Я бежал по улицам, чувствуя себя кем-то вроде ученика Христа. Вода была повсюду, она лилась настоящей рекой. Ощущая на спине божественные крылья, я разбивал острыми носами своих туфель дребезжащие отражения фонарей. Волосы попадали в рот, в глаза, в уши, а лицо перестало различать капли: дождь превратился в огромную птицу со свинцово-махровыми крыльями. Птица обняла меня и несла за собой. Я был не в силах противиться...
Напротив, я чувствовал дикое наслаждение, эйфорию, поднимающую в небеса.Эта гроза, судьбоносная и прекрасная, этот ветер, эти небесные барабаны - всё кричало о новой жизни. Я не глядел под ноги - бежал в абсолютно неизвестном направлении. Дальше, дальше от дома. Дальше, дальше от земли... Пусть хоть на секунду жизнь перестанет быть скучной...
Улицы, переулки, фонари - всё смешалось в единый поток образов. Голова лишилась воспоминаний, я смотрел в пелену дождя абсолютно новыми глазами. Бежал от времени. Час, два или пять минут...? казалось - тысячу лет... После той грозы всё казалось вечным.

И тут - дом. Встал на пути огромный, неестественно пёстрый в этой суматохе холодной воды. Дом будто сказочный, как на гравюре, где каждая деталь прорисованна с потрясающей тонкостью. Флюгера молчали, хотя ветер буйствовал. Фасад украшал мозаичный орнамент, а где-то в глубине, спрятавшись за лепниной и колоннами, темнела пастью дверь подъезда.

Я вошёл в подъезд. Совершенно незаметно для себя пристроился на широком подоконнике. Незаметно снял тяжёлый от воды рюкзак, достал взбухшую от воды тетрадь и принялся жадно писать. Писал охинею, поток сознания сливался с потоком за грязным стеклом. Жадно глотал дождливый воздух и выдыхал его чернилами на бумагу.

- Какой мокрый, - ворвался голос. Женский. Хриплый.
- А? Что? - я продолжал дописывать предложение, не отрывая глаз от бумаги.
- Мокрый говорю. Ты здесь живёшь? - вместе с хриплым голосом струя сигаретного дыма.
Я поднял голову. Передо мной стояла девушка-ребёнок с тёмными волосами, смеющимся носом и сигаретой.
- Нет, я просто вышел погулять, а тут...
она засмеялась:
- Хороши прогулки... Писатель-одиночка?
и, не дав мне ответить, добавила:
- Заходи к нам. У нас таких как ты любят... - с этими словами она схватила своими пухлыми пальчиками мои запястья и потащила меня вверх по широкой лестнице, выше, выше - к чёрной кожаной двери с цифрой 35.

... Я глядел на неё сквозь пелену каких-то чужих, неестественных слёз. Она улыбалась, сжимая душистый до безумия букетик ландышей, перевязанных жёлтой ниточкой. Она не смотрела в мою сторону. Ни разу за эти тысячи тысячи лет она не посмотрела мне в глаза. Казалось, ей было не нужно. Она знала всё заранее. Огромные блестящие глаза изучали трещины на асфальте. Потом она вскинула голову к небу:
- Какое небо огромное, в сравнении с нашей жизнью... - потом рассмеялась.
- Это разве смешно? - изумился я.
- Конечно смешно... Ведь это так искусственно... Я ведь на самом деле так не считаю, а говорю лишь от того только, что так писали классики. Толстой.
- Но небо...
- Что небо? Я приду домой, открою пачку кефира, заберусь на подоконник с ногами, буду думать об Артюре... - когда она произносила Его имя, её маленькие губы растягивались в странной довольной улыбке. Несмотря на то, что Он никогда даже не говорил с ней, - и небо будет лишь фоном для моих размышлений. Небо можно свернуть в огромный рулон и запихнуть в зрачок самой маленькой лягушки. А жизнь - нельзя...
- Артюр неудачник. Он.. гениальный... неудачник, - сказал я.
- Да, - и снова странная улыбка, - он ужасный неудачник, он родился им и был им всю жизнь, и будет до самой смерти, именно за это я его и люблю...ведь так трудно БЫТЬ хоть кем-то...

течёт по трубам и каналам в мировые океаны,
оттуда в пропасти, в глаза, и даже в грязные стаканы...

...Всё началось именно с грозы. Гроза разразилась около двух ночи, в тот самый момент,когда я выбрался из ванной и вполз в свою комнату. В этой узкой келье каким-то чудом уместилось два окна, за которыми полыхали необыкновенно частые разряды небесного электричества. Я забрался в кровать и почувствовал её ледяной холод. Сжался подобно птенцу в гнезде но тщетно. Был май. Меня колотило от холода и страха.
Лежал. В голове родилась единственная мысль - моя постель похожа на утробу. Каждый раз, когда я ложился спать, я становился вновь восьмилетним мальчиком. Куда-то исчезали и опыт, и чуть наигранная важность, и громкий хриплый голос... Душа лепетала фальцетом свои желания - спрятаться под крылом птицы-мамы. Но птица-мама давно улетела из гнезда, впрочем, как и из города, из страны, да и из мира. Я глотал слюну, потирая холодными пальцами ледяные колени.
За окнами грохотало так сильно, что сводило суставы.
Всё началось именно с этой грозы.
Я мучался час в попытках закрыть глаза.Это были те самые забавные секунды, имевшие гадкое свойство тянуться вечность. Целый час мой мозг упорно диктовал глупой душе приказы успокоиться и уснуть. Но глаза были сухими. веки - железными.
Всю жизнь я спал как сурок. Сон для меня был не менее важен, чем книги. Но тогда, в этом злополучном мае, он оставил меня. Оставил на тысячу лет.

На часах было три. Я встал. Мне почудилось, что по комнате летает снег. Я подошёл к окну. Это были не капли, а лезвия. Я бы не удивился, увидив, что вода разрезает стёкла на лоскутки.Вспомнились рассаказы каких-то японских писателей о дожде, который длится вечно. Нет.. подумал я... такое бывает лишь в бреду. Каким же был я глупым, не понимая, что этот бред шаровой молнией впорхнул через щель между ставнями в мою комнаут, а оттуда - непосредственно в мою жизнь.

Ты наверное не понимаешь, какой важной была та гроза для меня. Вода неслась по улицам настоящей рекой, небо и змеля поменялись местами. Именно тогда рай в моём сознании слился с адом воедино и ...

Я схватил ручку, тетрадь, первую попавшуюся книгу из огромного шкафа, второпях оделся, накинул пальто и выскочил из квартиры.
Безумец, безумец... Гроза барабанной дробью подгоняла меня. Я нёсся по лестнице, боясь опоздать на дъявольский бал.


Хлопок двери подъезда совпал с грохотом небесных раскатов. Это был не гром. Это спали раз и навсегда оковы со всей моей сущности, обнажённая, моя жизнь вылетела молнией в небо, и, коснувшись туч-наковален, рассыпалась над городом мириадами дождевых капель...

Войдя в комнату, я начал понимать, что ноги больше не держат меня. Вата и песок - вот чем были мои кости. Глаза открывались и закрывались, как створки старых часов с кукушкой.Иногда, будто в фосфорицирующем свечении, из темноты выплывали отдельные фрагменты окружающей меня панорамы. Комната потеряла свои границы, и копашащиеся в ней люди напоминали мои собственные пальцы в час, когда я бессмысленно выводил на чёрно-белых клавишах фортепиано свои больные импровизации.
Все фигуры были одинаковы, столь же идентичны были и их вязкие движения. Завеса плотного сигаретного дыма, смешивающегося с запахами сандала и парфюма, и была той самой лавой, заставлявшей представшие передо мной тени передвигаться неестественно плавно и медленно.
Я вплыл в самую гущу этого тёмного пространства. Каждый из проходивших мимо меня людей оглядывал моё лицо с непонятным даже преувеличенным интересом. Где-то в огромных креслах копошились ещё несколько бесформенных тел. Кто-то курил едкие полынные сигары. Иногда слышался звон бокалов.
Ни одной мысли не было в моей голове. Всё моё существо превращалось в очередную приправу к этому непонятному супу. Я принялся искать место, где можно было бы просто растаять, смешаться с лакричного цвета воздухом, но комната была вся заполнена людьми. Оставались только два окна, квадратными пастями маячащие настолько далеко от меня, что мне казалось, я никогда не доберусь до них. НО кое как, бредя в болоте ног и ковров, я доплыл до подоконника и отодвинул серую штору. Сперва мне в глаза медленно и очень болезненно (как инъекция металла в артерию) влился апельсиново-рыжий свет фонаря. Затем я увидел ЕГО. Он сидел, обхватив руками колени. Он был неожиданно светел после всех этих тёмных фигур. Он взглянул мне прямо в глаза и недовольно скривил красивые губы.
Я оробел

- Меня зовут Артюр. Ведь это вы хотели спросить? - сказал он.
Это было слишком громко... воздух порвался по швам, и через образовавшуюся в нём трещину вытекли все мои мысли и все те восковые фигуры... Остался - апельсиновый свет и ОН.
Именно тогда, в этой темноте, в которую впрыснули дерзкого рыжего света,я впервые полюбил насмерть. Впервые и навсегда.

(с)Адольф Глиттер

Настроение - странное,сил для творчества много.
Музыка - Decoryah "breathing the blue"
Желание - холодной воды с лимоном...
Вопрос - когда? и где?
выражение лица - широко распахнутые глаза и тихая улыбка.
на столе рядом - стоит картина художника Бердслея "голова Иокнаана"
чего жду - жду вечера...
книга - Къеркегор "Наслаждение и Долг"
поэт - Артюр Рембо.
в ближайшие 15 минут - спать?...


Я мог бы быть счастлив, но я - человек. Моя судьба - трагедия.


Лунный Свет на лезвии слезинки,
Режущей мрамор бледной щеки,
Глаза зелёные, как травинки...
Я хочу коснуться твоей руки.
В потоках холодных,в журчащих ручьях
Мне чудится чей-то смех золотой...
Улыбка - мгновенье - детский страх...
Ужели я брежу... брежу весной...


Я писала про то, что упиваюсь одиночеством... НА САМОМ ДЕЛЕ Я НЕНАВИЖУ И
СТРАШУСЬ ОДИНОЧЕСТВА. Я хочу и ищу другой жизни ДРУГОЙ жизни..
Горы в моей голове.
Рыцари в кончиках моих ресниц.
когда я умру - я не стану свободной... я стану СВОБОДОЙ.
солнце светит на дне зрачка...


Мимо за окном трамвай. Такой смешной, такой привычный. Будет совсем
ночь, я налью себе вина и буду снова записывать собственные видения и
мечты.... маленький фонарик, ключ и цепь на стене, чёрно-белые
фотографии актрис начала века.. чёрное фортепиано, серые шторы, витражное зеркало... и бездонное сознание

дождь. майской пеленой? пеленой похожей на плаценту опоясывает губы. затекает под лёгкий газовый платок. мешает двигаться в чужих ботинках. жду - скажете, что любите дождь. и я его люблю. только не в праздник. только не в одиночестве. только не в такое время... нет. явно кто-то всё подстроил специально.
удался ли день? если учесть потернность, миллеровщину, запах китайской кухни - день удался на славу. или ВО славу одиноким скитаниям. стану ли я хоть когда-нибудь свободной?
осознаю вещи головой,
ясно.
целиком.
а руки - ноги делают вопреки всему...

вот и получается - бреду, улыбаюсь насилу.. кусаю душки очков, солнечных. а солнце-то где? где оно? почему это в день города мы должны прятаться под зонтами??? объясните мне, кто придумывает прогноз для Петербурга? кто придумывает мне настроение? жду - скажете, что я сама и придумываю.. хаха... если бы это было так - улыбка на фотографии была бы ИСКРЕННЕЙ.

сижу в ресторане как барыня!!!

Добавлено через SMS

я помню - прошлое. какой была год назад. таскалась по грязным чердакам с грязными людьми. сейчас - нашла полынь в пачке и буду настаивать дешёвый абсент Hypno.
хочу вырвать из толпы взглядом любого, кто сможет доказать - он чувствует и дышит.
хочу схватить за руку человека с горячим сердцем.
завтра - безумная, с гигантскими глазами, побегу смотреть салют, побегу глядеть во все стороны света
сейчас вышла на улицу. во мне что-то перевернулось. там тают фонари как зефир.
господи люди у вас не хватает времени на чувства?
не смешите
не плюйте в меня.
я = голые чувства
я Нерв
мне нужны новые горизонты. откройте форточку в этом лифте
у меня клаустрофобия.
помогите спасите
это клетка для насекомого.
помогите
спасите
а лучше -
идите заниматься СВОИМИ ДЕЛАМИ,


я хочу.. нет, мечтаю, сжечь свою жизнь. прожить её как бродяга, сгореть кометой, мечтаю о "гениально выкинутой жизни", о жизни героев моих мыслей. я мечтаю о том, чтобы реальность - эта пожирающая себя черепаха - навсегда влезла в свой панцирь.

скалы
они такие рыжие,как гончие собаки. вздымаются аж до самого неба и оттуда закругляются как ногти. снова врастают в землю.
я пью и с кажддым глотком веселей.
скалы висят на леске и танцуют - опляля, стоит перевернуться вверх тормашками, как они уже под столом.
семь цифр как каббала
а потом я стою на красной равнине вымощенной красным песком и поливаю красные деревья красной водой.
молчу.
это немыслимо
это катастрофически прекрасно
это катастрофически немыслимо прекрасно
неет...
это невозможно
всё в одной маленькой черепной коробке.
всё такое..............
маленькое
в огромной коробке.
игрушки. мягкие слоники-зайчики.
о. ваши мозги сейчас я перееду своим игрушечным поездом.
мне ничего не стоит.
ведь мне весело.
я стою в круге из пяти вулканов
каждый и з которых состоит из пяти вулканов, каждый
из которых...
и я танцую и пою молча.
не открывая рта.
и в центре всего - гигантская качель, на ней качается мир
и время
они лишь на моей ладони
где скромность? - выкинута
я хочу страсти
верни мне те дни
не можешь?
тогда мы с тобою обречены
на моральную мастурбацию.

если бы..могла только вытащить тебя
из твоих жёлтых с чёрным страниц
я бы сделала тебя Цезарем а себя...
..а себя Македонским.
и мы бы пошли по горам и рекам.
и только Рембо не склонил бы своей кудрявой головы
перед нами
он налил бы нам по стакану...
и мы бы целовали его нежные пальцы.

зачем люди сажают цветы? где лучшие в мире газоны? нет лучшей почвы для цветов, чем человеческая плоть.



меня угнетает то, какой тяжёлой кажется голова. какими живыми притворяются силуеты портовых кранов. как неохотно мысли обращаются в слова. куда-то делась привычная лёгкость. у меня есть своя жизнь. и вправду, у меня есть СВОЯ жизнь. я отправлюсь пить вино в комнату, может быть, позвоню кому-то. с кем не говорила давно.
какой огромный колодец там внутри. какой он непонятный. а на дне растёт огромная лилия посаженная кое-кем, растёт, как у сент-экзюпери, прихорашивается. она забирает по крупице моих слов и чувств для того только, чтобы её лунные лепестки были нежны и прекрасны.
о, как мягка и податлива плоть человека... она вростает своими корнями прямо в сердце.

осталось только любоватсья.

какой колодец глядит на меня из ваших душ. едва ли моя достойна отражаться в воде ваших колодцев... но я плюю в вашу воду, заранее зная, чтоникогда я не отопью и глотка.

я осознаю силу крови, которая бежит во мне, и это не какая-то книжная пыль.
это кровь жизни, женщины, горячего мяса, кровь, которую ничем не унять, кровь-кислота, кровь-щёлочь, ковь, разъедающая сознание. едва ли...

если бы вечность не была вычищена
вашими пальцами холёными как шёлк,
может, тогда бы хоть один мужчина
щетину потёр и не вышел бы в полк.
может, почёсывая черепушку,
чёрствый морщинистый старичок
не заряжал бы чугунную пушку,
а бабу бы щупал за пухлый бочок.
может, тогда бы, на кладбищах-чащах
частых крестов стал бы реже начёс,
и развесёлый веснусчатый мальчик
маме бы горсточку счастья принёс.

"ЭТО НЕ ЧАСЫ, - ТИХО СКАЗАЛ ОН, - ЭТО БЬЁТСЯ МОЁ ЖЕЛЕЗНОЕ СЕРДЦЕ"...























а всё-таки от слёз с утра глаза не открываются, а веки липнут одно к другому.

нечего писать. глаза как будто сшили
толстыми нитками. заклеяли рот.
хоть бы глазами говорить научили,
а то - сидишь... молчишь, как урод...
мне скучно и на-до-е-ло
ааааааааааааааааа
всё тридцать раз.
ничего не понимаю.
атас!!!!
бред
чушь
ноу коментс.рисунок мой

оказалось, у нас с ним общее - сидеть под горячей водой.. трогательно..
спросил, не бредил ли,к огда услышал в трубке мой голос... забавный... конечно бредил, и я бредила, потому что вся любовь наша - безумный бред...



Иногда, просыпаясь, идёшь в ванную, ещё тёплая от сна, бледная, боишься сама себя, садишься на холодный край, ноги опускаешь - под струю жгучей воды и сидишь... Порой, полчаса сидишь, порой час. Но неизменно то осознание, что ты будто приросла к этому куску фаянса. Или, даже не приросла, а - что куда стршнее - выросла отсюда, как растение - взросла на неплодородной почве ванны.
Сидишь, не можешь никак встать. Может, от того, что незачем и некуда, а может, наоборот, слишком много куда бежать надо. Сидишь, и ноги - ужасные ноги, которые ненавидишь - начинают розоветь, точь-в-точь как кусок поросячей туши.От этого больно и - всё равно... Вены на ногах вздуваются, а волосы - ужасные волосы, которые ненавидишь, - чернеют и кажутся ещё отвратительнее.
О, вены на руках - совсем не то, что на ногах. Первые миллионы раз воспеты всеми способами, которыми только можно воспевать, вторые - те, от котороых мечтают избавиться, мечтают, чтобы их не было видно.Первые голубеют на белой коже, и это - красиво ?!Вторые стесняют, заставляют прятать ноги, вторые - клеймо. и ты сидишь и плюёшься в ванную, видишь струю воды, которая долбит краснеющие ступни. Ты не можешь ничего с этим сделать и не хочешь. Не будешь.
Мысли в такие моменты совершенно исчезают. Жалкое создание, подставившее коленки под горячую воду. Но отчего-то кажешься себе САМОй умной. Это оттого только, что в существование остальных просто не верится.

В комнате остывает постель. Сидишь и ждёшь события, способного заставить тебя встать и выйти из ванной комнаты. Но ничего не случается: изучаешь по-прежнему узор на кафельной плитке, читаешь этикетку шампуня. На немецком. Не знаешь немецкого, поэтому видишь только буквы. Догадываться о смысле и не пытаешься.
Пятки чувствуют шершавую поверхность ванны. Свет кажется чересчур жёлтым. на зеркале - нарост пара. Глядишь на бельё, болтающееся на верёвках, и кажется - точно так же и ты болтаешься по жизни. Сохнешь без... ...и ты думаешь о нём. О горячем теле, раскрытых губах, медовом запахе... внизу живота чувствуешь дрожь... ОО... и тогда, бывает, не выдерживаешь и срываешь бельё в воду. Топчешь ногами. Всё вокруг кажется начинает запотевать.
В такие утра ощущаешь себя тоскливо-тоскливо, безудержно одиноко. Гладишь плечи, скрестив руки, будто ёжишься... Нет, не холодно... Пытаешься обнять себя... вместо него... Смотришь на грудь, не понимая, от чего она такая маленькая...и одновременно думаешь - красивая...мокрая...
если бы человеческий мозг в такие моменты можно было бы сфотографировать - снимок похож был бы на белое безмолвие.а вцентре - чёрная фигурка с пшеничными волосами - и - тоска...

ты дай мне лишь один обет -
не верности, не чести,
обет хранить тот сладкий бред,
когда с тобою вместе.

Лист когда был молодой переписывался с Глинкой. Тогда это было модно переписываться с кем-нибудь. Он переписывался с Глинкой, потому что Глинка был русский. А Листа всегда привлекали русские люди. Ему было интересно ставить над ними опыты - типа правда ли то, что русские пьют водку вёдрами.
Когда Лист стал переписываться с Глинкой, Глинка тоже был ещё молодой и только-только вощёл в знаменитую "Могучую кучку". Да-да, ту самую, где впоследствии Грига прозвали "Эдвард - руки-ножницы." В то время могучая кучка считалась центром музыкального мира. Каждый мечтал туда попасть. Но никому не удавалось. Всё из-за Мусоргского. На самом деле его настоящая фамилия была Моргский. Но это его устраивало только пока он был готом, а потом ему надоело. И он решил стать Мусоргским. Так вот, Мусоргский всех чистил. Пускал только избранных. Могучую кучку можно по праву называть первой в мире школой Нео.
Глинка попал туда по блату. Его мама была любовницей Мусоргского. И Римского-Корсакова. И Бородина. (двое последних кстати тоже входили в Могучую Кучку.)Поэтому троегласным решением Глинка был принят и утверждён как почётнейший член.
Так вот. Глинка стал переписываться с Листом. Это была инициатива Листа. Лист очень хотел узнать, сколько там пьют в России, но думал, что с первого письма некорректно задавать столь интимный вопрос. Поэтому к тому моменту, как Лист "созрел", они с Глинкой переписывались уже 2 года и стали закадычными друзьями. Лист наокнец-то спросил Глинку, сколько он пьёт, но Глинка ни разу в жизни не пил : он был очень порядочный. Но ему было так стыдно перед товарищем, что он взял и выдул залпом ведро водки.

После этого Глинка не писал Листу целую неделю... ему было не доползти до секретера... А после он описал другу свои злоключения. Лист был в восторге и попросил описать что-нибудь ещё.
Глинка не выдержал и выпил ещё ведро водки. На этот раз оправиля чуть быстрее. Написал Листу. Лист просто был вне себя от счастья.
Тогда Глинка стал пить каждый день... а вперерывах он писал музыку... писать Листу у него не хватало сил....
(Скажу вам по секрету, что именно Лист и способствовал тому, что Глинка научился писать музыку. Вообще=-то Глинка умел писать только одну ноту - соль. Но после частых попоек нота соль у него растекалась по всему нотному стану и автоматически превращалась в другие ноты а так же в трезвучия и триоли. Из клякс выходили вполне сносные диезы, бемоли и бекары. А когда он пытался расписаться, получались скрипичный или басовый ключ... Размеры же - две четверти, три четверти или четыре четверти - варьировались от того на сколько он бодяжил водку (на пополам, 3 к 1 или чистоганом...))
Итак, Глинка перестал писать Листу и Лист разволновался. Он стал посылать письма Глинке в огромном количестве уже не зная что и думать. На счастье Мусоргский, который тоже не пил, постоянно бывал у Глинки дабы поддерживать его в более-менее сносной форме. Мусоргский решил ответить Листу, чтобы его успокоить. ГЛУПЫЙ - ГЛУПЫЙ БЕЛЫЙ ЧЕЛОВЕК! Это была роковая ошибка его жизни, решившая всю судьбу русских композиторов.
Мусоргский увлёкся перепиской с Листом. Но мы-то знаем, какова была истинная цель этого акта. Лист спросил у Мусоргского сколько тот пьёт, и Мусогский был поставлен в тупик. Ему пришлось в этот же день выпить десять бутыолок коньяка. Чтобы не было стыдно перед товарищем. После этого он упал на пол, прямо рядом с Глинкой, и не вставал оттуда ещё неделю. Когда встал - пришлось опять писать Листу. Лист снова был счастлив. Спросил опять, сколько на это раз выпил Мусоргский, и Мусоргскому пришлось выпить весь запас самогона глинкиной матушки. Остальное время Мусоргский с Глинкой лежали на полу и писали музыку. Листу опять никто не писал.
Следующим кто пришёл на зов Листа оказался Чайковский. Он был голубой. И в первом же письме он решил пригласить к себе Листа. Лист пообщеал, что приедет, только если ему напишут, что пьют все остальные композиторы.
Композиторы возмущались-возмущались, но что делать! Такова селяви! пришлось пить...
Больше всего пил Бородин. Он пил так много, что не мог встать с одного места. Впрочем, Глинка с Мусоргским тоже не могли.
Когда Лист приехал в могучую кучку, его никто не встретил. только пьяные крики "ой мороз-мороз" прорезали жаркий июльский воздух. Лист прокрасля в дом и увидел в прихожей на полу Глинку, Мусоргского и Бородина, пищущих музыку.Чайковский подпиливал ногти... так, что успел выколоть оба глаза Римскому-Корскакову. Но Римский-Корсаков ничего не заметил и пел...
Лист ужаснулся.
Какие ужасные люди эти русские... Они так много пьют. Как свиньи... - подумал Лист. Он разочаровался в русских. И уехал из России навсегда.

...

глаза слезятся, болиит голова, нет желания больше писать про Листа, нет желания вообше ничего делать.
ни че го.

был ли он, глас печали?
или просто отчаянно чайки кричали?
чёрные шали
песчаные плечи мои укрывали.
плакучие ивы мне завещали
жизнь холоднее стали.
и слёзы шуршали живыми ручьями,
щёк бороздя магистрали.
был ли он? или снился вначале,
когда я по гуще тягучей гадала?
мне отвечали -
"ты будешь крылата",но мне было мало.
я мечтала
о жаре ступней опалённых пылью
и бежала
по всем дорогам меж сказкой и былью -
в чудные чащи
где частые гости в бамбуках таятся
скинув плащик,
я к ним приходила, забыв как бояться..
и целовали
голые плечи уже без шали,
и трепали,
за косы медные увели в дали..
и бросили больно
в пыли у дороги без слова и хлеба,
и видела только
как над головой проплывало - небо.
и небо смеялось -
как я нагая в земле валялась
оно издевалось,
оно чистотою своей похвалялось...
домой плялась
долго, пытаясь выпить все слёзы,
падала в грязь,
с грутью молила все смерчи и грозы:
"возьмите меня!
несите меня за распятые горы!
казните! Огня!
вы видете сами - как яростно горе!
о как мне больно -
была непокорна, теперь - опозорена,
я подневольна!
о, дайте свободы сколько дозволено!"
и грозы молчали
молчало всё - лишь стонали дали:
то был глас печали?
иль просто отчаянно чайки кричали...


я тебя люблю
я тебя люблю
я тебя люблю
люблю
люблю
люблю
люблю

занимаюсь саморекламой...
http://www.li.ru/users/adolf_glitter

заходите

Однажды Лист решил стать готом. Это случилось из-за учеников. Лист понял, что все его ученики стали готами, и ему было очень трудно находить с ними общий язык. А ученики стали готами из-за Кафки. Кафка пил абсент и грузился, был бледен,носил чёрный плащ и трость, имел мрачный взгляд и тоскливый тихий голос. А ещё Кафка изменял Листу с Бахом. Потому что Бах был готом - он умел играть на органе. У Кафки с Бахом был дикий роман. Они вместе ходили на кладбища смотреть на свои могилы. Так. Что это я про Кафку и Баха? Я же про Листа начинала.
Так вот, Лист решил стать готом. Для начала ему нужна была причёска. Не простая, а ГОТИШНАЯ. Такая вот точно как у Эйнштейна. Только чёрная. На самом деле, Эйнштейн был тоже готом: он постоянно грузился. Грузился и говорил на непонятном языке: еравноэмцэквадрат, еравноэмцэквадрат... А главное - это причёска Эйнштейна! Он был первым, кто сделал себе обалденный стильный начёс! Точнее, это не он сделал, а ему сделали, когда им били об стену. Вы об этом ещё не читали, но скоро почитаете! Обещаю! Тьфу чёрт опять сбилась с темы.
Так вот. Лист решил стать готом. Ходить на кладбища, жечь свечи, петь реквием. Точно как Моцарт. Моцарт кстати был самый готичный: ведь он был мёртвый! А что может быть лучше гота? Только мёртвый гот! Моцарт был апогеем готики - к нему вечно приходили какие-то чёрные люди и заказывали музыку! ДА_ДА_ДА! Моцарт был первым готическим диджеем! Однажды к нему пришёл страшный чёрный дядя и велел написать реквием. Вот тогда-то он и написал Реквием. кстати, Моцарт всё содрал с Лакримозы - Тило Вульф уже задолго до Вольфганга Амадеевича сотворил подобную музыку. Но Тило Вульф был глупый - он забыл про авторские права! Поэтому Моцарт и воспользовался замешательством Вульфа. Хахаха... Так... А как же лист?
Лист решил стать готом. Только фамилиё у него было неготишное - что это за гот с фамилией "ЛИСТ"?! Это ж пацЫфист какой-то! Не то что Белинский... Сразу чувствуется - гот! Весь в БЕЛИЛах, мрачный, задумчивый, да ещё и критикует всех подряд. Белинский вообще чудный человек. Так же как и Ленин. Ленин лысый и мёртвый а Белинский - беееелый... И Крупская тоже была готиха - Надежда Константиновна... Надежда ведь как известно умирает. Пусть даже и последней... Ленин Белинский и Крупская всегда тусовались вместе. Любимое место их тусовки был мавзолей... Ничего не придумаешь более готичного. Бабушки - смотрительницы тоже их поддерживали. Они даже выдали им бесплатные абонементы на вход. Только на выход не выдавали. И ещё Крупскую туда не пускали. Ведь на воротах в мавзолей было написано "Оставь Надежду Всяк Сюда Входящий". Поэтому Ленин с Белинским торчали внутри мавзолея, а Крупская снаружи.... да... стоп.... а что же там с Листом? Я про него как-то совсем запамятовала...
Лист решил стать готом... решил стать - и - стал.
Вот и всё.

С детства Лист мечтал чтобы его звали ЭДИК, но его не звали ЭДИК. Его звали - Лист. Поэтому он очень завидовал Григу и пытался всячески его задеть. Он придумал, что раз музыка Грига иногда бывает резкой и агрессивной, то руки у него - ножницы. Бывало не спится Листу, он возьмёт телефон, спрячется под одеяло и звонит Григу. Григ просыпается, берёт трубку, а оттуда только и слышно: "ЭДВАРД - РУКИ_НОЖНИЦЫ! ЭДВАРД - РУКИ-НОЖНИЦЫ!!!"
Григ страшно сердился. Но ничегошеньки не мог сделать. И это так к нему привязлось, что до сих пор в кружке композиторов Могучая Кучка его так и зовут - Григ - Руки - ножницы!