В те дни, когда погода за окнами вызывает желание запахнуть шторы, мистер N. вышагивал по осенним лужам и, казалось, не замечал ливня, который ощутимо ударял по его плечам. Не замечал в том смысле, что он не спешил избавиться от его дружеских похлопываний. Он ненавидел зонты. Он ненавидел их матовый блеск, их чехол, тонкую металлическую ножку, кнопку, спицы. Это, по его мнению, дурацкое изобретение мешало сочувствовать горю осени, которое доводило ее до слез. 

Он был единственный, кто мог понять ее и пожалеть, поддержать. В то время как население его городка пытались сбежать, притвориться, что не имеют к этому ни малейшего отношения и даже не заметили происходящего, сидя дома или прячась в зданиях офисов, в переходах метро, в мелких и больших магазинах, собственных машинах... В этот момент только он не высказывал неприязни, а наоборот, принимал и любил Осень такой, какой она была, давая ей шанс выговориться и разделить с кем-то ее переживания.

И Осень благодарно окутывала его своим терпким воздухом, ласково гладила его ветром по волосам, рассказывая, как трудно ей смириться со своей природой. Как тяжело ей быть проклятьем для горожан. Как тяжело ей оплакивать листву, только что пережившую лучшие летние времена. Гнать темные, давящие тучи по седому небосклону. Как тяжело ей отпускать грехи мира перед Смертью-Зимой. Почему, почему именно ей досталась эта учесть? Ведь она так любит жизнь. Но является самим увяданием.

Все это заставляло ее плакать, завывать ледяным ветром в трубах, моля о прощении, протяжно крича о своей невиновности. Но люди только ругались и отмахивались от Осени, такой надоедливой, унылой и противной для них. Они ежились и кривили свои рты в раздраженной гримасе. Птицы улетали на юг; пожухлые листья и те убегали от объятий ее ветряных рук. И она предавалась глухому страданию, обреченная на одиночество, непонятость и ненужность. 

И тут мистер N. Тот, кто понял ее и... Полюбил. Полюбил вместе с ее роковым предназначением. Он воспевал ее в своих стихах, читая их темными ночами, а Осень только шептала о своих чувствах к нему, стыдливо укрыв лицо оголившимися ветвями. Она специально делала ночи длиннее, чтобы проводить с ним наедине больше времени. Все равно живя своей меланхолией, она была счастлива.

Люди с удивлением замечали перемену в погоде. Чаще светило солнце, правда, холодное. Ветер не сносил палаток и шляп. Дожди не прекратились, но перестали быть ливнями, простреливающими насквозь горожан. 

Ведь теперь это дожди были слезами радости.

Мистер N. тоже был один. На пороге тогда как раз уже стояла она, Осень. Его любимая жена и солнышко-дочь погибли в автокатастрофе в конце августа.  И так резко все, чем он жил, было отобрано у него высшими силами. 

И им ничего не оставалось, как быть вместе. Двум одиночествам. Только они могли понять друг друга в их нескончаемом горе. Осень протискивалась сквозь ребра в пустоты сердца и души мистера N., заполняя их; промывала его открытые раны своими чистыми слезами. Они не расставались ни на секунду, подолгу бродя по пустынным темным аллеям, в заброшенном парке, на набережой пепельной Невы. А вечером, стеснительно румянясь багряцем заката, она шла к нему, проводя с ним бессонные лунные ночи.

Но вот грянули морозы - тяжелые шаги Зимы. Осени пора было уходить. Но как, как ей теперь жить без мистера N.? Как он мог жить без Осени?  Они слились в своем безграничном чувстве, став целым.

И в одну из последних ночей она позвала его с собой. В тот день месяц светил необычайно ярко, и звезды россыпью сокровищ были раскинуты на синем бархате небес. И они шагнули из окна вместе. Осень подхватила мистера N. своим дыханием, и, обнявшись, они взмыли и скрылись под покровом ночи. И это было их высшее счастье.

А на утро выпал снег, укрыв своим белым саваном тусклый мир.