Шёл странник по городу и смотрит стоит памятник накрытый покрывалом.
А на памятнике написано «Правда». Возле памятника стоит часовой и сторожит памятник.
Прохожий спрашивает у часового: « Можно я посмотрю , как выглядит ПРАВДА?»
А часовой говорит: « Зачем тебе это . Она страшная».
- «Всё равно покажи . Я хочу её видеть». – « Ну ладно , если хочешь.»
И снимает покрывало. А странник испугался и говорит. – «Я знал, что она
страшная, но не на столько…»
* Разум - понятие относительное. Не желая знать Правду относительно того где и как мы живём и кем являемся сегодня, то и Правда светлая и счастливая нам относительно того как мы можем жить и кем быть не откроется... Правда компас - ложь трясина...

Так уж устроено у людей, Так у
Хотите вы этого, не хотите ли,
Но только родители любят детей
Чуть больше, чем дети своих родителей.

Родителям это всегда, признаться,
Обидно и странно. И все же, и все же,
Не надо тут видимо удивляться
И обижаться не надо тоже.

Любовь ведь не лавр под кудрявой кущей.
И чувствует в жизни острее тот,
Кто жертвует, действует, отдает,
Короче: дающий, а не берущий.

Любя безгранично своих детей,
Родители любят не только их,
Но плюс еще то, что в них было вложено:
Нежность, заботы, труды свои,

С невзгодами выигранные бои,
Всего и назвать даже невозможно!

А дети, приняв отеческий труд
И становясь усатыми «детками»,
Уже как должное все берут
И покровительственно зовут
Родителей «стариками» и «предками».

Когда же их ласково пожурят,
Напомнив про трудовое содружество,
Дети родителям говорят:
- Не надо товарищи, грустных тирад!
Жалоб поменьше, побольше мужества!

Так уж устроено у людей,
Хотите вы этого, не хотите ли,
Но только родители любят детей
Чуть больше, чем дети своих родителей.

И все же не стоит детей корить.
Ведь им же не век щебетать на ветках.
Когда-то и им малышей растить,
Все перечувствовать, пережить
И побывать в «стариках» и «предках»!

Эдуард Асадов

Мы перед чувствами немеем,
мы их привыкли умерять,
и жить еще мы не умеем
и не умеем умирать.

Но, избегая вырождений,
нельзя с мерзавцами дружить,
как будто входим в дом враждебный,
где выстрел надо совершить.

Так что ж, стрелять по цели - или
чтоб чаю нам преподнесли,
чтоб мы заряд не разрядили,
а наследили и ушли?

И там найти, глотая воздух,
для оправдания пример
и, оглянувшись, бросить в воду
невыстреливший револьвер.
1955
* * *
Людей неинтересных в мире нет.
Их судьбы — как истории планет.
У каждой все особое, свое,
и нет планет, похожих на нее.

А если кто-то незаметно жил
и с этой незаметностью дружил,
он интересен был среди людей
самой неинтересностью своей.

У каждого — свой тайный личный мир.
Есть в мире этом самый лучший миг.
Есть в мире этом самый страшный час,
но это все неведомо для нас.

И если умирает человек,
с ним умирает первый его снег,
и первый поцелуй, и первый бой...
Все это забирает он с собой.

Да, остаются книги и мосты,
машины и художников холсты,
да, многому остаться суждено,
но что-то ведь уходит все равно!

Таков закон безжалостной игры.
Не люди умирают, а миры.
Людей мы помним, грешных и земных.
А что мы знали, в сущности, о них?

Что знаем мы про братьев, про друзей,
что знаем о единственной своей?
И про отца родного своего
мы, зная все, не знаем ничего.

Уходят люди... Их не возвратить.
Их тайные миры не возродить.
И каждый раз мне хочется опять
от этой невозвратности кричать.
1961

Жизнь и Смерть

Жизнь перед Смертью -
как девочка перед женщиной.
Девочка Жизнь простодушна.
Цинична женщина Смерть.
Жизнь, по мненью Смерти,
заражена сантиментщиной.

Смерть лишена сантиментов -
попробуй умилосердь.
Старость, болезни, голод,
пули, ножи, веревки,
бомбы, стул электрический,
водка и луминал,
колеса автомобильные,
засасывающие воронки -
это оружие Смерти,
это ее арсенал.
Смерть то уколет душу
ржавой иглою сплетни,
то неудачами сдавит
горло, как будто петлей,
то заразит безволием -
страшным микробом смерти,
то перепилит совесть
надвое
пилой.

Что помогает Смерти?
Трусость, расслабленность духа,
Наши самообманы,
наши "авось", "как-нибудь".
Смерть обмануть не стыдно.
Смерть - это старая шлюха.
Девочку Жизнь позорно
в чем-нибудь обмануть.

Не умирайте при жизни.
Не помогайте Смерти!
Смерть - королева снежная.
Xолоден ее плен.
Вы помогайте Жизни,
будто бы девочке Герде,
расталкивающей холод
яблоками колен...

1973
Не исчезай
Не исчезай... Исчезнув из меня,
развоплотясь, ты из себя исчезнешь,
себе самой навеки изменя,
и это будет низшая нечестность.

Не исчезай... Исчезнуть — так легко.
Воскреснуть друг для друга невозможно.
Смерть втягивает слишком глубоко.
Стать мертвым хоть на миг — неосторожно.

Не исчезай... Забудь про третью тень.
В любви есть только двое. Третьих нету.
Чисты мы будем оба в Судный день,
когда нас трубы призовут к ответу.

Не исчезай... Мы искупили грех.
Мы оба неподсудны, невозбранны.
Достойны мы с тобой прощенья тех,
кому невольно причинили раны.

Не исчезай. Исчезнуть можно вмиг,
но как нам после встретиться в столетьях?
Возможен ли на свете твой двойник
и мой двойник? Лишь только в наших детях.

Не исчезай. Дай мне свою ладонь.
На ней написан я — я в это верю.
Тем и страшна последняя любовь,
что это не любовь, а страх потери.
1977
==========================
Евгений Евтушенко.

http://my.mail.ru/community/startsinging/3EBF993D6EF4C427.html

Аполлон Майков «Дорог мне, перед иконой…»
http://my.mail.ru/community/variations/780594F88B11E9B4.html

Вот девчонки, надо было ходить на физру! Там учили перепрыгивать через козлов…))

Далекий взлет

Магалиф Юрий Михайлович

От Ленинграда до Новосибирска мы ехали двадцать два дня. На второй день пути нас обстреляли гитлеровские самолеты. Чувство было паршивое, вся душа сжалась в комок, и сам весь словно съежился... А над вагоном хлещут короткие пулеметные очереди, и сквозь них — нарастающий вой пикирующего ужаса.

Эшелон остановился в поле. Маленькие окошечки в товарном вагоне были прикрыты почти наглухо; но все-таки можно было разглядеть, как охрана разбегалась от поезда и пряталась в кустах... А мы — сорок семь небритых мальчиков от шестнадцати до семидесяти двух лет — сидим не дыша и ждем, когда нас всех фашисты перебьют; нам-то в кустах не спрятаться — вагон закрыт снаружи на все запоры.

Было жарко и душно. Июль 41-го года. Война началась ровно месяц тому назад.

Длиннющий товарный эшелон медленно тащился от Ленинграда неизвестно куда... А почему неизвестно? Очень даже известно — на Дальний Восток тащился, на Колыму, как было положено в ту пору. Страшно хотелось пить. А воды конвой выдавал по три чеплажки в день («чеплажка» — крышечка такая из-под мыльницы). Вода набиралась только из водокачек, на больших станциях — там была хоть маленькая гарантия, что вода чистая — не протухшая и не отравленная диверсантами (что, говорят, бывало в начале войны).

...Фашисты постреляли и улетели. Но поезд наш еще долго стоял, как будто специально поджидая нового налета. Я сидел на верхних нарах рядом с Георгием Григорьевичем — возле него почему-то было надежно и спокойно. Высокий, худой — кожа да кости, немного сутулый, с большим орлиным носом, этот инженер-строитель, узнав, что я начинающий артист, как бы потянулся ко мне: просил читать ему Пушкина, Блока, Гумилева, напевать шансоны Вертинского... И мы немного подружились. Нравился мне этот человек — очень ровный и вежливый со всеми, типичный ленинградский интеллигент старомодной формации.

Дружба наша, к сожалению, была недолгой. Да это и не удивительно: я для него был, наверное, просто мальчишка — мне только что стукнуло двадцати три, а Георгий Григорьевич был уже довольно пожилой. И срок у него был настоящий — десять лет; а у меня — только шесть (по тогдашним временам — не срок, а просто так, забава).

А фамилия моего этапного друга была Будагов... Ну и что? — фамилия как фамилия... Это уж потом, много-много лет спустя она окуталась для меня флером старой романтики: оказывается, Григорий Моисеевич Будагов в конце прошлого века был главным инженером строительства того самого моста, с которого и начался наш Новосибирск. И улица здесь когда-то была Будаговская. И первая школа была построена на его деньги. И, кажется, собор Александра Невского...

А я, восседая в громыхающем вагоне на кособоких нарах, беседовал о серебряной поэзии с его сыном! А товарняк с политическими заключенными ехал через Обь по «мостовому переходу», построенному известным в России инженером — отцом моего друга Георгия Григорьевича. До сих пор не понимаю: почему он тогда ничего не рассказал мне об отце?

Потом, в лагере, на Третьем центральном лагпункте Сиб-лага СССР, мы с Будаговым виделись редко: работали в разных бригадах, жили в разных бараках. Его вскорости этапировали в какой-то другой лагпункт — кажется, в Кривощеко-во, на строительство нового завода.

...А встретились мы еще раз в конце пятидесятых в Кыш-товском районе, куда я приехал с концертами. Будагов увидел на афише мою фамилию и пригласил к себе в гости. Жил он в старенькой деревенской избе. Недавно его полностью реабилитировали, и готовился он к возвращению в Ленинград. И снова в тот летний вечер были у нас и стихи, и тихие песенки; была, конечно, водочка под пельмешки; был роскошный, чистый сибирский закат... И сидела с нами за столом молчаливая немолодая крестьянка в белой косыночке — жена Георгия Григорьевича. Она никогда не была даже в Новосибирске, а теперь ей предстояло ехать с мужем в какой-то Ленинград. Прежняя питерская семья Будагова погибла в блокаду, вот и обзавелся он в Кыштовке новой семьей.

Это хорошо, это правильно, что мне вспомнился сейчас Будагов — ведь он в меру своих сил помогал строить город, который начинал его отец.

Нет, до Колымы нас не дотащили. Несколько эшелонов с заключенными оставили, слава Богу, в Новосибирске. Здесь надо было срочно строить заводские цеха для оборонных заводов, жилье для эвакуированных. Наконец, нужно было горбатиться у станков — вытачивать снарядные гильзы; нужно было шить солдатские шинели, стирать и латать окровавленное белье, которое привозили с фронта.

...Рассказывают, что в годы войны сюда приезжал какой-то высокопоставленный американец. На вопрос, как ему понравился Новосибирск (который тогда гордо именовали «вторым Чикаго»), гость вполне равнодушно ответил: «Большая деревня». «Но ведь у нас такой красивый театр!» Американец, помолчав, сказал: «Новосибирск с его театром напоминает мне голодранца в шляпе».

Сказано было грубо, но достаточно точно — большинство районов города были тогда одноэтажными, деревянными, с мостками вместо тротуаров, с подслеповатыми фонарями, со скрипом ставень, с медленным уличным движением... Началась война... В Сибирь хлынул с запада поток эвакуированных. Невиданный размах экстренного строительства потребовал сотни, тысячи рабочих рук. Желательно дешевых. И каждое утро (и каждый вечер, конечно) по городу тянулись длинные колонны плохо одетых людей. Мужчины и женщины, старики и подростки: в рваных телогрейках, в замызганных бушлатах, в дырявых кирзачах, в уродливых бахилах под названием «четезе», — они шли и шли из лагпунктов на объекты, с объектов — в лагпункты. Знаменитая пересыльная новосибирская тюрьма всегда была переполнена... И когда я теперь иногда прохожу по улице 1905 года, мимо невродиспансера, мне все еще слышатся крики со сторожевых вышек: «Проходи, не задерживайся!..»

По бокам этих скорбных колонн шли солдаты с винтовками наперевес, злобно лаяли собаки, то и дело раздавались окрики «Подтянись! Шире шаг!..» и угрозы «Шаг влево, шаг вправо — конвой стреляет без предупреждения!»

В любую погоду — в жуткую непролазную грязь, в пятидесятиградусный мороз, в зной и в грозу, в дождь и в пургу — плелись по «второму Чикаго» «сиблаговцы-сибулонцы» — заключенные новосибирских лагерей.

Боюсь ошибиться — прошло все-таки более полувека, но в годы войны в городе, в разных его концах, было не менее шестнадцати лагерных пунктов и великое множество так называемых «раскомандировок» — маленьких лагерных подразделений в 20—30 человек заключенных.

Меня пригнали сразу же на Центральный лагпункт, что раскинулся возле какого-то длинного оврага на тогдашней городской окраине. Теперь это улица Учительская. Вот там, где ныне стоят дома №№ 17 и 19, темнел высокий забор, опутанный колючей проволокой, и возле бревенчатой вахты тихо скрипели широкие ворота; какой-то остроумец начертал на них: «Кто не был, тот будет, а кто был, тот не забудет!» Потом этот жизнерадостный лозунг замазали известкой.

А за забором — около двадцати приземистых бараков и громадная площадь для утренних разводов. Десять тысяч человек каждое утро (без всяких там выходных и праздничных дней) строились здесь по пятеркам, формировались в бригады, в отряды, в колонны. Зверские крики охрипших бригадиров, десятников, надзирателей; стоны, плач — все, все впитал в себя этот новосибирский воздух, который до сих пор кажется мне на той улице уплотненным и промороженным!

Вначале, в первые военные месяцы, нас кормили плохо... Нет, не плохо — нас кормили омерзительно и унизительно: пустая несоленая баланда, в которой в лучшем случае плавала косточка от вонючей наваги; жидкая, как слизь, каша из какого-то неведомого «магара» — вот и весь обед... И в наступление пошел смертельный авитаминоз — жуткая болезнь «пеллагра», косившая тысячи людей.

Зимой я работал санитаром в лагерном госпитале. Зловеще памятное совпадение: 12 января 1942 года в осажденном Ленинграде скончался от голода мой отец, и в эту же самую бесконечную ночь в Новосибирске — только в моем больничном бараке — погибло от пеллагры двести сорок человек! А таких бараков у нас было четыре...

Вместе со мной дежурил санитар Анатолий Францевич Гидаш — известнейший венгерский поэт. Он сапожным ножом нарезал фанерные бирки — руки его были сплошь в кровоточащих мозолях... А я писал на бирке фамилию умершего и привязывал ее к левой ноге покойника... Не знаю, где их закапывали, эти желтые скелеты? Где-то поблизости от лагеря. Должно быть, бедная лошадка, таскавшая санки с трупами, совсем не отдыхала...

Неожиданно все переменилось! Черпак раздавалыцика плескал в ржавую миску суп, который уже не хотелось называть баландой; и каша была как каша — синеватая, конечно, но довольно густая, с рыжиковым маслом. И хлебная пайка немного увеличилась...

Видно, кто-то где-то сообразил, что строителей выгоднее кормить, чем хоронить с голодухи.

А работали мы теперь по 12—14 часов в сутки. И как работали! Все военные годы Новосибирск строился фантастически быстро. Вырастали мощные заводы. Формировались жилые кварталы. И главным образом все это строили люди подневольные — в основном политические заключенные: «контрики» и частично «бытовики». Как водится, матерые уголовники — «паханы», «воры в законе» — на работу не выходили.

Поздней осенью в теплый солнечный день нашу 257-ю бригаду привели в густой березовый лес неподалеку от лагеря. Мы валили кряжистые деревья, корчевали пни, а потом рыли большие землянки. «И кто же будет здесь жить? — спрашивал я. — Для кого роем землю в эдакой глухомани?» «Кажись, для эвакуированных», — отвечал бригадир.

Мы справились с земляными работами, и после нас сюда пришла бригада плотников...

А года через три, когда нашу колонну почему-то провели через эти же места, шедшая рядом со мной в шеренге Татьяна Всеволодовна Мейерхольд восхитилась: «Глядите, Юра, до чего же дивная улица в березовом лесу! Просто сказка! И какая идиллия — солнце, зелень, побеленные домики... Вот где бы жить и жить!..»

Сегодня как раз на этом самом месте высится весьма уже почтенный Дворец культуры им. Горького.

А Танечка Мейерхольд — дочь гениального режиссера, убитого на Лубянке — несколько месяцев работала в нашей бригаде, когда мы поспешно строили авиамоторный завод (ныне завод химконцентратов). Мы там делали бетонные полы в цехах. Сейчас не помню, для чего нужна была в бригаде бетонщиков эта худенькая нервная брюнетка? Но отлично помню, что осенью ее этапировали на станцию Шел-ковичиха в сельхозлагерь. По образованию она была зоотехник-коневод. Знаю, что после прибытия Танечки на Шел-ковичиху дела в том лагере пошли так хорошо, что даже сам грозный начальник Сиблага майор Моргунов помог ей досрочно освободиться!..

Я долго не мог в это поверить: Моргунов славился хамством и беспощадностью. Но вот поди ж ты! Характеры людские непостижимы: оказывается, этот Моргунов был страстным театралом и к фамилии Мейерхольд относился просто благоговейно!

И тут самая пора сделать небольшое замечание.

Вполне может быть, что эти мои заметки кое-кому покажутся странными из-за того, что нет в них кошмарных лагерных сцен, описанных Солженицыным, Шаламовым, Жженовым... Что поделать! Уж, видно, так устроена память сердца моего, что ужасные картины запомнились плоховато.

Конечно, изуверы-палачи были не только на Колыме, но и на Печоре, в Акмолинске и в Сибири... Возможно, кто-нибудь еще напишет про страшный лагерь уничтожения в Ис-китиме (на известковом карьере), куда я чуть было не угодил перед самым своим освобождением...

Но сейчас мне хочется подчеркнуть, что свет не без добрых людей, что среди лагерного начальства мне посчастливилось встретить порядочных граждан; и в общем их было не так уж мало в Новосибирске военного времени.

Разве могу я забыть Петра Петровича Соколова — начальника Центрального лагпункта? Сухощавый, седой, всегда подтянутый офицер, не очень улыбчивый — он среди заключенных славился справедливостью и человечностью. Сколько моих товарищей по несчастью обязаны жизнью этому суровому «гражданину начальнику»! Скольких он поддержал скупым добрым словом и посильной заботой!

Рассказывали мне, что жил он где-то на Волочаевской улице. Ничего, к сожалению, не знаю про детей его и внуков. Но если живы наследники Петра Петровича, то пусть они не стыдятся, что их предок носил голубые погоны в ту страшную противоречивую эпоху; пусть гордятся они человечностью капитана Соколова.

...Андрей Леонтьевич Денисюк, Николай Николаевич Сущев, Анна Ивановна Леонова — они в разных звания и должностях трудились честно в КВЧ — культурно-воспитательной части. Образования у них- было маловато и, как говаривал Сущев, «культурешки бы поднабраться!» Но свои душеспасительные функции исполняли исправно и на «врагов народа» украдкой взирали сострадательно. А даже тайное сострадание для нас тогда было куда дороже хлебной пайки.

Простой, краткий и понятный лозунг «Все для фронта, все для победы!» определял тогда жизнь всей страны — и на воле, и в заключении, придавая ей важный смысл и наполняя каждый день активной деятельностью.

С конца сорок первого и всю зиму сорок второго года заключенные Центрального лагпункта сооружали аэродром для завода им. Чкалова.

...Мы делали планировку,
Возили в тачках бетон,
А ветры, как псы, срывались
Со всех четырех сторон!..

Эти стихотворение я написал спустя тридцать лет. Но до сих пор мне слышится острый вой мартовской поземки на том призрачном, адском пространстве.

...Кто-то не выдержал и бросился бежать в сторону редкого перелеска. Тут же стрелок-конвоир (говорили, из таежный охотников) с одного выстрела на глазах у всех и всем в назидание насмерть уложил голубчика. И такая тишина наступила на летном поле. «Кто еще хочет бежать? Нет желающих?.. Продолжай вкалывать!»

Однажды на аэродром приехал первый секретарь обкома партии Михаил Васильевич Кулагин. Он привез с собой ящик водки.

Я очень хорошо запомнил его необычайную речь на небольшом митинге. Как всегда, было ветрено. И Кулагин кричал что было сил, ветер далеко разносил его голос: «Дорогие товарищи заключенные! Да, я не оговорился — знаю, что обращаюсь к вам не по правилам, не по инструкции. Но к черту сейчас всякие инструкции! Мы сегодня с вами действительно товарищи, потому что делаем общее дело: помогаем громить фашистов. Я вам верю, как самому себе. Вы настоящие герои военного времени! Вы построите аэродром досрочно!..»

Мы, политзаключенные, которых иначе как «контрики поганые» никто не называл, слушали секретаря обкома разинув рты. Многие молча плакали — я это видел своими глазами. И водка тут, пожалуй, была уже не нужна: взлетно-посадочная полоса вырастала прямо на глазах.

До славной победы на войне было уже недалеко, когда на Центральном лагпункте был установлен необычный мировой рекорд. Мой лагерный друг Сашка Добужинский (родной племянник знаменитого художника) ходил молчаливый и взбудораженный. Его, бывшего студента строительного института, определили учетчиком в бригаду каменщиков, которая возводила цеха на авиамоторном заводе.

— Что такой задумчивый? — спросил я его после отбоя.

— Боюсь, ничего не получится... — загадочно ответил Сашка. — Дело это пока что секретное, болтать о нем не нужно. Потому что если провалимся, вонь пойдет по всему Сиб-лагу — могут и головки полететь. Но мне кажется, что подготовились мы здорово: с кирпичом и раствором полный порядок. А ребятки — что быки на откорме, поглядеть страшно!.. Только бы погода, только бы не дождик!

Потом Добужинский рассказал все более внятно. Оказывается, где-то там, у начальства, родилась безумная идея: рвануть рекорд по скоростной кладке. Да не просто рекорд — а мировой! Не знаю, какие там были цифры, но получалось, что трое каменщиков должны были за одну нормальную рабочую смену возвести стены целого цеха... Или что-то вроде этого. И представьте себе — получилось! Здорово получилось!

В тот погожий осенний денек из города на стройку прикатило разное начальство. Явились и корреспонденты с фотоаппаратами. Огромный кумачовый плакат трепыхался на ветру:

Их метод всегда одинаков:

На вахте войны и труда
Навощик, Ефремов, Булгаков
Первыми будут всегда!

На другой день из этого немудреного стишка даже песню сотворили и спели ее на утреннем разводе.

А примерно через неделю на первой полосе газеты «Правда» (!) под очередной сводкой Информбюро появилась крохотная заметочка о том, что на строительстве завода в Новосибирске трое каменщиков установили мировой рекорд кладки кирпича. Вот и все. Даже фамилии рабочих не были упомянуты.

Но в самом лагере торжества все-таки были. Навощика, Ефремова и Булгакова освободили в тот же день, когда они установили рекорд, тем более что срок у них подходил к концу.

Через несколько лет, уже после войны, на всю страну прославился новосибирский каменщик Максименко. Он тоже установил мировой рекорд на кладке кирпича. Максименко был вольнонаемный, свободный человек. А те трое, как ни говорите, были заключенными — взгляд на их достижение должен быть другим.

Я предан Новосибирску. Его нынешний облик создавался на моих глазах. И где-то в кварталах этого города оставил я капельки своего пота, слез и крови... Конечно, это никому не заметно, кроме меня. И никто не подозревает, что, проходя по улицам города, меня тянет сойти с тротуара на проезжую часть — шагать, как бывало, по мостовой. И что даже через полвека я все еще слышу хриплые окрики: «Подтянись! Шире шаг! Конвой стреляет без предупреждения!..»

Лопаты давно проржавели,
Тачки давно сожжены,
Серые чуни из корда
Сто раз позабыться должны.
А вот — ничего не забылось!
Я вечно на поле твоем,
Чкаловский испытательный
Маленький аэродром.
Я знаю, как там бывает
В мартовский гололед...
Земля моя дорогая —
Мой первый далекий взлет!

Когда я услышала это в первый раз, я не обратила внимания. Во второй — запомнила. В пятый насторожилась. Примерно разу к десятому поняла, что это какая-то новая закономерность. И теперь бываю внутренне готова к тому, что в ответ на мой вопрос: «Кем работает твой папа?» ребенок лет 5-9 пожмет плечами и скажет: «Не знаю». (Некоторые еще могут добавить: «Деньги зарабатывает»).

А отец, между тем, живет с ним под одной крышей!

Раньше такое было немыслимо. Годам к 5-6 дети твердо выучивали не только свою фамилию и адрес, но и профессию родителей. Это было своеобразной визитной карточкой, составляло предмет особой гордости, что прекрасно отражено в детской литературе. Например, в знаменитейшем стихотворении Сергея Михалкова: «А у нас в квартире газ». Как вы помните, там детишки похваляются друг перед другом даже не папиной, а маминой профессией. Хотя в ту пору далеко не все женщины работали, многие были простыми домохозяйками.

Ситуация начала меняться буквально в последние годы. И, вероятно, дело тут не только в том, что тысячи людей, «переквалифицировавшихся» из ученых или врачей в рыночных торговцев, не испытывают никакой гордости за свою новую профессию, а часто и стыдятся ее, передавая свою неловкость детям.

В конце концов, далеко не все в нашей стране пошли по этому пути.

Я думаю, главное в другом. Конечно, не все, но многие стали смотреть на работу прежде всего как на средство добывания денег. И, соответственно, произошло резкое смещение акцентов. Раньше, когда главным считалось, чтобы работа была интересной, по душе, люди много говорили о ней с близкими и друзьями, делились идеями, планами, радостями и неприятностями. «Производственная тематика», так раздражавшая либеральных деятелей искусства, была представлена не только в советском кино. Она присутствовала практически в каждом доме, причем там ей давали «зеленую улицу» добровольно, а не по решению худсовета. В этом смысле, кстати, советские фильмы были вполне правдивы. На Западе считали фальшью то, что в нашем кино влюбленные даже на свидании говорят о работе, а мы действительно говорили. И не только в кино, но и в жизни, потому что это нам было интересно. Никого ведь не удивляло тогда, что человек «горит на работе». Такое считалось в порядке вещей, а на тех, кто выбирал деньги в ущерб интересу, — на них самих смотрели как на немного ущербных.

Дети все это видели и мотали на ус. Смещение акцента в сторону денег автоматически привело к понижению статуса профессий. Какая разница чем заниматься?

Лишь бы платили… И люди стали гораздо меньше разговаривать о своей работе. Вы заметили? Теперь, встречаясь в гостях, обычно спрашивают: «Ну как работа? Зарплату не задерживают? Нет? Ну и слава Богу.» А остальное вроде бы уже и не важно.

А деньги… что о них особенно говорить? На них покупать надо. А о покупках уже можно и побеседовать. И гости обсуждают достоинства разных приобретений. И смотрят как на дурачка уже на человека, который выбирает интерес в ущерб деньгам.

Поэтому неудивительно, что многим детям неважно, кем работает их папа.

А теперь попробуем представить себе, какой образ отца сложится в результате у ребенка и какие это будет иметь последствия.

«ПРОСТО ПАП» НЕ БЫВАЕТ

Во все времена образ отца был неотделим от какой-нибудь профессии. «Просто отцов» не существовало. Женщина — дело другое. Она, как правило, была просто женой и матерью.

А мужчины — нет. Даже на заре человечества, в наскальных рисунках мужчины изображались в той или иной профессиональной роли: охотников, рыболовов, шаманов, воинов. Это был, так сказать, признак, сцепленный с полом. Признак сверхустойчивый, сохранявшийся на протяжении тысячелетий. Очень часто профессии передавались из поколения в поколение, возникали целые династии кузнецов, горшечников, купцов, возниц.

Зная, что им предстоит заниматься тем же самым, мальчики рано начинали интересоваться работой отца, подражали ему, перенимали разные профессиональные навыки.

Одновременно на протяжении тысячелетий отец оставался главой семьи. Оставался прежде всего потому, что был кормильцем, добытчиком. Но не приносил корм неизвестно откуда, «в клювике», а добывал в поте лица на виду у семьи. Поэтому в подсознании современных детей, хотим мы того или не хотим, накрепко засела связь этих трех понятий: «отец» — «глава семьи» — » та или иная профессия». И размывание последнего понятия пагубно отражается на первом и втором. Отец перестает восприниматься как глава семьи. Ну, а «просто пап» в природе не бывает, это противоестественно. Значит, и от понятия «отец» остается пустое место.

Поясню чуть подробней. С ростом городов работа отца все чаще оказывалась вдали от дома, так что дети лишались возможности видеть, как он трудится. Но, во-первых, папа порой брал их с собой, и это становилось для детей настоящим праздником, запоминалось на долгие годы. А во-вторых, частые разговоры о работе, которые велись в семье, как бы приближали ее к дому, придавали отцовскому труду конкретность. Он не занимался где-то неизвестно чем, а вытачивал детали, без которых комбайн не мог убирать пшеницу, проектировал здания школ и больниц, читал лекции студентам. Это вызывало у детей уважение и гордость. Если же отец трудился дома, его кабинет или мастерская были святая святых. Детей с младых ногтей приучали не шуметь, когда папа занимался своей работой.

Раскройте любую книгу мемуаров — и вы в этом убедитесь.

ИДЕАЛЬНЫЙ ПОТРЕБИТЕЛЬ

Что происходит с образом отца, когда акцент с содержания работы переносится на заработанные деньги? Даже в оптимальном варианте, при условии, что денег достаточно много, отношение ребенка к отцу меняется в худшую сторону. Вместо интересной ЛИЧНОСТИ, занятой важным, сложным делом, он превращается для ребенка в ОРУДИЕ добывания денег, т.е., фактически в нечто неодушевленное. Чувствуете разницу? Деньги же необходимы ребенку для удовлетворения каких-то своих потребностей. Иначе говоря, отношение к отцу становится ПОТРЕБИТЕЛЬСКИМ. Неслучайно именно эта жалоба сейчас все чаще звучит из уст родителей, пришедших на консультацию к психологу.

Конечно, сказанное выше относится и к работающим мамам, но образ матери от этого страдает не так сильно. У него иная культурно-историческая подкладка.

Причем деньги, заработанные чужим трудом, обычно не ценятся. Не ощутив сам, что значит «добывать хлеб в поте лица своего», и не привыкнув уважать личность отца, ребенок не в состоянии проникнуться уважением к его усилиям.

- Подумаешь, дорого! Триста баксов!- сплошь и рядом можно услышать от мальчишки или девчонки, которые за свою жизнь еще не заработали ни копейки. — Да Сашке (Машке) в десять раз лучше купили — и ничего, не разорились!» И начинается «пилежка» с целью выколачивания требуемой суммы.

Рассказы же о том, как тяжело даются деньги, зачастую вызывают у детей не сочувствие, а новый прилив раздражения.

Взрослым кажется, что это именно их ребенок такой жестокосердный, а дело тут не столько в его человеческих качествах, сколько в привитых ему установках. В «торговой цивилизации» (так называют складывающееся постиндустриальное общество), где работа ценна своим заработком, действует принцип: «Не можешь купить рекламируемый товар, значит, ты ничтожество. А ничтожество нечего жалеть.»

Естественно, родителям становится обидно. Чем больше развиваются в ребенке потребительские инстинкты, тем труднее его любить. Особенно отцу, который не так пуповинно связан с детьми, как мать. В результате проигрывают все, семья может распасться.

Надо учесть и вот какое обстоятельство. Психология мужчин такова, что им для счастья мало одной только семейной жизни. Для мужчины крайне важно состояться как члену общества. Поэтому любимая работа нередко заменяет им практически все, никаких других интересов и хобби у них нет. И если содержание работы оказывается дома за скобками, ребенок видит какого-то скучного, серого человека, с которым не о чем поговорить, который лежит на диване с газетой или сидит, уставившись в телевизор. Хорошо еще, если отец не найдет на стороне более заинтересованное общество, более теплую компанию!

Мамы склонны винить в этой внутрисемейной атомизации отца: дескать, он ребенком не занимается, не играет с ним и потому сын или дочь к нему равнодушны. У мужчины же снова копятся обиды, он справедливо считает, что им не интересуются, что он как человек семье не нужен.

Можно, конечно, сваливать вину друг на друга и до бесконечности выяснять, «кто самее». Но что толку? В таких случаях порочный круг обычно размыкается одним-единственным способом: уходом отца из семьи. Проигрывают опять-таки все, и прежде всего ребенок. Ведь сколько ни убеждай себя, что ничего страшного в неполной семье нет, вон, мол, сколько детей растут без отца, факт остается фактом: в неполной семье гармоничное развитие ребенка практически невозможно.

Помню, меня поразило одно очень точное наблюдение психолога Н.В. Границкой, читающей по России лекции о традициях православной семьи. Вроде бы лежит на поверхности, а для большинства незаметно. «Само слово «пол» (мужской и женский), — сказала Наталья Владимировна, — происходит от слова «половина». А половина только в соединении с другой половиной дает полноту, единое целое. Значит, в неполной семье не достижима цельность воспитания. И, соответственно, нарушается цельность личности ребенка.

Вот к каким драматичным последствиям могут привести, казалось бы, совсем незначительные отклонения в традиционном образе отца.

АВТОР: Т.Л. Шишова

Один мужик решил подшутить над своей тещей, которая его запилила почти насмерть.
Воспользовавшись тем, что дорогая мама учапала на рынок, зятек выпилил дырку в обеденном столе, потом залез под него, просунул голову в отверстие и замер в таком положении. Скатерть свисала до полу, и тела шутника не было видно. Еще он предварительно обильно полил кетчупом все вокруг своей дурьей башки…

А теперь представьте, что увидела вздорная баба, вернувшись домой?
На скатерти лужа крови, а в центре стола возлежит отрезанная голова зятя с высунутым языком и скошенными глазами.… Тещенька завизжала с такой силой, что с потолка свалилась криво висящая люстра и долбанула любителя розыгрышей прямо по кумполу. Зять, правда, не окочурился, но оглушительно заорал. Теща, услыхав, как отрубленная голова отчаянно матерится, окончательно потеряла рассудок и метнула в парня только что купленный трехлитровый баллон с томат-пастой. Естественно, банка попала шутнику прямо в лоб. Очевидно, кости у мужика были толщиной с бетонную плиту, потому что емкость разбилась, добавив в пейзаж краски.

Бедный зять потерял сознание да так и остался сидеть под столом, теперь уже точно похожий на труп.
Баба, воя, словно заевшая кофемолка, опрометью бросилась в отделение милиции, расположенное в этом же доме, на первом этаже.

Пришедшим ментам при виде апокалипсического зрелища стало дурно, и они даже, потеряв самообладание, попятились к двери. И тут голова, страшная, вся покрытая красными сгустками, подняла веки, бешено завращала глазами, разинула рот и выдала тираду:
- Мама! Вашу мать! Мать вашу! Мама!
Теща свалилась в обморок, один из ментов рухнул рядом с ней, второй оказался покрепче.
- Ты того.. , этого… - забубнил он, - паспорт покажь!
- Ща вылезу, – просипела башка, – и достану, погодь маненько.
Очевидно, перспектива узреть летающую по воздуху за документом голову настолько впечатлила служивого, что он с воплем:«Спасите! Вампиры!» - ринулся за подмогой.

Когда отделение почти в полном составе, с табельным оружием на изготовку вломилось в квартиру, зять, по-прежнему покрытый кетчупом, вызывал «Скорую помощь».

Итог шутки: у тещи гипертонический криз, один мент стал заикаться, второй теперь всегда глупо хихикает при виде бутылки с кетчупом, зятек получил несколько суток за хулиганство и полное моральное удовлетворение.
А теща раз и навсегда перестала приставать к зятю.

Сибирские биологи предупреждают о серьезной опасности растений-пришельцев
"Черная книга флоры Сибири" - так называется недавно изданная монография сибирских ученых, призванная обратить внимание властей регионов СФО, специалистов по охране природы, сельского хозяйства, а также научной общественности на необходимость проведения неотложных мероприятий по сдерживанию распространения чужеродных видов растений. Многие из них представляют не только экологическую, но и экономическую опасность, а некоторые являются прямой угрозой здоровью человека.
Читайте также



Аномальную ДНК нашли у растения, способного пережить ядерный взрыв
Эпоха глобализации породила немало новых проблем, в том числе и в биологии. Прежде всего, это касается чужеродных растений, расселяющихся по всему земному шару вслед за мигрирующим населением, движением транспорта, оборотом грузов. Особенно опасны так называемые инвазионные виды растений - они натурализуются в новых для них природных экосистемах и трансформируют естественные сообщества. Ученые описали 58 таких видов, представляющих угрозу для регионов СФО.
С экономической точки зрения эти растения опасны тем, снижают продуктивность экосистем, нанося прямой ущерб предприятиям сельского и лесного хозяйства. Некоторые виды пришельцев переносят паразитарные и инфекционные заболевания растений, например, ржавчину пшеницы. Ряд ветроопыляемых растений становится причиной возникновения аллергенных заболеваний у человека.
По просьбе корреспондента "РГ" декан биологического факультета АлтГУ, доктор биологических наук, профессор Марина Силантьева назвала самых агрессивных чужаков.
Один из них знаком абсолютно всем. Это клен ясенелистный, или клен американский. В Сибири он начал распространяться в начале прошлого века. Во-первых, как декоративная культура - в 1950-е годы клен почти повсеместно применяли в городском озеленении. Во-вторых, с 1920-х годов, благодаря неприхотливости и дешевизне его использовали в защитных лесных насаждениях степной части Алтайского края. В процессе натурализации клен стал зимостойким и засухоустойчивым, дает гигантское количество семян, переносимых на большие расстояния. При этом он хорошо переносит загрязнение воздуха и почвы, а его расселение идет очень быстро - он широко распространился по всему югу Западной Сибири, растет в лесополосах, на стройках, вдоль дорог, поймах рек, в борах и лесах, садах и огородах.
Там, где поселяется клен, больше уже ничего не растет - пришелец из Северной Америки выживает обычные виды растений. Меняется световой и минеральный режимы, ухудшается кормовая база для животных. В отдельных случаях практически полностью исчезает трава. На берегах рек клен вытесняет иву, которая задерживает смыв различного природного и техногенного материла, в том числе загрязняющих веществ и мусора. Но самое страшное происходит в лесах, где вырубают хвойные породы деревьев. На их место быстро приходят клены.
Что делать с этим агрессором? Беспощадно уничтожать в лесах, на пастбищах, на сенокосных угодьях, в поймах рек.
- Но поскольку сообщества клена ясенелистного законодательно относятся к зеленым насаждениям третьей категории и их вырубка или повреждение без соответствующих документов влечет административную ответственность, необходимо внести изменения в соответствующие законодательные акты, - подчеркивает Марина Силантьева.
Один из самых экзотических инвазионных видов - лох узколистный. Взрослое дерево может достигать десяти метров в высоту. Растение активно распространяется по территории Алтайского края, добралось до Кузбасса, предпочитая песчаные и галечные почвы на берегах рек. Неприхотливый и быстро растущий вид выживает там, где другие растения гибнут от задымления. Разрастаясь, образует большие по площади заросли, в которых нет места никаким другим видам. В борьбе с ним хороши все средства: косить, сжигать, срезать, уничтожать корни, применять гербициды.
Циклахена дурнишниколистная - однолетнее растение, которое может вырасти до двух метров. В Сибири активнее всего расселяется на территории Алтайского края, захватывает свободные места в значительно нарушенных растительных сообществах, наращивает большую и бесполезную биомассу - скот ее не ест, а для телят это просто ядовитое растение. Активно растет на окраинах деревень, вызывая в период цветения аллергию. В посевах культурных растений снижает продуктивность на сорок и более процентов.
- Иногда фермеры просят помочь с повышением продуктивности пастбищ. Когда начинаем разбираться, то отмечаем, что одна из главных проблем - инвазионные растения, захватившие места обитания местных кормовых трав. И прежде чем проводить комплекс мероприятий по повышению продуктивности, фермерам обязательно следует избавиться от пришельцев, - подчеркивает Марина Силантьева.
Еще один пример - ячмень гривастый, оккупировавший многие регионы Западной и Восточной Сибири. Растет вдоль русел рек и берегов озер, любит обочины дорог, пустыри, поля. Резко снижает кормовую ценность пастбищных угодий. Если этот пришелец после того, как выколосится, попадает в сено или зеленую массу, крупный рогатый скот корм есть не будет - он вызывает у лошадей и коров раздражение пищеварительного тракта и даже язву.
Читайте также



Андрей Куприянов: Растения-мигранты из Черной книги угрожают Сибири
Если вышеперечисленные пришельцы уже закрепились и "обустроились" на сибирских просторах, то борщевик Сосновского только начинает свой "блицкриг". Этот зонтик-монстр высотой в три-четыре метра будет угрожать не только животным и растениям, но и человеку. Достаточно сказать, что в Латвии, куда борщевик завезли в 1940-х годах как перспективный корм для скота, ему присвоен статус самого агрессивного сорняка. На борьбу с борщевиком Сосновского, который с огромной скоростью разрастается в полях, лугах, пустырях, городских садах, в Латвии тратят огромные суммы денег. Одна корзинка цветка может давать до 70 000 семян. У сорняка практически нет вредителей и болезней. Растение выделяет ядовитый сок, который при попадании на кожу человека или животного под действием солнечных лучей вызывает сильнейшие ожоги. Серьезную угрозу - включая возможность летального исхода - борщевик представляет для людей, страдающих аллергией. Попадание его сока в глаза вызывает слепоту.
Во многих странах Европы существуют правительственные и общественные программы борьбы с борщевиком Сосновского. В 2016 году Россия признала его вредным и опасным сорняком.
- В Сибири проблема распространения этого ядовитого растения скоро остро встанет в Республике Алтай и породит серьезную угрозу для уникального биоразнообразия региона и безопасности людей. Появился борщевик Сосновского и в одном из предгорных районов Алтайского края. Программ по его искоренению пока не разработано. Для уничтожения обнаруженных популяций и предотвращения дальнейшего распространения необходимо использовать весь европейский опыт. И как можно быстрее - пока масштаб экспансии борщевика не стал катастрофическим, - подчеркивает Марина Силантьева.
Справка "РГ"
"Черная книга флоры Сибири" издана в Новосибирске в академическом издательстве "Гео" тиражом 500 экземпляров. В ее написании приняли участие ученые из Новосибирска, Омска, Кемерова, Томска, Барнаула, Абакана, Иркутска. "Данная монография является в некотором отношении пионерной для специалистов и широкой общественности, поэтому необходима всестороння популяризация знаний путем тиражирования информации по инвазионным видам в каждом сибирском регионе. Необходимо осознать, что есть реальная угроза экономике и экологии от распространения чужеродных инвазионных видов, которую необходимо изучить и принимать необходимые меры", - говорится в заключительной главе "Черной книги".

http://my.mail.ru/community/variations/2C8598A54D466494.html

http://content.foto.my.mail.ru/inbox/persona2006/_blogs/i-13846.jpg

http://www.rusday.com/image/article/0/1/2/1012.jpeg

Холодным днем 17 декабря 1943 года шли ожесточенные бои за деревню Демешково в районе города Невеля Псковской области. Отбить ее у гитлеровцев пытался 328-й танковый батальон, входивший в состав 118-й отдельной танковой бригады. Немцы подбили шесть наших танков. А седьмой в пылу наступления угодил в запорошенное снегом болото метрах в ста от деревни.
Пытаясь захватить Т-34, фашисты в тот день предприняли несколько атак. Экипаж и остававшиеся возле танка пехотинцы мужественно отбивались от врага, но силы были неравными. Под покровом ночи автоматчики отошли, захватив с собой тяжелораненого лейтенанта Ткаченко. Механик-водитель Безукладников погиб. В танке оставался один 18-летний комсомолец Виктор Чернышенко.
Ему на помощь добровольно вызвался старший сержант Алексей Соколов - уроженец деревни Петровка Лекаревского сельсовета Асекеевского района. Он был опытным бойцом - воевал с белофиннами на Карельском перешейке в 1939 - 1940 годах, сражался под Сталинградом, дважды горел в танке и считался лучшим механиком-водителем части.
"Тридцатьчетверка" прочно засела в трясине - высвободить ее не удалось. И маленький гарнизон стойко отражал одну за другой яростные атаки фашистов. Подпустив их на близкое расстояние, два танкиста разили врага пулеметным огнем, благо боеприпасов было много. Немцы предпринимали по нескольку атак днем, пытались завладеть стальной крепостью под покровом ночи. Но Чернышенко и Соколов не сдавались.
Потеряв надежду взять советский танк вместе с экипажем, гитлеровцы стали прямой наводкой бить по нему из орудий. Один из снарядов пробил броню и ранил парней. Но они продолжали отражать атаки немцев.
На двенадцатые сутки закончились снаряды и патроны. Истекающие кровью, обмороженные, голодные танкисты держались из последних сил. Три гранаты Виктор бросил в подобравшихся близко к танку фашистов. Уцелевшие немцы бежали. Последнюю гранату танкисты отложили на крайний случай...
На тринадцатый день, 30 декабря, наши войска мощным ударом взломали вражескую оборону и овладели деревней Демешково. Подойдя к лощине, где застрял наш Т-34, бойцы обнаружили множество трупов гитлеровцев. Осторожно извлекли из танка двух совершенно изможденных, обмороженных танкистов. Один из них был без сознания, другой что-то пробормотал, но тоже впал в беспамятство.
Чернышенко перенес несколько операций. В госпитале ему, еще находившемуся в бинтах, прикрепили к гимнастерке орден Ленина и "Золотую Звезду" Героя.
Спасти старшего сержанта Соколова не удалось. Он умер 31 декабря, так и не приходя в сознание. Звание Героя Советского Союза ему было присвоено посмертно.
Его похоронили на том же месте, где он отважно сражался. Там же местные жители установили памятник, напоминающий о подвиге танкистов. А Ловецкая средняя школа, находящаяся в семи километрах от Демешкова, стала носить имя Героя Советского Союза Алексея Соколова. Парень из оренбургской глубинки навеки зачислен в полк, в составе которого проходил службу.
Накануне Праздника Победы, 6 мая, в Асекеевском районе, во дворе Лекаревской средней школы, которая с февраля 2009 года официально носит имя Алексея Соколова, состоялся митинг, посвященный открытию мемориальной доски в память о земляке-герое.

1931



ЛУЧИНА



До Эйфелевой - рукою

Подать! Подавай и лезь.

Но каждый из нас - такое

Зрел, зрит, говорю, и днесь,





Что скушным и некрасивым

Нам кажется <ваш> Париж.

"Россия моя, Россия,

Зачем так ярко горишь?"



Июнь 1931





СТИХИ К ПУШКИНУ



1



Бич жандармов, бог студентов,

Желчь мужей, услада жен,

Пушкин - в роли монумента?

Гостя каменного? - он,



Скалозубый, нагловзорый

Пушкин - в роли Командора?



Критик - ноя, нытик - вторя:

"Где же пушкинское (взрыд)

Чувство меры?" Чувство - моря

Позабыли - о гранит



Бьющегося? Тот, солёный

Пушкин - в роли лексикона?



Две ноги свои - погреться -

Вытянувший, и на стол

Вспрыгнувший при Самодержце

Африканский самовол -



Наших прадедов умора-

Пушкин - в роли гувернера?



Черного не перекрасить

В белого - неисправим!

Недурён российский классик,

Небо Африки - своим



Звавший, невское - проклятым!

- Пушкин - в роли русопята?



Ох, брадатые авгуры!

Задал, задал бы вам бал

Тот, кто царскую цензуру

Только с дурой рифмовал,



А "Европы Вестник" - с...

Пушкин - в роли гробокопа?



К пушкинскому юбилею

Тоже речь произнесем:

Всех румяней и смуглее

До сих пор на свете всем,



Всех живучей и живее!

Пушкин - в роли мавзолея?



То-то к пушкинским избушкам

Лепитесь, что сами - хлам!

Как из душа! Как из пушки -

Пушкиным - по соловьям



Слова, соколам полета!

- Пушкин - в роли пулемета!



Уши лопнули от вопля:

"Перед Пушкиным во фрунт!"

А куда девали пекло

Губ, куда девали - бунт



Пушкинский? уст окаянство?

Пушкин - в меру пушкиньянца!



Томики поставив в шкафчик -

Посмешаете ж его,

Беженство свое смешавши

С белым бешенством его!



Белокровье мозга, морга

Синь - с оскалом негра, горло

Кажущим...



Поскакал бы. Всадник Медный,

Он со всех копыт - назад.

Трусоват был Ваня бедный,

Ну, а он - не трусоват.



Сей, глядевший во все страны -

В роли собственной Татьяны?



Что вы делаете, карлы,

Этот - голубей олив -

Самый вольный, самый крайний

Лоб - навеки заклеймив



Низостию двуединой

Золота и середины?



"Пушкин - тога, Пушкин - схима,

Пушкин-мера, Пушкин - грань..."

Пушкин, Пушкин, Пушкин - имя

Благородное - как брань



Площадную - попугаи.

- Пушкин? Очень испугали!



25 июня 1931





2



ПЕТР И ПУШКИН



Не флотом, не потом, не задом

В заплатах, не Шведом у ног,

Не ростом - из всякого ряду,

Не сносом - всего, чему срок,



Не лотом, не ботом, не пивом

Немецким сквозь кнастеров дым,

И даже и не Петро-дивом

Своим (Петро-делом своим!).



И большего было бы мало

(Бог дал, человек не обузь!) -

Когда б не привез Ганнибала-

Арапа на белую Русь.



Сего афричонка в науку

Взяв, всем россиянам носы

Утер и наставил, - от внука-

то негрского - свет на Руси!



Уж он бы вертлявого - в струнку

Не стал бы! - "На волю? Изволь!

Такой же ты камерный юнкер,

Как я - машкерадный король!"



Поняв, что ни пеной, ни пемзой -

Той Африки, - царь-грамотей

Решил бы: "Отныне я - цензор

Твоих африканских страстей".



И дав бы ему по загривку

Курчавому (стричь-не остричь!):

"Иди-ка, сынок, на побывку

В свою африканскую дичь!



Плыви - ни об чем не печалься!

Чай есть в паруса кому дуть!

Соскучишься - так ворочайся,

А нет - хоть и дверь позабудь!



Приказ: ледяные туманы

Покинув - за пядию пядь

Обследовать жаркие страны

И виршами нам описать".



И мимо наставленной свиты,

Отставленной - прямо на склад,

Гигант, отпустивши пииту,

Помчал - по земле или над?



Сей не по снегам смуглолицый

Российским - снегов Измаил!

Уж он бы заморскую птицу

Архивами не заморил!



Сей, не по кровям торопливый

Славянским, сей тоже - метис!

Уж ты б у него по архивам

Отечественным не закис!



Уж он бы с тобою - поладил!

За непринужденный поклон

Разжалованный - Николаем,

Пожалованный бы - Петром!



Уж он бы жандармского сыска

Не крыл бы "отечеством чувств"!

Уж он бы тебе - василиска

Взгляд! - не замораживал уст.



Уж он бы полтавских не комкал

Концов, не тупил бы пера.

За что недостойным потомком -

Подонком - опенком Петра



Был сослан в румынскую область,

Да ею б - пожалован был

Сим - так ненавидевшим робость

Мужскую, - что сына убил



Сробевшего. - "Эта мякина -

Я? - Вот и роди! и расти!"

Был негр ему истинным сыном,

Так истинным правнуком - ты



Останешься. Заговор равных.

И вот не спросясь повитух

Гигантова крестника правнук

Петров унаследовал дух.



И шаг, и светлейший из светлых

Взгляд, коим поныне светла...

Последний - посмертный - бессмертный

Подарок России - Петра.



2 июля 1931





3



(СТАНОК)



Вся его наука -

Мощь. Светло - гляжу:

Пушкинскую руку

Жму, а не лижу.



Прадеду - товарка:

В той же мастерской!

Каждая помарка -

Как своей рукой.



Вольному - под стопки?

Мне, в котле чудес

Сём - открытой скобки

Ведающей - вес,



Мнящейся описки -

Смысл, короче - всё.

Ибо нету сыска

Пуще, чем родство!



Пелось как - поется

И поныне - так.

Знаем, как "дается"!

Над тобой, "пустяк",



Знаем - как потелось!

От тебя, мазок,

Знаю - как хотелось

В лес - на бал - в возок..



И как - спать хотелось!

Над цветком любви -

Знаю, как скрипелось

Негрскими зубьми!



Перья на востроты -

Знаю, как чинил!

Пальцы не просохли

От его чернил!



А зато - меж талых

Свеч, картежных сеч -

Знаю - как стрясалось!

От зеркал, от плеч



Голых, от бокалов

Битых на полу -

Знаю, как бежалось

К голому столу!



В битву без злодейства:

Самого - с самим!

- Пушкиным не бейте!

Ибо бью вас - им!





4



Преодоленье

Косности русской -

Пушкинский гений?

Пушкинский мускул



На кашалотьей

Туше судьбы -

Мускул полета,

Бега,

Борьбы.



С утренней негой

Бившийся - бодро!

Ровного бега,

Долгого хода -

Мускул. Побегов

Мускул степных,

Шлюпки, что к брегу

Тщится сквозь вихрь.



Не онедужен

Русскою кровью -

О, не верблюжья

И не воловья

Жила (усердство

Из-под ремня!) -

Конского сердца

Мышца - моя!



Больше балласту -

Краше осанка!

Мускул гимнаста

И арестанта,

Что на канате

Собственных жил

Из каземата -

Соколом взмыл!



Пушкин - с монаршьих

Рук руководством

Бившийся так же

Насмерть - как бьется

(Мощь - прибывала,

Сила - росла)

С мускулом вала

Мускул весла.



Кто-то, на фуру

Несший: "Атлета

Мускулатура,

А не поэта!"



То - серафима

Сила - была:

Несокрушимый

Мускул - крыла.



10 июля 1931





(ПОЭТ И ЦАРЬ)



1(5)



Потусторонним

Залом царей.

- А непреклонный

Мраморный сей?



Столь величавый

В золоте барм.

- Пушкинской славы

Жалкий жандарм.



Автора - хаял,

Рукопись - стриг.

Польского края -

Зверский мясник.



Зорче вглядися!

Не забывай:

Певцоубийца

Царь Николай

Первый.



12 июля 1931





2(6)



Нет, бил барабан перед смутным полком,

Когда мы вождя хоронили:

То зубы царёвы над мертвым певцом

Почетную дробь выводили.



Такой уж почет, что ближайшим друзьям -

Нет места. В изглавьи, в изножьи,

И справа, и слева - ручищи по швам -

Жандармские груди и рожи.



Не диво ли - и на тишайшем из лож

Пребыть поднадзорным мальчишкой?

На что-то, на что-то, на что-то похож

Почет сей, почетно - да слишком!



Гляди, мол, страна, как, молве вопреки,

Монарх о поэте печется!

Почетно - почетно - почетно - архи-

почетно, - почетно - до черту!



Кого ж это так - точно воры вора

Пристреленного - выносили?

Изменника? Нет. С проходного двора -

Умнейшего мужа России.



Медон, 19 июля 1931





3(7)



Народоправству, свалившему трон,

Не упразднившему - тренья:

Не поручать палачам похорон

Жертв, цензорам - погребенья



Пушкиных. В непредуказанный срок,

В предотвращение смуты.

Не увозить под (великий!) шумок

По воровскому маршруту -



Не обрекать на последний мрак,

Полную глухонемость

Тела, обкарнанного и так

Ножницами - в поэмах.



19 июля 1933





СТРАНА



С фонарем обшарьте

Весь подлунный свет!

Той страны на карте -

Нет, в пространстве - нет.



Выпита как с блюдца, -

Донышко блестит.

Можно ли вернуться

В дом, который - срыт?



Заново родися -

В новую страну!

Ну-ка, воротися

На спину коню



Сбросившему! Кости

Целы-то - хотя?

Эдакому гостю

Булочник - ломтя



Ломаного, плотник -

Гроба не продаст!

Той ее - несчетных

Верст, небесных царств,



Той, где на монетах -

Молодость моя,

Той России - нету.

- Как и той меня.



Конец июня 1931





ОДА ПЕШЕМУ ХОДУ



1



В век сплошных скоропадских,

Роковых скоростей -

Слава стойкому братству

Пешехожих ступней!



Всеутёсно, всерощно,

Прямиком, без дорог,

Обивающих мощно

Лишь природы - порог,



Дерзко попранный веком.

(В век турбин и динам

Только жить, что калекам!)

...Но и мстящей же вам



За рекламные клейма

На вскормившую грудь.

- Нет, безногое племя,

Даль - ногами добудь!



Слава толстым подметкам,

Сапогам на гвоздях,

Ходокам, скороходкам -

Божествам в сапогах!



Если есть в мире - ода

Богу сил, богу гор -

Это взгляд пешехода

На застрявший мотор.



Сей ухмыл в пол-аршина,

Просто - шире лица:

Пешехода на шину

Взгляд - что лопается!



Поглядите на чванством

Распираемый торс!

Паразиты пространства,

Алкоголики верст -



Что сквозь пыльную тучу

Рукоплещущих толп

Расшибаются.

- Случай?

- Дури собственной - столб.





2



Вот он, грузов наспинных

Бич, мечтателей меч!

Красоту - как насильник

С ног сшибающий: лечь!



Не ответит и ляжет -

Как могила - как пласт, -

Но лица не покажет

И души не отдаст...



Ничего не отдаст вам

Ни апрель, ни июль, -

О безглазый, очкастый

Лакированный нуль!



Между Зюдом и Нордом

Поставщик суеты!

Ваши форды (рекорды

Быстроты: пустоты),



Ваши Рольсы и Ройсы -

Змея ветхая лесть!

Сыне! Господа бойся,

Ноги давшего - бресть.



Драгоценные куклы

С Опера и Мадлэн,

Вам бы тихие туфли

Мертвецовы - взамен



Лакированных лодок.

О, холодная ложь

Манекенных колодок,

Неступивших подошв!



Слава Господу в небе -

Богу сил. Богу царств -

За гранит и за щебень,

И за шпат и за кварц,



Чистоганную сдачу

Под копытом - кремня...

И за то, что - ходячим

Чудом - создал меня!



3



Дармоедством пресытясь,

С шины - спешится внук.

Пешеходы! Держитесь -

Ног, как праотцы - рук.



Где предел для резины -

Там простор для ноги.

Не хватает бензину?

Вздоху - хватит в груди!



Как поток жаждет Прага,

Так восторг жаждет - трат.

Ничему, кроме шага,

Не учите ребят!



По ручьям, по морренам,

Дальше - нет! дальше - стой!

Чтобы Альпы - коленом

Знал, саванны - ступней.



Я костьми, други, лягу -

За раскрытие школ!

Чтоб от первого шага

До последнего - шел



Внук мой! отпрыск мой! мускул,

Посрамивший Аид!

Чтобы в царстве моллюсков -

На своих-на двоих!



Медон, 26 августа 1931 - Кламар, 30 марта 1933





* * *



Тише, тише, тише, век мой громкий!

За меня потоки - и потомки.





ДОМ



Из-под нахмуренных бровей

Дом - будто юности моей

День, будто молодость моя

Меня встречает: - Здравствуй, я!



Так самочувственно-знаком

Лоб, прячущийся под плащом

Плюща, срастающийся с ним,

Смущающийся быть большим.



Недаром я - грузи! вези! -

В непросыхающей грязи

Мне предоставленных трущоб

Фронтоном чувствовала лоб.

Аполлонический подъем

Музейного фронтона - лбом



Своим. От улицы вдали

Я за стихами кончу дни -

Как за ветвями бузины.



Глаза - без всякого тепла:

То зелень старого стекла,

Сто лет глядящегося в сад,

Пустующий - сто пятьдесят.



Стекла, дремучего, как сон,

Окна, единственный закон

Которого: гостей не ждать,

Прохожего не отражать.



Не сдавшиеся злобе дня

Глаза, оставшиеся - да! -

Зерцалами самих себя.



Из-под нахмуренных бровей -

О, зелень юности моей!

Та - риз моих, та - бус моих,

Та - глаз моих, та - слез моих...



Меж обступающих громад -

Дом - пережиток, дом - магнат,

Скрывающийся между лип.

Девический дагерротип

Души моей...



6 сентября 1931





БУЗИНА



Бузина цельный сад залила!

Бузина зелена, зелена,

Зеленее, чем плесень на чане!

Зелена, значит, лето в начале!

Синева - до скончания дней!

Бузина моих глаз зеленей!



А потом - через ночь - костром

Ростопчинским! - в очах красно

От бузинной пузырчатой трели.

Красней кори на собственном теле

По всем порам твоим, лазорь,

Рассыпающаяся корь



Бузины - до зимы, до зимы!

Что за краски разведены

В мелкой ягоде слаще яда!

Кумача, сургуча и ада -

Смесь, коралловых мелких бус

Блеск, запекшейся крови вкус.



Бузина казнена, казнена!

Бузина - целый сад залила

Кровью юных и кровью чистых,

Кровью веточек огнекистых -

Веселейшей из всех кровей:

Кровью сердца - твоей, моей...



А потом - водопад зерна,

А потом - бузина черна:

С чем-то сливовым, с чем-то липким.

Над калиткой, стонавшей скрипкой,

Возле дома, который пуст,

Одинокий бузинный куст.



Бузина, без ума, без ума

Я от бус твоих, бузина!

Степь - хунхузу, Кавказ - грузину,

Мне - мой куст под окном бузинный

Дайте. Вместо Дворцов Искусств

Только этот бузинный куст...



Новосёлы моей страны!

Из-за ягоды - бузины,

Детской жажды моей .багровой,

Из-за древа и из-за слова:

Бузина (по сей день - ночьми...),

Яда - всосанного очьми...



Бузина багрова, багрова!

Бузина - целый край забрала

В лапы. Детство мое у власти.

Нечто вроде преступной страсти,

Бузина, меж тобой и мной.

Я бы века болезнь - бузиной

Назвала...



11 сентября 1931, Медон - 21 мая 1935, Ване





* * *



- Не нужен твой стих -

Как бабушкин сон.

- А мы для иных

Сновидим времен.



- Докучен твой стих -

Как дедушкин вздох.

- А мы для иных

Дозорим эпох.



- В пять лет - целый свет -

Вот сон наш каков!

- Ваш - на пять лишь лет.

Мой - на пять веков.



- Иди, куда дни!

- Дни мимо идут...

- Иди, куда мы.

- Слепые ведут.



А быть или нет

Стихам на Руси-

Потоки спроси,

Потомков спроси.



14 сентября 1931





* * *



- Насмарку твой стих!

На стройку твой лес

Столетний!

- Не верь, сын!



И вместо земных

Насильных небес -

Небесных земель

Синь.



14 сентября 1931

Однажды Яцик, Тур и Порош,
Забрали в руки всю страну.
По чердакам собрали порох
И обьявили всем войну.

Всем, кто бандеровцев не любит,
И кто не скачет как дурак,
И кто Бандеры славу губит,
Кто вообще для них русак.

Сначала бойню учинили,
И кровь рекою полилась,
Свободу слова запретили,
Так появилась в нэньке власть.

Всех в баки с мусором бросали,
Кто власть войны не признавал,
Всем обещанья раздавали,
Чем убивали наповал

Тех, кто поверил зтой своре,
И кто пошёл за них толпой,
И кто забыл о Яце воре,
Кто за майдан стоял стеной.

Кто верил Туру и Пороше,
Кто верил в новую судьбу,
Кто поменял страну на гроши,
И поддержал в стране войну.

Им показалось - крови мало:
Сожгли с людьми в Одессе дом,
И прихватив с собою сало,
Пошли на Запад, на поклон.

Забрав у тройки это сало,
Подмогу Запад обещал.
Им дали много в руки кала,
И много лести и похвал.

Но тут восстал народ Донбасса,
Фашистов стал из дома гнать,
И ополченцев стала масса.
Решила хунта их сожрать.

Направив танки, самолёты
На сёла, хаты, города,
Пошли в атаку идиоты-
Так началась в стране война.

Простые люди-патриоты
Громили хунту как могли,
Разбили танки, самолёты,
И укры в поле полегли.

Лежат безвестные в могилах,
И нет на них простых крестов,
И нет у женщин больше милых,
В душах застыла скорби кровь.

Но суд над хунтой состоится,
Воспрянет духом вся страна,
И свет над нэнькой заструится,
Но будет помнится война.

Михалёв Андрей , 18 фев 2016

http://my.mail.ru/community/variations/2289034B65C23276.html

А мне приснился сон,
Что Пушкин был спасён
Сергеем Соболевским…
Его любимый друг
С достоинством и блеском
Дуэль расстроил вдруг.
Дуэль не состоялась.
Остались боль и ярость.
Да шум великосветский,
Что так ему постыл…


К несчастью, Соболевский
Тогда в Европах жил.

А мне приснился сон,
Что Пушкин был спасён.

Всё было очень просто:
У Троицкого моста
Он встретил Натали.
Их экипажи встали.
Она была в вуали, —
В серебряной пыли.

Он вышел поклониться.
Сказать — пускай не ждут.
Могло всё измениться
В те несколько минут.

К несчастью, Натали
Была так близорука,
Что, не узнав супруга,
Растаяла вдали.

А мне приснился сон,
Что Пушкин был спасён.

Под дуло пистолета,
Не опуская глаз,
Шагнул вперед Данзас
И заслонил поэта.
И слышал только лес,
Что говорит он другу…

И опускает руку
Несбывшийся Дантес.
К несчастью, пленник чести
Так поступить не смел.
Остался он на месте.
И выстрел прогремел.

А мне приснился сон,
Что Пушкин был спасён .

Ты долгое время
Считала наивно,
Что всё в этой жизни
Должно быть взаимно.
Взаимной должна быть твоя доброта…
Но щедрость, С которой ты ею делилась,
Порою тебя повергала в немилость
У тех, Для кого ты старалась всегда.
И годы наивность поправили мудро:
Не могут взаимны быть Вечер и утро.
И радость и горе. И правда и ложь.
Доверье и хитрость. Улыбка и нож.
А время спешит и проносится мимо.
И в этом оно бесконечно взаимно.
Как наша любовь И как наша печаль,
Как «Здравствуй»,
Когда далеко до «Прощай»…

Андрей Дементьев, 1995




Скажите, люди, где живет душа?
Где храм ее? И где ее обитель?
Зачем открыта настежь всем она,
И почему болит, когда ее обидят?
Когда уходит кто-то навсегда,
Она в тоске немой
Слезу прольет от горя.
А то и так случается порой,
Что хватит слез и на большое море.

...из поста Рябина_Рябинушка

Не привыкайте к чудесам -
Дивитесь им, дивитесь!
Не привыкайте к небесам,
Глазами к ним тянитесь.

Приглядывайтесь к облакам,
Прислушивайтесь к птицам,
Прикладывайтесь к родникам,
Ничто не повторится.

За мигом миг, за шагом шаг
Впадайте в изумленье.
Всё будет так - и всё не так
Через одно мгновенье.

(Вадим Шефнер)

Любовь не терпит лишних слов,
Она не в пафосных речах...
Её основа из основ
Таится в милых мелочах...

Поправить шарф и сделать чай,
Согреть во сне, прижав к себе,
Писать, расставшись: "Не скучай!"
Готовить на двоих обед...

Смеяться и купать кота,
Обнявшись, переждать грозу,
Пространство разделив зонта,
Губами снять с ресниц слезу.

Понять, где нужно промолчать,
И погасить любой скандал,
Ревнуя, нежно лишь обнять,
Шепнуть: "Я так переживал"....

Сходить в аптеку, рано встать
Собрать сынишку в детский сад
И дать мне утро всё проспать-
Ценнее всех моих наград...

И даже если о любви
Кричать захочешь на весь мир,
Оставь эмоции свои
В уютной тишине квартир....

Ведь жизнь свою с нуля начав,
Я знаю истину одну:
Любовь таится в мелочах,
А счастье любит тишину....

Алиса Осенина, 2016