисоветское поведение" - до сих пор является загадкой. В документах из морга значилось только одно: "Опознан, но не востребован". Вся творческая интеллигенция дружно пила за упокой поэта - но не нашла средств, чтобы его похоронить. По неизвестным причинам не стали забирать покойного и его бывшая супруга и сын.

Говорят, что его убили по политическим причинам, как диссидента; говорят, что труп одного из ярчайших поэтов ХХ века был отдан в анатомический театр медицинской академии… Но его останки были похоронены в общей могиле с девятью другими бродягами где-то на окраине Омска. Точное место захоронения поэта неизвестно… Место его захоронения было найдено только недавно хранительницей музея Кутилова Арзамасцевой Н.А. После смерти к Аркадию Кутилову пришла слава. За последнее десятилетие в Москве, Омске, Красноярске вышло около 10 книг стихов и прозы Кутилова (одна из них– с предисловием Е.Евтушенко). Его стихи переведены на иностранные языки и включены в антологию «Строфы века», по которой иностранные студенты в Европе и Америке изучают русскую литературу, его имя там стоит вторым– после И.Бродского. Было снято три фильма о Кутилове (один, снятый в 2009 г. в Москве,– по заказу телеканала «Культура»). В Сибири открыто два музея А.Кутилова, где хранятся его стихи, картины, рисунки.

http://content.foto.my.mail.ru/mail/plpaov/_blogs/i-9411.jpg
В августе 2010 года в Омске был поставлен памятник поэту-бомжу, которого за рубежом называют «русским Франсуа Вийоном». Его стихи хочется читать снова и снова, перечитывать, находя новые краски и оттенки. Я думала, что такое чувство возникло только у меня, но когда несколько моих друзей, кому я давала читать его стихи, отозвались так же о возникших чувствах, поняла, что не в читателях дело, а в самом поэте, в его неоцененной гениальности. Вот уж воистину нет пророка в своем отечестве...
http://content.foto.my.mail.ru/mail/plpaov/_blogs/i-9412.jpg

А теперь некоторые его стихи:

Поэзия - не поза и не роль.
Коль жизнь под солнцем -
вечное сраженье, -
стихи - моя реакция на боль,
моя самозащита и отмщенье!

ЧЕРНЫЙ ЛОСЬ
Вновь я там, где простился с детством.
В милом детстве теперь я гость...
Синий воздух ломая с треском,
выйди из лесу, черный лось!..
Напугай меня белым рогом,
бей копытом в трухлявый пень,
закружи по лесным дорогам,
но верни мне из детства день.
Пусть откроет густой малинник
сотни алых пахучих тайн...
Золотистых озерных лилий
звон волшебный услышать дай...
На заре прибредем к поселку,
я тихонечко в дом войду...
Подожди за кустом, я только
спичек розовых украду.
В ночь - костер! Да такой, чтоб сразу
небо пламенем занялось!..
Лось, не щупай сквозь листья глазом,
выйди из лесу, черный лось.

Ты умрешь через час, ни минуточкой позже!
Авторучка рывками проползет по листу...
Свой последний часок ты продай подороже,
и секреты любви не тащи в темноту.
Обреченно метнись к сундукам и котомкам,
что на черный денек припасла голова.
Ты умрешь через час, так оставь же потомкам
все слова-самоцветы, изумруды-слова...
Чтоб лучилась лучинка, чтоб кричала кричалка,
чтоб гудела в стихах первозданная медь!..
Если жалко словцо и метафору жалко,
оглянись на часы:
без пятнадцати смерть!
Хоть часок ты побудь настоящим поэтом,
расточительным в доску! - и не надо наград!..
А в последней строке попрощайся со светом:
мол, прощайте, друзья, чем богат, тем и рад...
(Через час - не умрешь,
и признаешься Лидочке:
обанкротился вдрызг, вылетаю в трубу!..)
...Но - прощание вычеркни,
все печальности вытопчи, -
ну, а с тем, что осталось, выходи на толпу

Горсточка пепла
За чинами, за звёздами в пекло
мы потащимся пьяной гурьбой...
А любовь – эта горсточка пепла –
навсегда остаётся с тобой.

* * *
Петух красиво лёг на плаху,
допев свое «кукареку»,
и каплю крови на рубаху
брезгливо бросил мужику!

Ты
Кем-то в жизнь ты неласково брошена.
Безотцовщиной звали в селе...
Откопал я тебя, как картошину,
в чуть прохладной сибирской земле.
Я впустил тебя в душу погреться,
но любовь залетела вослед...
И теперь на тебя насмотреться
не смогу и за тысячу лет.

Плен
Край подушки слезами захлюстан,
в злобе тягостной щерится рот,
на душе по-осеннему пусто,
только ветер танцует фокстрот...
Но! – слезятся барачные стены!
Но! – сугробы страдают от ран!
Ручейки, словно вскрытые вены
голубых чистокровных дворян.
Но! – свистит на свободе пичужка!
Но! – сосульки звенят допоздна!
У конвойного –
морда в веснушках...
Значит, там, на свободе, – весна!

Подранок
После выстрела смог он собой овладеть,
он посмел улететь, очумев от испуга.
Между крыльев – дробинка, но сумел улететь...
Только ровно на жизнь приотстала подруга.
Распустились цветком два разбитых крыла,
поднялась голова в драматическом жесте...
Тонкой лапкой гребла, суетливо плыла,
всё куда-то плыла, оставаясь на месте.
Окровавленный пух понесло к камышу,
и молчат небеса, перелески и воды...
(Ты ответь мне, Ирина, я тебе же пишу, –
что случилось потом, после этой охоты?
Был ли выстрел ещё, иль, жалея заряд,
ощипали тебя, несмотря, что живая...
И весёлый охотник – голубой бюрократ,
нежно кушал крыло, коньячком запивая...
Может, выжила ты, всем дробинкам назло,
только жизнь приняла, как стандартную милость…
И свистит по квартире расписное крыло,
забывая на миг, что летать разучилось.
Телевизор, базар, танцплощадка, завод,
петухи-женихи, разодетые жутко...)
А в заливе души всё куда-то плывет,
всё куда-то плывет недобитая утка...

А в детстве всё до мелочей
полно значения и смысла:
и белый свет, и тьма ночей,
крыло, весло и коромысло…
И чешуя пятнистых щук,
цыплёнок, коршуном убитый,
и крик совы, и майский жук,
и луг, литовкою побритый.
Как в кровь – молекула вина,
как в чуткий мозг – стихотворенье,
как в ночь июльскую – луна, –
в сознанье входит точка зренья.

Варвар
Идёт полями и лесами,
идёт ромашковым ковром –
мужик с невинными глазами,
с фамильным тонким топором.
Душа в лирической истоме,
в мазутной неге сапоги…
Под ним земля тихонько стонет,
пред ним дрожат березняки.
Он понимает птичьи вопли,
он любит беличью возню...
Он колья, жерди и оглобли
считает прямо на корню.
Легко живёт топорным счастьем,
листает весело рубли.
Трудолюбив, хороший мастер, –
и тем опасней для земли!


Эй, поэты, не скрипите перьями!
Топайте за мной по росе!
Умирает старое дерево –
дань позавчерашней грозе...
Умирает дерево... Зарево
ослепило весь окоём...
Дятлы в барабаны ударили,
взмыли журавли над жнивьём...
Проплывают уточки парами
в сумрачных кругах камыша...
Умирает дерево старое,
трудно,
через листья
дыша...

РОССИЯ, ГОД 37
- Яма хорошая.
Только
на дно набежала лужица...
-Товарищ майор,
Но ведь это
не наша вина -
апрелева!
- Ну, хорошо...
Давайте ужинать,
да надо людей расстреливать.

Стихи мои, грехи мои святые
Стихи мои, грехи мои святые,
Плодливые, как гибельный микроб…
Почуяв смерти признаки простые,
Я для стихов собью особый гроб.
И сей сундук учтиво и галантно
Потомок мой достанет из земли…
И вдруг–сквозь жесть и холод эсперанто–
Потомку в сердце грянут журавли!
И дрогнет мир от этой чистой песни,
И дрогну я в своем покойном сне…
Моя задача выполнена с честью:
Потомок плачет.
Может, обо мне…

Вкладыш к моей трудовой книжке
Вот я умру, и вдруг оно заплачет,
шальное племя пьяниц и бродяг... ...
Я был попом, - а это что-то значит!
Я был комсоргом, - тоже не пустяк!
Я был мастак с багром носиться в дыме.
Я с топором вгрызался в синий бор.
Я был рыбак, и где-то на Витиме
мой царь-таймень не пойман до сих пор.
Я был художник фирмы "Тети-мети".
Я под Смоленском пас чужих коров.
Я был корреспондентом в райгазете
и свёл в могилу двух редакторов.
Учил детей и им читал по книжке,
как стать вождём, диктатором Земли...
И через год чудесные мальчишки
мою квартиру весело сожгли!
Я был завклубом в маленьком посёлке.
Поставил драму "Адский карнавал"...
И мой герой, со сцены, из двустволки,
убил парторга. В зале. Наповал.
Бродягой был и укрывался небом.
Банкротом был - не смог себя убить...
Я был... был... был...
И кем я только не был!
Самим собой?..
А как им надо быть?

Монолог убитого
Я в атаку последнюю шёл,
но судьба изменила герою...
Плюс к тому - оказался тяжёл
тот снаряд, что упал под горою.
Хорошо!
И дымком понесло,
и предсмертные слёзы просохли...
Плюс к тому - умереть повезло:
те, кто выжил, в плену передохли.
Плюс к тому - тишина... тишина...
Не слыхать разговора винтовок...
И вползают на грудь ордена,
давят лапками божьих коровок.

Куда бы мысль ни долетала-
я там бывал, летал, ходил...
В бокал плеснул чуток Байкала,
землей смоленской подсластил...
В глухой тайге морозил сопли,
в свинцовой Балтике тонул.
И югославский город Скопле
мне хрупко окнами сверкнул.
Веревки вил и делал свечи.
Сушил, крошил, пушил, тушил...
Бродяга, шут, матрос, газетчик...
Умру - не скажете: не жил.
Мой лик забвенью не предайте...
Земля не вынесет того...
Вы в каждом встречном узнавайте
бродягу-сына моего!

Вершина декабря
Заря, заря, вершина декабря...
В лесах забыт, один у стога стыну.
Встает в тиши холодная заря,
мороз, как бык, вылизывает спину.
Качнулась чутко веточка-стрела,
и на поляну вымахнул сохатый...
И, падая на землю из ствола,
запела гильза маленьким набатом...
Заря не зря, и я не зря, и зверь...
Не зря стволы пустеют в два оконца...
И, как прозренье в маленькую дверь,
через глаза в меня входило Солнце!

Люблю собираться в дорогу,
рукою ласкать чемодан...
Соседи напутствуют: - С богом!.
Далёко?
- Пока что в Руан...
Оттуда - в Париж мимолетом,
оттуда - в Мадрид на денек,
оттуда - в Бомбей самолетом,
оттуда - на Дальний Восток...
От зависти плачут девчонки,
скрываясь в тени, за углом...
(Я ночью сажусь на трехтонку
и еду в райцентр - за стеклом).

Два ствола, как крылья за спиной,
задевают сосенки да елки...
Освистали рябчики весной
громовой дебют моей двустволки.
Терпкий вкус черемух и брусник
запиваю спиртом или чагой.
Нагадал мне пьяненький лесник
вечно быть охотником-бродягой.
Вечно караулить водопой
звезд и фантастических видений,
горевать над дивною судьбой
одиноких женщин и растений.

Я вам пишу звездой падучей,
крылом лебяжьим по весне...
Я вам пишу про дикий случай
явленья вашего во мне.
Пишу о том, как пел несмело:
взойди, взойди, моя заря!..
Я ради вас талант подделал,
как орден скифского царя...
Как я дружу с нейтронным веком,
как ярким словом дорожу...
И как не стал я человеком,
я вам пишу...


Я люблю! через горы и годы!...
Я люблю! сквозь любые погоды!..
Я люблю! сквозь погосты-кресты,
сквозь туманы-дороги-мосты!..
Сквозь цветы восковые у морга,
сквозь судьбу, что к молитвам глуха!..
Я люблю! ослепленно и гордо!
От любви перекошена морда,
от любви перехвачено горло,
от любви не хватает дыха...

Моя избушка
Живу в таинственном местечке,
в краю запуганных зверей.
Моя избушка возле речки
стоит без окон и дверей.
Окно и дверь на зорьке ясной
унёс сохатый на рогах.
Погожей ночью и в ненастье
мой сон черёмухой пропах.
Налево – согра, справа – ельник...
Разрыв-трава, трава-поклон,
ромашка, донник, можжевельник,
анчар, черёмуха и клён...
Зверья не видно... Научилось
внезапно прятаться зверьё.
Любой хорёк, скажи на милость,
почует издали ружьё.
Покоя нет лесному богу,
грохочут взрывы круглый год...
Бульдозер, рухнувший в берлогу,
как мамонт пойманный, ревёт.

Я гляжу на тебя, любя,
твои локоны тереблю...
Я люблю в тебе не тебя,
я другое в тебе люблю.
Ты-успехов моих музей,
ты- в меня из меня окно.
Для тебя я бросал друзей,
и родных разлюбил давно.
Свою меру добра и зла
ты сплела из моих систем.
Даже почерк ты мой взяла-
с завитушкой на букве "эм".
Ты-тропинка в моих снегах,
ты-письмо из Москвы в Сибирь,
ты в долгах-голубых шелках,
ты-в силках у меня снегирь.
Ты должна мне, мой мил-дружок,
я держу тебя сотней рук.
Вдруг уйдешь-и пропал должок!
Я встряхнусь, как пустой мешок,
и пристроюсь на пыльный крюк...

А мысли шагают коряво,
а губы от страха спеклись...
Уходит... жена или слава...
свобода, а может, и жизнь.
На лучшем твоем перекрестке
она - у другого в руках.
Не порти, дружок, папироски,
не бейся в ревнивых силках.
Когда над телами убитых
враги распивают вино,
убитым уже не обидно,
убитым уже все равно...

РАЗВОД
Уходит любовь. Холодеет в душе.
Тускнеют слова и предметы.
На милом лице проступает уже
посмертная маска Джульеты.
Рассудок смиряет кипенье крови...
Твой взгляд - голубее кинжала...
И, может, не палец, а горло любви
кольцо обручальное сжало.
Состарил сентябрь и фигурку твою,
твои очертанья грубеют...
Похоже, что я на расстреле стою
И НАШИ УЖЕ НЕ УСПЕЮТ.

ГЕРОЙ
Своей родне обиду я пою:
я был в огне, во вшах, крови и поте,
я танки опрокидывал в бою,
а вы мне на похмелку не даете!
Не цените раненьев и наград
и цену вы не знаете герою...
Я вам сейчас устрою Сталинград!
И Курскую дугу я вам устрою!
Пусть вьется ваша дрянь и ваша пыль,
и брань моя гремит свинцовым градом!
А ну, противотанковый костыль,
шарахни хоть разок по этим гадам!
И вспыхнет под злодеями земля,
пощады эти "викинги" запросят.
Пусть вынесут мне ровно три рубля,
но чтобы на брильянтовом подносе!
...Стою один в пороховом дыму...
Ну, вынеси мне трешку, Акулина!..
Ну, вынеси, и я ее приму,
как раньше - ключ от города Берлина.

Но когда я нашла в интернете его повесть "Соринка", крышу, как говорят, вообще снесло. Найдите, прочитайте - не пожалеете.