Жизнь человека – занятие повседневное и коллективное. И только две точки, ограничивающие этот общего отрезок времени от рождения до смерти составляют самое интимное в его жизни. Именно в своем рождении и в смерти человек открывает собственную индивидуальность. Даже секс не столь интимен. Строго говоря, человек не многое может назвать своим. Он говорит «мой дом», «моя работа», «мои близкие», «моя страна», «мой бог», но все это – сущности коллективные, и у них вместе с ним оказывается много собственников.

По-настоящему собственными являются для самосознания только его рождение и смерть. Это – всегда чье-то личное рождение и чья-то личная смерть. Как говорит в книге «Человек перед лицом смерти» историк Ф. Арьес: «Происходит открытие индивида, осознание в час смерти или в мысли о смерти своей собственной идентичности, личной истории, как в этом мире, так и в мире ином». Выделение человеком себя в отдельную солипсическую сущность, которая уже не является частью единого целого, неизбежно должно привносить элемент страха в его восприятие смерти.

Слово «восприятие» как философско-психологический термин отражает некую номинальную способность самосознания. Но, как это всегда бывает с терминами, они содержат в себе также побочные языковые смыслы, на которых и выстраивается принятая в литературе игра слов. «Восприятие» - это еще и нечто приятное. Что может быть приятного в смерти?

Известно, что гормональная система меняет наше умонастроение при дефиците жизненных благ. При этом, как ни странно, она действует от обратного: по мере ухудшения качества жизни инстинкт выживания поощряется сильнее. Только этим можно объяснить, во-первых, тот факт, что статистика суицидов не имеет прямой зависимости от экономической состояния страны, а во-вторых, понять, почему в тюрьмах, на войне и прочих экстремальных условиях люди не совершают массовые самоубийства. Именно в такие периоды эволюция включает весь свой арсенал. Кризис ценностей наступает для тех, кто вернулся с войны, как это, например, было для «потерянного поколения» после 1 Мировой войны.

Международная статистика (The International Handbook of Suicide & Attempted Suicide, 2007) показывает, что от 2% до 11% населения в различные периоды жизни склонны к совершению суицида. Количество самоубийств, совершаемых в мире, стабильно растет, - об этом свидетельствуют данные International Association for Suicide Prevention, которая проводит подобные подсчеты с 1950-х годов (возможно, это связано с улучшением качества жизни?). В мире каждые 20 секунд один человек кончает с собой, а каждые 2 секунды кто-то безуспешно пытается свести счеты с жизнью. Число самоубийц превышает количество жертв убийств и войн вместе взятых. Может ли еще какое-нибудь массовое увлечение, будь то спорт, музыкальные шоу, азартные игры, показать такие рейтинги? Подобная распространенность этого явления статистически подразумевает, что в восприятии смерти действительно есть что-то приятное для человечества.

Известно, что мужчины в четыре раза чаще, чем женщины, кончают с собой, однако женщины в два-три раза чаще предпринимают попытки самоубийства (принято считать, что на каждое "успешное" самоубийство приходится 8-20 неудачных попыток его совершения). Это объясняется тем, что устройство современного общества толкает мужчину жить в мифологеме воинственного царя. Мужчина в мифологеме заточенной принцессы уже вызывает ассоциации с нетрадиционной ориентацией, которая ложится как клеймо на человека. Если при этом мужчина психологически предрасположен именно к мифологеме принцессы, но под влиянием установившихся социальных ценностей стремится быть воинственным царем («настоящим мужчиной»), то он испытывает сильнейший диссонанс в принятой на себя парадигме. Поэтому же (по данным особого доклада Главного Хирурга США) люди нетрадиционной сексуальной ориентации в два-три раза чаще, чем их традиционно ориентированные сверстники, добровольно уходят из жизни. Но именно мифологема принцессы в случае с женщиной поощряет ее к истерической реакции, в которой она не столько хочет умереть, сколько вызвать к себе внимание. В психиатрической классификации такой акт называют «демонстративным суицидом». Как правило, его не пытаются повторить.

Опросы, проводимые в различных странах мира, показывают, что до 80% подростков периодически задумываются о том, чтобы покончить с собой. В этот возрастной период процесс непрерывного присвоения самосознанием себе нуминозного Я вступает в критическую фазу. Она характеризуется «метафизической» и «кинической интоксикацией», когда солипсический Синдром брамы впервые подвергается разрушительному давлению внутри самосознания. Юношеское самосознание с одной стороны хочет стать богом, а с другой – чувствует себя «таким же животным, как и все».

Психологи обычно выделяют в юношеской склонности к суициду три степени:
(i) суицидальные мысли без определенных планов;
(ii) суицидальные мысли и план без сроков реализации;
(iii) план со сроками реализации и средствами осуществления.

Однако наибольшее число самоубийств совершают люди пенсионного возраста, которые, как правило, заранее не признаются в наличии подобных намерений. Самоубийство в зрелом возрасте является наиболее осознанным, в нем уже не остается ничего показного. Увядающий человек понимает, что ему некого винить в своих болезнях, одиночестве и скорой смерти. Именно здесь возникает вопрос эвтаназии.

Величайшими самоубийцами были Гаутама, Лао-Цзы, Гераклит, Сократ, Иисус. Все они фактически закончили свою жизнь по собственной воле. Гаутама – в нирване, Лао-Цзы – бесследно исчезнув в пустыне, Гераклит – уморив себе голодом, Сократ – надсмеявшись над афинским судом, а Иисус – оскорбив Синедрион, так что его обвинили в богохульстве.

Высшая цель буддизма – изжить череду карм в сансаре и слиться с Брахманом. Гимнософист Калан добровольно взошел на костер на глазах завоевателя Александра Македонского.

Пифагореец Эмпедокл бросился в кратет вулкана.

Гедонист Гегесий из Кирены, прозванный «ходатаем смерти», так упоительно рассказывал о прелестях небытия, что египетский царь Птолемей запретил ему публично выступать со своими речами и приказал сжечь его книгу.

Одна древняя легенда повествует о том, как девушки из высшего общества Милета сговорились на одной пирушке покончить с собой. Городские власти пригрозили им, что выставят их голые трупы на всеобщее обругание, если они осуществят свой замысел. Кажется, это не остановило милетских дев.

Лукиан написал памфлет на самосожжение некоего Перегрина, которого ранние секты христиан почитали за святого. В эти же времена многие гностические школы считали мир творением дьявола, а смерть – освобождением от его власти. Их последователи – средневековые катары и альбигойцы призывали пришествие Параклета и конец света. Но христианство, ставшее официальной религией Римской империи, после волны самоубийств первых христиан-мучеников, стремящихся таким образом как можно быстрее предстать перед лицом всевышнего, также довольно скоро наложило запрет на добровольный уход из жизни. Самоубийцам отказывалось в христианском погребении, они карались позорным захоронением на перекрестках дорог, вне кладбища, а в правовом плане — семья самоубийцы лишалась законного наследства. Люди же, совершившие неудачную попытку суицида, подвергались заключению и каторжным работам как за убийство.

Монтень в своих «Опытах» упоминает один из средневековых городов-республик Италии, где существовал общественный склад цикуты. Всякий гражданин, пожелавший покончить с жизнью, мог рассчитывать на дозу яда и погребение за счет муниципалитета.

Гессе считал, что номинально самоубийцами можно назвать всех тех людей, которые воспринимают свою жизнь как беззащитное, ущербное состояние, убежищем от которого оказывается стабильная, надежная смерть (пораженческий суицид).

Фромм полагал, что самоуничтожение – это средство избавления от невыносимого чувства бессилия, поскольку оно нацелено на устранение всех объектов, с которыми индивиду приходится себя сравнивать. Убивая себя, убиваешь мир (агрессивный суицид).

Камю утверждал, что «есть по-настоящему лишь одна философская проблема, и это – самоубийство». Известная евангельская фраза «Истина освободит вас» легко переосмысляется в «Смерть освободит вас». И кто посмеет сказать, что это – ложь? Смерть решает все экзистенциальные проблемы человека (философский суицид).

Нечто подобное выразили Солженицын и другие писатели, описывая, как быстро ломается на допросах и в Гулаге человек, не готовый сегодня же умереть. Галилея Церковь принуждала отречься от истины, поскольку научные следствия этой истины ее не интересовали. С тех пор наука стала полезной, а власть более изощренной. Если нацисты в Германии пытались как-то привлечь ученых на свою сторону, нуждаясь в результатах их труда, то коммунисты в России с ними не церемонились, оправляя с легкостью на смерть и в лагеря. И ученые мозги, декларирующие интеллектуальную свободу в изучении вечных законов мироздания, покорно становились интеллектуальными рабами власти ради проживания десятка дополнительных лет, пусть даже тюремных.

Мировой опыт насилия подсказывает, что ум, который не готов расстаться с человеческим, немногого стоит. Я бы подытожил все эти высказывания так. Самоубийца есть всякий, кто ощущает избыточность своего бытия. Самоубийцы режут себе вены бритвой Оккама. Как сказано в цитате-эпиграфе этой статьи, таково наставление всех Упанишад.

Отношение общества к суициду очень хорошо характеризует уровень его гражданского свободомыслия, т.е. его психиатрической свободы от самого себя, от своего человеческого. То, как это общество воспринимает эвтаназию, есть показатель его солипсического фарисейства. Я сознательно использую этот термин, поскольку именно все теократические религии (иудаизм, христианство, ислам) в отличие от мистических учений (индуизма, буддизма, даосизма) отличаются резким неприятием акта произвольного ухода из жизни. «Проклят повешенный на дереве», - сказано в Торе. Хотя самоубийство как средство от бесчестия, кажется, не осуждается. «И сказал Саул оруженосцу своему: обнажи свой меч и заколи меня, чтобы не пришли эти необрезанные и не издевались надо мною». А в христианстве суицид был навсегда ассоциирован с подлым предательством Иуды. Но Мессия тоже был самоубийцей. Правда, извращенцы называют это жертвоприношением агнца во имя их грехов. «Радуйтесь, бога убили!» - вот что должно быть написано на всех христианских храмах.

Фраза Иисуса о том, что его ученикам «должно родиться заново», т.е. переродиться выражает его главный нравственный, а лучше сказать – психотерапевтический постулат о непротивлении злу: получивши по одной щеке, подставь и вторую, а снимающему с тебя верхнюю одежду отдай и нижнюю? Что стоит за этим самоубийственным призывом, которому никто никогда в истории христианства не следовал? Отказ от безусловной любви к жизни. Б. Рассел в статье «Почему я не христианин?» ссылался именно на эту заповедь, считая ее неприемлемой для человека и человеческого общества в целом. Отказ защищаться является по сути антидарвинистским. Если бы природа следовала этому благо-родному правилу, эволюция не ушла бы дальше амеб.

Перерождение, о котором говорил Иисус, именно в том и заключается, чтобы изменить свою человеческую психологию, в которой солипсический Синдром брамы – главный. По крайней мере, Церковь никогда этого не делала, лишь преумножив лицемерие христианского мира. Фактически она начала искажать бескомпромиссное учение своего основателя еще при апостолах. Галилейский рыбак Петр в угоду всем властям поспешил заявить, превратив гордыню непротивления в раболепство: «Всех почитайте, братство любите, Бога бойтесь, царя чтите. Слуги, со всяким страхом повинуйтесь господам». Словом: любите жизнь и примите ее, какой бы она подлой не была. Пожалуй, прав был Ницше: «Был лишь один христианин. И его распяли».

Вот две армии стоят на поле боя, и с обеих сторон жрецы одного и того же человеческого бога благословляют народы на взаимное истребление. Защищать свои интересы – это так естественно. И что будет с народом (а заодно и с его жрецами), который не противится злу? Он недолго просуществует. А поэтому – «око за око». Если нравственность есть синоним ханжества, то вклад христианства в эту добродетель несомненен. Логика неприятия суицида проста. Любой жрец вам скажет: «Если жизнь является даром Божиим и подготовкой к встрече с Богом, то каждому из нас в нашей жизни должно испить до дна ту чашу, которую нам нужно испить. Мы не знаем, что это за чаша, но мы знаем, что Господь каждому из нас эту чашу дает. И, если я, не допив ее до дна, просто отброшу ее от себя, то это будет предательством по отношению к самому себе».

Словом, жизнь, какой бы она не оказалась, – дар Господа. Этот дар получают и слепорожденные, и паралитики, и раковые больные. Бог его дал, бог, когда придет время, и возьмет все обратно. Всякий, кто отказывается ждать своего часа, предписанного высшей волей, совершает чудовищную ересь. Своим поступком человек ставит себя выше бога. Это – вызов, ведь всемогущий бог однако оказывается менее свободен, чем человек: он не может убить себя. Вот где кончается всемогущество Творца. Вывод: СМЕРТНЫЙ ЧЕЛОВЕК ОКАЗЫВАЕТСЯ СВОБОДНЕЕ ВЕЧНОГО БОГА. В сущности, неприятие человеком права других на самоубийство есть продолжение его солипсических притязаний на место бога. Уходящий из этого мира, отказавшись от борьбы, в каком-то смысле оскорбляет воинственного царя, ведь тому подсознательно нужны толпы подданных, а не горы трупов. Невозможно завоевать народ, который отказывается сражаться за жизнь.

Убивать других умеют и животные, но они не способны на самоубийство. По-настоящему суицид есть единственное человеческое преступление. И это не простится ему. Всех самоубийц ждет преисподняя, твердят воинственные цари в жреческих одеяниях. Там они тоже станут совечными богу, но только вечность их станет мучением, от которого уже не спасешься эвтаназией. Какая мерзкая метафизика! Какая подлая теология!

Я люблю самоубийц. Я всегда буду на стороне Иисуса, идущего в Иерусалим за смертью, а не на стороне Мухаммада, бегущего от нее в Медину. И печальный мальчик Лермонтов, напросившийся на дуэль, мне дороже повесы Пушкина, отстаивающего супружескую честь. И никому не известный физик Эренфест, покончивший с собою, мне симпатичнее, чем его знаменитый друг Эйнштейн. И Цветаева мне милее Ахматовой. И горький пьяница, уничтожающий себя в вине, мне ближе преуспевающего трезвенника. Даже в мире бессмертных свободный человек должен иметь право на смерть. Что уж говорить про общество существ, каждому из которых суждено рано или поздно удобрить землю.

Не только теократические религии, но вообще все тоталитарные учения отвергают суицид. Стареющий Платон после долгих лет размышлений написал книгу об идеальном Государстве. А к ней он добавил «Законы». Величайшими преступниками в этом кодексе оказывались самоубийцы. В идеальном государстве Платона они оказывались хуже воров и убийц, поскольку поступки первых коренятся в обычных человеческих пороках: в жадности, зависти, мести, а поступки вторых – это преступление против самого государства. Убивающий себя отвергает идеальное государство, предпочитая ему смерть. Но как наказать мертвецов? И тогда Платон, вспомнив, наверное, историю про милетских дев, требует, чтобы самоубийц лишали погребения и выбрасывали их трупы на съедение зверям.

СССР тоже был идеальным государством. В нем тоже не поощрялись разговоры о смерти и всегда молчаливо осуждались те, кто захотел преждевременно покинуть дружную советскую семью. Настоящий коммунист (как настоящий христианин) никогда не покончит с собою. Он будет жить назло всем буржуям (еретикам). Но вместе с тем умереть за святыню – бога, церковь или партию – это несомненная заслуга во имя жизни.

У религиозного и тоталитарного самосознания есть одно общее – сакрализация собственного бытия. Для римлянина его империя была так же священна, как для древнего израильтянина – его бог Яхве, а коммунизм для большевиков и нацизм для фашистов были так же святы, как ныне США – для стопроцентного американца. И то, и другое самосознание одинаковы враждебны к такому крайнему проявлению свободы как суицид, поскольку и то, и другое самосознание самодовольны. Глубинная причина неприятия суицида – инстинкт выживания. И все понимают, что в этом дарвинистском инстинкте скрыто изрядное свинство. Ведь именно из-за этого инстинкта и совершаются все преступления. Люди луг, крадут, подличают, насилуют, убивают и судятся не ради злого умысла и не забавы ради, но во славу инстинкта выживания.

По сути, это неустранимое стремление к выживанию любой ценой и есть един-ственный грех человека пред Небом. Даосский принцип бездействия, равно как и доктрина Иисуса о непротивлении злу подразумевают отказ именно от этого инстинкта. Что проку от медитаций в позе Лотоса и упражнений в йоге, если, получивши по щеке, застываешь от страха или бросаешься в ярости на обидчика, чтобы вернуть свои штаны? Первая степень свободы: не лгать самому себе. Вторая степень свободы: ничего не бояться. Третья ступень свободы: если отнимут штаны, ходить без штанов. И за всем этим стоит преодоление человеческого, вплоть до его гормональной системы.

Как раз человеческий инстинкт выживания делает мир таким, что в нем иногда не хочется жить. Но самоубийца подобен тому, который на пиру среди чумы плюнул в общественный котел. В этом завуалирована причина эмоциональной, подсознательной неприязни к нему пирующих. Если человек посягает на чей-то инстинкт выживания во имя своего инстинкта выживания, он – злодей (и разумный дарвинист). Но если человек хочет умереть, другим какая печаль? Ханжеский ответ известен: любовь к ближнему. Так ведь это – та самая любовь, дефицит которой ощущают все, включая тех самых самоубийц, не получивших своей доли любви в этом мире. Истинный же ответ таков: оскорбление своим поступком тех, кто продолжает жить по Дарвину, в зоопсихологии.

Частным случаем суицида является эвтаназия. Простая статистика говорит, что в современном мире наиболее терпимыми к эвтаназии оказываются наименее религиозные и наименее тоталитарные народы. Напротив, религиозные или имперские общества, вроде РФ, США и КНР, против нее. Пионером в области легализации добровольной смерти стали Нидерланды. В 1984 году Верховный суд страны признал добровольную эвтаназию приемлемой. Эвтаназия была легализована в Бельгии в 2002 году. С апреля 2005 года в бельгийских аптеках, как некогда в республике Монтеня, появились специальные наборы для эвтаназии, позволяющие упростить процедуру добровольного ухода из жизни. В России эвтаназия является преступлением и квалифицируется как умышленное убийство в соответствии с частью 1-й статьи 105-й УК РФ.

Говоря о ханжеском отношении человека к смерти, нельзя не упомянуть и его отношение к тюрьмам. Для человеческой психики, выстроенной на инстинкте выживания, отношение к эвтаназии прямо связано с отношением к смертной казни. Гуманизм европейского общества, выраженный в запрете на казнь, есть лишь продолжение его лицемерия и психологической безграмотности. Это – еще один вклад в ханжество цивилизации, которая желает выглядеть лучше, чем она есть. ЕС не смеет казнить своих преступников, но считает возможным отправлять армии в другие страны. Неужели эти афганцы, или иракцы, или сербы, или, быть может, арабы, корейцы, русские, эскимосы большие злодеи, чем их собственные убийцы и насильники? Неужели норвежский социопат, расстрелявший сотню подростков, лучше какого-нибудь мусульманского ополченца? Отказ от смертной казни требует от общества и абсолютного пацифизма, того самого непротивления злу, которое Рассел считал антинаучным и вредным.

В сущности, и религиозное, и тоталитарное мышление вульгарно материалистичны в своем самодовольстве. Их мнение таково: «Жизнь есть безусловное и единственное благо (чтобы там не говорилось про загробный мир). Следовательно, смертная казнь есть величайшее наказание для всякого человека. Отправить человека в Царство Небесное – это самое худшее, что можно сделать с ним. А вот посадить его в скотскую клетку на этом пиру среди чумы – не столь жестоко». В этом смысле совершенно закономерно то, что именно те общества, в которых процветают тюрьмы и нетерпимость, оказываются фарисейскими противниками эвтаназии. Идеологическая стадность и бытовая жестокость прекрасно сосуществуют. Все это находится в одной и той же мифологеме воинственного царя.

Если я не признаю жизнь безусловным и единственным благом и вижу в смерти освобождение, то я уважаю ваше право на смерть. В свободном мире должна быть эвтаназия и не должно быть тюрем – этих язв на теле общества. Их должны сменить коррекционные центры и… кладбища. Смерть – это хорошо. Ведь наказание не очищает человека, и не отыщется ни одного преступника, который считал бы свою клетку подарком от общества. И в преисподней должны звучать вовсе не стоны сожалений, но гул возмущения, а если сыщется там тот, кто раскаялся в своих грехах, то его следует тотчас перевести из ада в рай. Тюрьма не перевоспитывает человека, но лишь ожесточает и еще больше портит его. Тюрьмы и гуманизм, армии и бог – это проекции на действительность одно и того же ханжеского самосознания.

Некогда Н. Бор говорил по поводу новых идей в физике: «Ученые не меняют взгляды, они вымирают». Никто в этом мире не меняет свои взгляды. Изменить взгляды можно только через невроз. Именно на невроз должны работать коррекционные центры. Но если самосознание, признанное преступным, не желает пройти через это состояние, через свой собственный суд, через личные муки совести, то его невозможно насильно изменить тюрьмой. И в этом случае я считаю более милосердным и разумным пристрелить вас, чем бессмысленно сажать в клетку, ибо вы не раскаетесь при этом в своей психологической и гормональной сути. Я лишь сделаю ваше бытие совершенно скотским, унижая этим ваше и мое человеческое достоинство. Именно так: унижая человека, человечество унижает себя. Через эти унижения проходит каждый. И все это, в конце концов, из поколения в поколение превращает каждого милого ребенка в тот зрелый продукт истории и общества, который иногда начинает убивать окружающих и которого сажают в клетку. Тюрьмы совершенно бессмысленны и позорны.

Пожалуй, лучше вас пристрелить. Это, конечно, – риторическое заявление, но в остальном я честен. И если уж мне суждены паралич, рак или уготована соотечественниками тюрьма, то обойдитесь со мною столь же благородно, даже если не понимаете этого. Просто умертвите меня. Мне не нужна божья чаша с осадком бессмысленных унижений и оскорбительной боли на дне. Мне не нужна жизнь в клетке. И я ведь тоже не раскаюсь, если меня признают преступником: богохульником, врагом священного государства, осквернителем общественной морали, расхитителем гробниц или еще каким-нибудь злодеем. В этом случае убить меня – и психологически правильно, и благородно (речь тут не о степени чьей-то правоты, а о разумности предпринятых действий).

Я знаю, что человек способен привыкнуть почти ко всему. Никто не желает терпеть участь Прометея. Уж лучше смерть! Но ведь все начинается постепенно. Сначала тебя приковывают к скале. И ты не считаешь это достаточным основанием для того, чтобы умереть. Затем прилетает орел и начинает хищно щелкать клювом. И опять ты не видишь в этом принципиального конца своему терпению. А хищник уже сдирает с тебя одежду. Но ведь это не намного хуже того, что уже было. В конце концов ты оказываешься тем самым Прометем, у которого стервятник год за годом выклевывает печень. Ты весь иссох, пожелтел и превратился в желчного гомункула, который ненавидит весь этот мир. Но ты все еще не готов расстаться с жизнью. Умирать нужно вовремя.

Знаменитый бунтарь Ницше говорил: «Познавший самого себя есть собственный палач». Но он не пожелал или не посмел вовремя умереть и стал свидетелем сифилитического распада собственной личности, проведя последние годы своей жизни в безумном, животном состоянии среди других сверхчеловеков психиатрической больницы.

Из всех человеческих привычек привычка жить – самая вредная. И самая фундаментальная. На чем основано такое мировое зло как эксплуатация человека человеком? Исключительно на эксплуатации его жизнелюбия. Этот мир именно таков, каков он есть, из-за людской привычки жить вопреки всему. В нем не было бы тюрем, полиций, армий, государств, политики и вообще всей человеческой истории, выстроенной на насилии и подлости, если бы человек меньше дорожил своей жизнью. В сущности, все мы приговорены к смерти. И жизнь нужно прожить как приглашение на казнь, которая вот-вот состоится. Только такое состояние можно назвать свободным.

Франсуа Вийон, сидя в своей камере, в ночь перед повешением написал:
И сколько весит этот зад,
Узнает завтра шея.

Впереди бесчеловечная приятность небытия. И никакого ханжества.


Источник:
Книга «Я. Философия и психология свободы»