Ричард Бах. Иллюзии,
или приключения Мессии, который Мессией быть не хотел

2

     Была уже середина лета,  когда я  встретил Дональда  Шимоду. За  четыре
года полетов я  еще ни разу не видел ни одного пилота, занимающегося тем же,
что и я - кочующего  с ветром из  города в город, чтобы катать пассажиров на
стареньком биплане по три доллара за десять минут в воздухе.
     Но  однажды,  пролетая  чуть  севернее  городка  Феррис,  что  в  штате
Иллинойс,   я  глянул  вниз  из  моего  "Флита",   и   увидел,  что  посреди
желто-изумрудного  поля  стоял старый "Трэвэл  Эйр  4000", сиявший золотой и
белой краской.
     У  меня  вольная жизнь,  но бывает одиноко, иногда. Я смотрел на биплан
там внизу, и после  нескольких секунд раздумий решил, что ничего плохого  не
случится, если и я там ненадолго приземлюсь. Ручку газа на холостые обороты,
руль высоты до  отказа  вниз, и  "Флит" вместе  со мной в  широком развороте
заскользил  к  земле.  Свист ветра в стяжках  между крыльями,  я  люблю этот
нежный  звук,  неторопливое  "пок-пок"  старого  мотора,  лениво  вращающего
пропеллер. Летные очки подняты на лоб, чтобы лучше видеть землю при посадке.
Кукурузное поле подобно зеленым  джунглям шелестело  все ближе, промелькнула
изгородь, а затем впереди насколько хватало глаз  лишь  свежескошенное сено.
Руль высоты и поворота на выход из снижения, аккуратное плавное выравнивание
над землей,  шорох соломы, подминаемой колесами, затем привычный звук удара,
и  вот  они уже грохочут по твердой земле; все медленнее  и медленнее, потом
опять рев мотора - надо  поближе подрулить  к другому самолету, и остановка.
Убрать газ,  выключить  зажигание, "клак-клак" - тихо  докручивает пропеллер
последние обороты и замирает в полнейшем безмолвии июльского дня.
     Пилот "Трэвэл Эйр" сидел на траве,  привалившись спиной к левому колесу
своего  самолета,  и смотрел  на  меня.  С полминуты  я тоже смотрел на него
пытаясь  разгадать   тайну  его   спокойствия.  Я  бы  не  смог  быть  таким
невозмутимым,   и   просто  так  сидеть  и  смотреть,  как   чей-то  самолет
приземляется на  том же  поле  и останавливается в десяти метрах от меня.  Я
кивнул, почему-то сразу почувствовав к нему какую-то симпатию.
     "Мне показалось, что вы одиноки", - сказал я.
     "Да и вы тоже".
     "Не  хотел  бы беспокоить  вас. Если  я  тут  лишний,  я  полечу  своей
дорогой".
     "Нет. Я ждал тебя".
     Тут я улыбнулся. "Прости, что задержался".
     "Пустяки".
     Я  стянул  летный шлем,  вылез из кабины  и спрыгнул на  землю.  Хорошо
размяться после того, как проведешь пару часиков в кабине моего "Флита".
     "Ты не  против сэндвича с  сыром и ветчиной?" - спросил он.  "С  сыром,
ветчиной,  а может еще и с муравьем". Ни рукопожатий, ни каких там церемоний
знакомства.
     На вид он не был слишком уж крепок.  Длинные волосы, чернее  чем резина
на колесе,  к  которому он привалился спиной. Глаза темные,  как  у ястреба,
такие  глаза  мне  нравятся  только  у моих  друзей,  иначе  я чувствую себя
неуютно.  Он напоминал мастера карате, собирающегося продемонстрировать свое
бесшумное и неистовое искусство.
     Я взял протянутый мне сэндвич и чашку воды из термоса.
     "Кстати, кто ты?" - спросил  я. "За годы,  что я тут  катаю фермеров, я
еще ни разу не встречал другого такого же как и я бродягу".
     "Я, пожалуй, вряд  ли  способен на что-нибудь еще", -  сказал он,  и  в
голосе его не было  сожаления. "Был механиком, сварщиком, разбирал трактора;
если  я  остаюсь  в  одном месте  надолго, у  меня начинаются  неприятности.
Поэтому  я отремонтировал  самолет и  теперь тоже занялся  этим  бизнесом  -
летать по стране и катать фермеров".
     "Слушай,  а  какие  модели  тракторов  ты  разбирал, а?" - я сам  еще с
детства с ума схожу от дизельных тракторов.
     "Д-8" и "Д-9". Но это было недолго, в Огайо".
     "Д-9"! Те, что размером с дом! С двойным редуктором на первой передаче,
а они правда могут сдвинуть гору?"
     "Чтобы  двигать горы есть способы  и  получше", -  сказал он с улыбкой,
которая длилась лишь мгновенье.
     Я оперся спиной о нижнее крыло его самолета и целую минуту рассматривал
его. Игра света... на него было трудно смотреть вблизи. Как будто вокруг его
головы мерцал свет, какое-то смутное серебристое сияние.
     "Что-то не так?" - спросил он.
     "А какие неприятности у тебя начинаются?"
     "Да так, ерунда.  Просто сейчас  мне  нравится скитаться,  также как  и
тебе".
     Я взял свой сэндвич  и обошел вокруг его самолета. Он был  выпуска 1928
или 1929 года, но на нем не было ни единой  царапины.  Заводы  не  выпускают
таких новеньких самолетов как  этот, стоявший в поле, среди скошенной травы.
На его  боках было по меньшей  мере двадцать слоев лака,  втертого рукой,  а
краска отражала солнце, словно на  фюзеляж было туго натянуто зеркало. "Дон"
-  выписано  золотыми  готическими  буквами  чуть  ниже  его  кабины,  а  на
регистрационной  карточке,  укрепленной  на  летном  планшете  "Д.В.Шимода".
Приборы были совершенно  новыми, настоящие летные  приборы  того самого 1928
года. Искусно  вырезанные из дуба ручка управления  и руль высоты, регулятор
качества и количества топливной смеси,  а слева - ручка установки опережения
зажигания. Теперь уже не встретишь ручки  опережения зажигания даже на самых
лучших отреставрированных старых самолетах. Нигде ни царапинки, на материале
обтяжки фюзеляжа ни одной заплаты, ни одного масляного подтека на двигателе.
На полу  кабины ни единой  соломинки, как будто самолет  и не летал вовсе, а
просто взял и материализовался  тут же прямо на месте, провалившись  в дырку
размером в полстолетия. Я почувствовал неприятный холодок между лопаток.  "И
долго ты уже катаешь фермеров?" - спросил я его, глядя на самолет.
     "Около месяца, вот уже пять недель".
     Он обманывал. За пять недель полетов над  полями, как ни крути, но твой
самолет будет весь в пыли  и масле, и  наверняка в  кабине  на полу окажется
хоть одна соломинка. Но эта машина... На ветровом щитке нет следов от масла,
на кромках крыльев и хвоста нет пятен от травы, а на  пропеллере  - разбитой
мошкары.  Такого  просто  не  может  быть  с  самолетом,  летающим  летом  в
Иллинойсе. Я  внимательно  изучал  "Трэвэл  Эйр" еще с  пять минут, а  затем
вернулся  и  уселся в солому  под  крылом, лицом  к  пилоту. Я  не испытывал
страха, мне по-прежнему нравился этот парень, но что-то тут было не так.
     "Почему ты говоришь мне неправду?"
     "Я сказал тебе  правду,  Ричард",  - ответил он. На моем самолете  тоже
написано имя владельца.
     "Приятель, можно ли возить пассажиров целый месяц и совсем не запылить,
или  не запачкать маслом свой  самолет? Не наложить  хоть  одну  заплатку на
материал? Не засыпать пол соломой?"
     В ответ он спокойно улыбнулся. "Есть вещи, которых ты не знаешь".
     В этот момент он показался мне пришельцем с далекой  планеты. Я поверил
ему,  но  никак  не  мог найти  объяснение тому, каким образом  его  сияющий
аэроплан оказался на этом кукурузном поле.
     "Это  верно. Но наступит день, когда я их  узнаю.  И тогда, Дональд, ты
можешь забрать мой самолет, потому что для того, чтобы летать, он мне уже не
понадобится".
     Он посмотрел на меня с интересом и поднял  свои смоляные брови. "Да ну?
Расскажи".
     Я обрадовался. Мою теорию готовы выслушать!
     "Люди  долго не могли летать, сдается мне, потому что они были уверены,
что это невозможно, и именно поэтому они  не знали первого простого принципа
аэродинамики.  Мне хочется  верить, что есть и другой принцип:  нам не нужны
самолеты чтобы летать,... или проходить сквозь стены, или побывать на других
планетах.  Мы  можем научиться  тому,  как  это  делать  без машин. Если  мы
захотим".
     Он  слегка  улыбнулся и серьезно  кивнул.  "И  ты  думаешь, что сможешь
узнать то, о чем  мечтаешь, катая пассажиров над кукурузными  полями, по три
доллара за полет?"
     "Единственное знание,  которое  важно  для меня, это то, что  я получил
сам, занимаясь тем, чем я сам  хотел. Но если бы, хоть  это и невозможно, на
планете нашелся бы вдруг  человек, который  мог бы меня научить  большему из
того, что я хотел бы узнать, чем этому учат меня сейчас  мой аэроплан и само
небо, то я в тот же миг отправился бы, чтобы отыскать его. Или ее".
     Темные глаза пристально смотрели на меня.
     "А  тебе  не  кажется, что у тебя есть  ведущий, если ты  действительно
хочешь обо всем этом узнать?"
     "Да, меня ведут. А разве не ведут каждого из  нас? Я всегда чувствовал,
что за мной вроде бы кто-то наблюдает".
     "И ты думаешь, что тебя приведут к учителю, который может помочь тебе".
     "Да, если только этим учителем вдруг не окажусь я сам".
     "Может быть, так оно все и происходит", - сказал он.

     По дороге,  поднимая за собой тучи пыли,  к нам приближался современный
новенький  пикап. Он остановился  у  кромки  поля. Из  него вышел  старик  и
девочка лет десяти. Пыль по-прежнему висела в воздухе, до  того кругом  было
тихо.
     "Катаете пассажиров?" - спросил старик.
     Это поле нашел Дональд Шимода, поэтому я промолчал.
     "Да, сэр", - ответил он с улыбкой. "Хотите прокатиться?"
     "А если  бы вдруг и захотел, вы там,  небось, начнете  в воздухе всякие
выкрутасы  вытворять?" - в его глазах мерцал хитрый огонек, а вдруг мы его и
вправду примем за деревенского простака.
     "Коли пожелаете, непременно, а так - ни к чему нам это".
     "И обойдется это, похоже, в целое состояние".
     "Три  доллара наличными, сэр,  за  девять-десять минут  в  воздухе. Это
выходит по  тридцать три с  третью цента за минуту. И  стоит  того, так  мне
потом почти все говорили, кто рискнул".
     У меня было странное чувство постороннего, когда я сидел и слушал,  как
этот парень рекламировал  полет. Мне  нравилось, что  он говорил без лишнего
нажима.  Я  так  привык  к  тому, как  я  сам  зазываю пассажиров  ("Ребята,
гарантирую, что наверху на десять градусов прохладнее. Подниметесь туда, где
летают  только птички и ангелы! И  все это  лишь за  три доллара. Лишь шесть
полтинников"), что позабыл о том, что это можно делать и иначе.
     В  жизни летчика-скитальца таится некое напряжение. Я привык к нему, но
от этого оно не  исчезло: если пассажиров нет,  то и  есть нечего. А теперь,
когда я сидел в стороне и мой обед  от  исхода беседы не зависел, я мог хоть
разок расслабиться и понаблюдать.
     Девочка стояла в стороне и тоже наблюдала. Светлые волосы, карие глаза,
серьезное лицо. Она была здесь только из-за деда. Она не хотела лететь.
     Гораздо  чаще  все  бывает  наоборот, сгорающие  от  нетерпения дети  и
опасливые  взрослые,  но  профессиональная  необходимость здорово  развивает
способность  чувствовать  такие  вещи, и я  точно  знал, что эта  девочка не
полетела бы с нами, прожди мы ее хоть все лето.
     "Кто из вас, джентльмены?" - спросил старик.
     Шимода налил себе чашку воды.
     "С  вами  полетит  Ричард. У меня  пока  еще обед,  разве что  захотите
подождать".
     "Нет, сэр, я готов лететь. А мы можем пролететь над моей фермой?"
     "Конечно",  -  сказал  я. "Лишь  укажите  направление,  в  котором  вам
хотелось бы отправиться, сэр".  Я выбросил из передней кабины моего  "Флита"
спальный  мешок,  ящик с инструментом и кастрюли,  помог фермеру усесться на
сиденье пассажира и застегнул ремень  безопасности.  Затем я  сел  в  заднюю
кабину и застегнул свой ремень.
     "Дон, крутани, пожалуйста, пропеллер".
     "Давай". Он взял свою чашку с водой и подошел к винту. "Как надо?"
     "Не спеши. Крути медленно. Он сам пойдет прямо из ладони".
     Каждый  раз, когда  кто-нибудь  крутит винт "Флита", получается слишком
резко, и  по  загадочным  причинам двигатель не заводится.  Но  этот  парень
крутил винт абсолютно так как надо, будто занимался этим всю жизнь. Пружинка
стартера щелкнула,  в цилиндре проскочила искра, и старый  мотор завелся тут
же. Дон вернулся к своему самолету, сел и заговорил с девочкой.
     Взревев всеми  своими лошадиными силами,  мой "Флит"  взметнул в воздух
кучу  сена  и поднялся  в  небо,  плавно  набирая  высоту:  30  метров (если
двигатель откажет  сейчас,  мы приземлимся в кукурузе),  150 метров (а  если
сейчас,  то  мы можем  вернуться и  приземлиться  на  этом же свежескошенном
поле...  сейчас  -  чуть  западнее есть  подходящее пастбище), 240 метров  -
перехожу в горизонтальный полет на юго-восток, куда пальцем показывал старый
фермер.
     Через три минуты после взлета мы приблизились к ферме и сделали над ней
круг. Под  нами лежала  усадьба, амбары цвета тлеющих  углей, и дом,  словно
выточенный  из слоновой кости,  стоял посреди  зеленого моря, задний дворик,
где был их огород: там росли салат, помидоры и сладкая кукуруза.
     Старик, сидевший в передней кабине, неотрывно смотрел сквозь проволоки,
скрепляющие крылья моего биплана, на ферму, над которой мы кружили.
     На крыльцо вышла женщина,  одетая в синее платье  с белым  фартуком,  и
помахала  нам  рукой. Старик  помахал в  ответ.  потом  они  еще долго будут
вспоминать, что несмотря  на  такую  высоту  видели  они  друг друга  просто
прекрасно.
     Наконец, он  повернулся  ко  мне  и  кивнул, говоря,  что "уже  хватит,
спасибо, мы можем возвращаться".  Я сделал  большой круг над городом Феррис,
чтобы жители  узнали, что и их могут покатать на самолете,  а затем стал  по
спирали спускаться к нашему полю, чтобы показать им, где все это происходит.
Как только я  коснулся земли,  сделав крутой  вираж  над  кукурузой, самолет
Дональда поднялся  в воздух и сразу  же  повернулся к ферме, над  которой  я
только что побывал.
     Однажды я  участвовал  в  аттракционе, где  летало пять самолетов, и на
мгновенье  ко мне вернулось то самое  чувство  напряженной  работы,  которое
испытываешь, когда один  самолет с пассажирами взмывает ввысь в  тот момент,
когда другой садится. Мы коснулись земли  с небольшим толчком  и, тихо шурша
шинами,  покатились  к  дальнему  концу  скошенного   поля,  вдоль  которого
проходила дорога.
     Я  выключил  двигатель  и  помог  старику,  отстегнувшему  свой  ремень
безопасности, спуститься на землю. Он достал  бумажник из кармана  куртки и,
качая головой, отсчитал положенную сумму.
     "Отличная поездка, сынок".
     "Так точно, сэр. Мы предлагаем лишь первосортный товар".
     "Твой друг, вот уж кто умеет предложить свой товар".
     "Почему же?"
     "Готов поспорить, что ему удалось бы продать снег эскимосам".
     "С чего вы взяли?"
     "Да все из-за девчонки. Надо же! Моя внучка, Сара, летит  на самолете!"
Он  смотрел на кружащий  над фермой биплан, который  казался нам серебристой
мошкой. Он говорил  так, как говорил бы хладнокровный  человек, заметив, что
на засохшей березе во дворе вдруг расцвели цветы и появились налитые румяные
яблоки.
     "С  самого  рождения она терпеть  не  может высоты.  Пускается  в крик.
Боится до  ужаса. Сара скорее засунет руку в осинник, чем полезет на дерево.
Не поднимется на  чердак, даже если бы во дворе уже плескался Великий Потоп.
Она творит  чудеса с машинами,  ладит  с животными, но высоту совершенно  не
выносит. И вот тебе на - летит по воздуху".
     Потом он заново просмаковал этот полет, припомнил и другие; он говорил,
что раньше,  много  лет  тому назад,  через  Гейлсберг  и Монмоут  частенько
пролетали  парни на таких же  бипланах как у нас, и каких только штук они не
выделывали.
     Я  смотрел, как  к нам  издалека приближается  аэроплан, становится все
больше и больше, опускается по спирали вниз,  ложась на крыло намного круче,
чем я мог бы  позволить себе, катая девочку, которая боится высоты, скользит
над кукурузой, пролетает над оградой и садится в  поле  сразу на три точки -
что меня просто поразило.  Должно быть Дональд Шимода много полетал на своем
"Трэвэл Эйр", если он умеет его так сажать.
     Самолет  по инерции  катился по  полю  и остановился  точно  около нас,
пропеллер  напоследок пропел "кланк-кланк" и замер. Я внимательно  посмотрел
на него.  Ни единой мошки  не  разбилось о пропеллер, а  в  нем метра  два с
половиной.
     Я поспешил  на  помощь, расстегнул  девочке ремень безопасности, открыл
маленькую дверку передней кабины и показал ей, куда надо наступать, чтобы не
продавить матерчатое крыло.
     "Ну, тебе понравилось?" - спросил я.
     Она как будто и не слышала меня.
     "Дед, я совсем не боялась. Мне не было ни капельки страшно, честно! Наш
дом был совсем как игрушечный,  и мама  мне махала рукой, а  Дон сказал, что
мне было страшно потому, что когда-то я упала  с  высоты и умерла, но теперь
мне уже больше не надо бояться! Дед, я стану летчицей! У меня будет самолет,
я сама буду его чинить,  летать куда захочу, катать пассажиров! Ведь  можно,
правда? Правда, здорово?"
     Глядя на старика, Шимода улыбнулся и пожал плечами.
     "Сара, это он тебе сказал, что ты будешь летчицей?"
     "Нет,  но я  обязательно  буду. Я  уже  и  сейчас  здорово разбираюсь в
моторах, ты же знаешь!"
     "Ну ладно, об этом ты поговоришь со своей матерью. Нам пора домой".
     Они поблагодарили нас, и один зашагал, а другая вприпрыжку пустилась  к
пикапу, они оба изменились после того, что произошло в поле и в небе.
     Подъехали две  машины,  затем  еще  одна,  а  позже,  к  полудню  у нас
собралась целая толпа желающих поглазеть на Феррис с  высоты.  Мы сделали по
двенадцать или тринадцать вылетов, стараясь провести их побыстрее, а затем я
сгонял на заправку в городе, чтобы привезти бензина для моего "Флита". Затем
еще несколько пассажиров, и еще, вот уже вечер, но мы летали без перерыва до
самого захода солнца.
     Во всей этой спешке я забыл спросить о Саре и о том, что ей сказал Дон,
придумал ли он эту историю о смерти, или думал, что так оно и было. Но время
от  времени, пока усаживались  новые пассажиры, я внимательно осматривал его
самолет.  На  нем по-прежнему не было ни  царапинки,  нигде  ни пятнышка  от
масла,  и он явно  умудрялся  в полете  уворачиваться  от  мошкары,  остатки
которой мне приходилось стирать с моего лобового стекла каждый час.
     Когда  мы  прекратили  полеты,  небо  уже  стало фиолетовым.  А  к тому
времени,  когда  я разжег свою жестяную печку,  уложив на  сухие  кукурузные
стебли брикеты древесного угля, совсем стемнело, и сполохи огня отражались в
наших  самолетах, стоявших поблизости,  выхватывая из мрака  окружавшую  нас
золотистую солому.
     Я заглянул в коробку  с припасами.  "На выбор: суп, рагу или макароны в
томатном соусе," - предложил я. "А может хочешь груши или персики? Разогреть
персики?"
     "Все равно", - сказал он мягко. "Что угодно или совсем ничего".
     "Ты что, не проголодался? Денек выдался жаркий!"
     "Да выбор  уж не  больно заманчив.  Давай,  разве что на  худой  конец,
рагу".
     Я  открыл  банку с  рагу  моим  перочинным ножом  -  это  один  из  тех
знаменитых  швейцарских  ножей, которые  во  время  войны  выдавали  военным
летчикам, в  нем куча лезвий и я им очень гордился - проделал  то же самое с
банкой макарон, а потом поставил их на печку.
     Мои  карманы  были  набиты  деньгами... наступал один из самых приятных
моментов. Я вытащил бумажки  и сосчитал, не особо  стараясь  их расправлять.
Всего набралось  147 долларов, и я  начал  считать в уме,  что дается мне  с
великим трудом.
     "Это будет... это  будет... так, четыре и  два  в  уме... сегодня  было
сорок девять  полетов!  Дон, я и "Флит" заработали больше сотни! А ты должно
быть огреб больше двух, ты ведь все больше подвое катал?"
     "Все больше..." - повторил он.
     "Кстати, о том учителе, которого ты ищешь..." - начал он.
     "Я не ищу никакого-такого учителя", - перебил я. "Я считаю денежки. мне
этого хватит на целую неделю, хоть и дождь зарядит, мне не страшно".
     Он посмотрел на меня и улыбнулся. "Когда ты вдоволь накупаешься в своих
деньгах, - сказал он, - не забудь передать мне мое рагу".