"Легкой жизни я просил у Бога ,

Легкой смерти надо бы просить "

 Иван Тхоржевский

(1878-1951)

Христофор Колумб (1451 – 1506), окруженный сыновьями, сподвижниками и друзьями, произнес: «В Твои руки, о Боже, предаю дух мой».

Леонардо да Винчи (1452 – 1519) умер в объятиях короля Франциска, сокрушаясь: «Я оскорбил Господа Бога и человечество: мои работы не достигли совершенства, к которому я стремился».

Королева Елизавета I (1533 – 1603) умоляла: «Все мои владения – за одну минуту жизни!».

Иоганн Себастиан Бах (1685 – 1750) на смертном одре прозрел; «я вижу свет!» – снова и снова повторял он жене и детям. Он ноту за нотой продиктовал зятю хоральную обработку новой пьесы «Когда мы в тяжелой беде» и дал ей иное название: «Перед троном Твоим предстою». Великий композитор ушел, как жил, кротко и спокойно.

Сиделка, присутствовавшая при кончине Вольтера (1694 – 1778), заявила, что больше никогда не станет ухаживать за умирающим безбожником: слишком страшно. Властитель многих умов, основоположник глумливого вольномыслия кричал: «о Христос, Ты победил, я иду в ад…». Нераскаянные грехи навалились на душу, она осталась наедине с пожирающими страстями, которые без тела не могут быть удовлетворены; это и есть страшная адская мука.

Фридрих Шиллер (1759 – 1805), изнемогая от удушья, молил Бога избавить его от долгих страданий, и затем сказал жене: «всё лучше, всё веселее на душе!».

«Выше, выше…» – просил Пушкин.

Н.В. Гоголь (1809 – 1852), истерзанный врачами, которые пытались оживить его всеми новейшими средствами, кричал и отбивался. «Как сладко умирать… не мешайте… мне так хорошо» – шептал он, обессиленный, и требовал: «лестницу, поскорее, давай лестницу!»; когда-то он писал о длинной лестнице Бога: от неба до самой земли.

О Толстом-Американце журнал «Русский архив» поведал: «умер, стоя на коленях и молясь Богу»; автор книги, изданной в серии ЖЗЛ, называет этот слух легендой, однако цитирует близких и удостоверяет: в предсмертной болезни граф до последней минуты не переставал молиться, а священник, исповедавший его, говорил, что редко встречал такое раскаяние и такую веру в милосердие Божие.

«Хочу скорее домой» – произнес известный богослов, ректор Московской Духовной академии А.В. Горский (1812 – 1875).

П.М. Третьяков, создатель Галереи (1832 – 1878), перед смертью трижды возгласил: «Верую!».

Ф.М. Достоевский (1821 – 1881), придя в себя после кровотечения из легких (лопнула артерия), потребовал: «Немедленно священника!»; после исповеди и причастия он совершенно успокоился, благодарил жену за прожитые вместе годы, благословил детей, тихо спал всю ночь, утром сам продиктовал для газет бюллетень о своей болезни; через три часа его не стало. Он скончался в один день с Пушкиным, которому поклонялся, и так же, как лицо поэта, его лицо казалось одухотворенным и прекрасным; заря иной лучшей жизни как будто бросала на него свой отблеск.

Великий хирург Н.И. Пирогов (1810 – 1881), тяжело умирая от рака, спешил, преодолевая мучительную боль, закончить записки, названные им «Вопросы жизни», в которых размышлял о человеческом бытии и сознании, сражался с материализмом, вспоминал свою жизнь; перед самой кончиной он впал в забытье, приказывал подать пальто и галоши: неукротимый работник, он рвался куда-то идти, что-то делать, как всегда, торопился.

И.А. Гончаров (1812 – 1891) доверил посетившему его другу: «Сегодня я умру… ночью я видел Христа, и Он меня простил». Кончина вскоре наступила, тихая, как сон.

Последние слова Л.Н. Толстого, сказанные, правда, под морфием, в бреду, ошеломили присутствующих: «Удирать, надо удирать!»; продолжал ли он бегство от Софьи Андреевны, дружно избранной биографами на роль козла отпущения, или прав один писатель, утверждая, что «удирал» он всю жизнь от себя: бежал от азартного игрока Толстого, от охотника Толстого, от сладострастника Толстого, от великого писателя Толстого и прочих многих своих ипостасей. А может быть, желал скрыться от неприятных особей, пришедших за его душой?

В.В. Розанов незадолго до кончины пережил великое горе, потеряв сына, и принял эту скорбь как расплату за некоторые свои сочинения. В болезни он со всеми примирился, всех благодарил, просил прощения, соборовался, несколько раз исповедовался, и причащался; в предсмертных письмах он называл себя «хрюнда, хрюнда, хрюнда», а подписывался «Васька дурак Розанов». Умирал тихо и спокойно, не метался, не стонал, т.к. на голову положили плат от раки преподобного Сергия. «Отчего вокруг меня такая радость, скажите? со мной происходят действительно чудеса…» – проговорил он в самый момент кончины; по лицу его разлилась удивительная улыбка, вспоминает дочь, какое-то прямо сияние, и он испустил дух. Отпевали Розанова священник Соловьев, о. Павел Флоренский и архимандрит Иларион, будущий архиепископ, священномученик.

Великий ученый И.П. Павлов считал 70 лет оптимальным отпущенным сроком и бесстрашно критиковал большевиков, которых впоследствии лояльно терпел за финансирование своей науки; прожил он, вопреки ожиданиям, 87 лет, в здравом уме и творческом тонусе, и перед смертью поставил себе точный диагноз.

Агата Кристи благодарила Бога за прожитую жизнь.

Е.В. Герье (1868 – 1943), филолог и переводчик, дочь известного общественного деятеля, основателя женских курсов В.И. Герье (1837 – 1919), умирая в больнице, просила не судить водителя сбившего ее грузовика, уверяла, что виновата сама, ее глухота и головокружения; собрав последние силы, она подписала бумагу, обелявшую шофера.

Альберт Эйнштейн (1879 – 1955) воспринимал смерть как ученый, спокойно констатируя ее неизбежность. Болезнь свою, аневризму аорты, он также рассматривал с точки зрения неотвратимого физического процесса и от операции отказался. Последние годы гений увлеченно работал над единой теорией поля, однако найти ключ ко вселенной не получилось: природа не пожелала подчиниться уравнениям. В 76 лет он все еще работал над новой теорией и за день до смерти делал вычисления; скончался во сне, говорил ли что накануне, неизвестно: сиделка не понимала по-немецки.

О. Люмьер (1862 – 1954) предупредил: «моя пленка кончается».

«Жизнь не удалась» – объявил перед смертью Ф.И. Шаляпин (1873 – 1938).

Генерал Д. Эйзенхауэр (1890 – 1969), президент США с 1953 по 1961 год, умирая от застарелой болезни сердца, попросил высоко приподнять его на подушках, взглянул на сына и тихо сказал: «Я хочу идти, Боже, прими меня».

«Как мне всё надоело!» – сказал У. Черчилль, завершая последний свой ужин; ночью случился инсульт, он впал в кому и через неделю умер, не придя в сознание. 

А вот Максим Горький (1868 – 1936) за два дня до смерти горячо, как и всю жизнь, спорил с Богом; очевидно, пытался оправдаться.

Прорицатель Вольф Мессинг (1899 – 1974) перед кончиной утратил все свои экстрасенсорные способности, а в последние минуты жалобно просил дать ему покурить.

Густав Крупп (1870 – 1950), оружейный король, расставаясь с жизнью в холодной спальне собственного замка, не мог дозваться никого из близких и умер, выкрикивая ругательства: «Берта! Бертольд! Где вы, черт бы вас всех побрал! Проклятье! Зараза! Черт побери!»..

Зигмунд Фрейд (1865 – 1939), посягнувший объяснить всё на свете созданной им теорией психоанализа, с собственной депрессией справиться не мог: тяжело больной, одинокий, вынужденный покинуть родину, где хозяйничали нацисты, он прибег к самоубийству.

Луис Майер (1884 – 1957), могущественный владелец голливудской киноимперии «Метро-Голдвин-Майер», скончался со словами: «Ничего путного!.. ничего-то путного».

Кинорежиссер С.А. Герасимов (1906 – 1985) почему-то процитировал слова блатной песенки: «недолго музыка играла».

Да, по-разному умирают люди. Опыт врача «скорой помощи» зафиксировал, что, как правило, ужас парализует волю больного, он прислушивается к каждому движению организма, до последнего вздоха цепляется за малейшую возможность продлить пребывание на земле. Особенно, конечно, атеисты: хватают доктора за руки, умоляюще заглядывают в глаза и даже в агонии не оставляют надежды выздороветь. Одолевает, по выражению одного мыслителя, скотская любовь к жизни, бывает, что и у христиан инстинкт препобеждает веру и разум, парализуя волю принять предсмертную болезнь: тогда жаждут чуда, обращаясь к святыням, молебнам и не известным медицине лекарствам. Архимандрит Нафанаил (Поспелов; 1920 – 2002), когда ему предлагали поставить электростимулятор, со слезами просил этого не делать: «Представьте, душа хочет отойти к Богу, а какая-то маленькая электрическая штучка запихивает ее обратно в тело! Дайте душе отойти в свой час!».

Чтобы не бояться смерти, всегда думай о ней, учили стоики. Медики говорят, что умирая человек полностью раскрывается, его натура обнажается в самой сокровенной сущности; вот о чем следует помнить, вот к чему стоит готовиться: не многим суждено достичь славы и почета, но в воле всякого стать плохим или хорошим человеком; каждый встречает смерть так, как жил; скажем, Сократ считал главным сохранить в любых условиях верность своим идеалам, потому его и называют «христианином до Христа»: подобно мученикам за веру он ощущал жизнь и смерть связанными между собой неразрывно.

Упомянутый выше скоропомощной доктор испытывает, по его словам, «тихую радость», вспоминая о смерти от инфаркта одного священника: батюшка сохранял полное самообладание, велел жене покормить бригаду, интересовался семейным положением врача и фельдшера, беспокоился, как привык, не о себе, а о других, с тем и ушел в вечность[78].

На границе двух миров иногда происходят не объяснимые, не выразимые словами вещи: умирающие воочию видят покойных родных, явившихся за ними; архимандрит Даниил (Сарычев; 1912 – 2006) скончался в день смерти своей супруги, через двадцать три года; его духовная дочь накануне видела во сне, что старца уводит женщина в черном: матушка тоже была монахиней. В патериках встречаются свидетельства о прениях между ангелами и демонами за душу умирающего, о боли, когда хладнокровная гостья с косой начнет «отсекать» руки и ноги, лишая последней чувствительности. Да, смерть похитительница, разлучница, отнимает дыхание, но она же избавительница, прекращает страдания и предшествующее ей мучительные борения.

 Панику усугубляет страх перед судом: боимся мытарств, ведь мало кто уверен, что принес полное, абсолютное покаяние, совершенно очистился от страстей и готов к ответу. Наш русский максимализм трактует загробную жизнь главным образом как возмездие, наказание; иные, те, кто надеется на собственную праведность, смакуют эту перспективу «даже со сладострастием», как сказал бы Достоевский. На самом деле никто ничего достоверно не знает, имеющиеся сведения не могут претендовать на документальные свидетельства из рая или ада. А вот гимнография Церкви утверждает:

 «воистину страшно есть таинство смертное", зато за гробом " несть болезнь,ни печаль, ни воздыхание"

отрывок из книги