В средние века, и даже в эпоху Возрождения, вплоть до XVIII века, ресницы совершенно не ценились. Женщины, как правило, удаляли ресницы и брови, чтобы подчеркнуть высокий лоб, который считался самой привлекательной частью лица.
Женщины не должны были выставлять свои волосы в общественных местах, а также несколько церковных указов, католическая церковь осудила эту практику как преступление перед Богом и церковью, и грех. Очевидно, включая брови и ресницы.

Об этом же пишут и в wiki в статье про Мону Лизу: в лице Моны Лизы заметны следы моды кватроченто: у неё выбриты брови и волосы на верхушке лба.

О как! Ппц псто.



Петрус Кристус "Портрет девушки". ок. 1470.

А у меня тут всяческие события , размышлизмы и
прочая ерунда.
Закончила ремонт. Все класс и супер.
Никаких нервов, метаний, разрухи. Занимались этим два
литовских парня, немногословные и улыбчивые.
Теперь я имею роскошный деревянный пол, покрытый
незаметным лаком и новые окна, тоже из дерева.
Здесь нет даже такого понятия, как пресловутый евроремонт,
ценится не пластик и ламинат, а именно все настоящее,натуральное.
Может быть где-то за городом, в новостройках. Или в офисах и больницах.
Короче говоря, красота. Но я впрочем, не об этом.
С ремонтом я сталкивалась дважды. Некоторые женщины сами умеют
его делать. И обои и с шуруповертом и всякое-такое. Уважаю.
Я -не умею. И всегда это делали специальные люди. Строители.
Лондонский ремонтик-быстро, без потерь, халтуры, хамства и
вымогательства. Платила я опять же, не рабочим лично, а там, где
оформила заказ. Приносила парням то яблочный пирог, то супчик,
они краснели, отказывались. Они даже чайником моим не пользовались.
Все с собой. Термос, бутерброды. 5 лет работают в Англии и ни разу не
были дома. Говорят, смысла нет. Копят на большой дом и хорошую машину.
Вспоминаю Москву. Как-то сижу я вечером на даче, читаю. Вдруг слышу,
во двор заезжает машина, голоса, шум, стук в дверь. Какие-то люди с котомками,
рюкзаками. Мне показалось, что их очень много. И говорят;
-Здрассьте. Мы приехали из Беларуси и будем строить и переделывать вашу дачу.
Куда положить наши продукты? Где наша комната и дайте чайник.
Сложили много сала в морозилку, забрали чайник и полезли на второй этаж.
Я в панике Предателю звоню. (Они сказали, что с ним договаривались).
-Что это все значит?! Что мне делать вообще?
А Предатель, в муку пьяный, отвечает:
-Прогони их немедленно!!! Не помню я ничего!!
Я,конечно, никого не прогнала. Утром они начали что-то размечать, копать
и рушить. Предатель вспомнил и примчался. В общем, я с ними подружилась.
Самый старший, пожилой дядька. Все звали его Яколич. Или Яковлич.
Так и не узнала его имени. Самый молодой-Сирожа. И еще трое.
Все пили. Вечером, после работы парились без спросу в бане, потом ужин,
который я им говила, между прочим. Как и обед. Ужин с водкой.
Вставали поздно, похмелялись, ели сало. Предатель самоустранился,
приезжал редко. На Ивана Купалу они отпросились домой, на 3 дня.
Приехали через 2 недели. Пьяные. Получили деньги и исчезли бесшумно
однажды утром, без спасибо. Сруб построили вкривь и вкось, захламили
2-й этаж и баню до безобразия. Сломали водный пылесос для бассейна.
И второй ремонт-это уже украинские хлопцы.
Хочу сказать, что я ни в коем случае, не хочу обидеть моих читателей
из Украины или Беларуси. Я пишу случаи из моей жизни и это правда.
На их месте могли бы быть и русские и какие угодно. У всех "наших"
менталитет один и тот же.
Значит, украинцы, те что-то делали и тоже плохо и тоже бухали.
Они Сашкины земляки, и все уже сильно спитые, хоть и молодые.
После их отъезда, пропало все, что плохо лежало. Еще мамин кухонный
комбайн Tefal, дорогая посуда, мои вещи-джинсы, майки, обувь.
Где были мои глаза? Куда я смотрела? Балда.
Один остался, синеглазый красавчеГ Вова. Ресницы, как у девочки,
высокий, тонкий, сильный. Я смотрела на него открыв рот. Ну говорю же-
редкий красавчеГ. И неглупый. Но алкоголик. Договорились, что он мне
городскую квартиру отремонтирует. Я ему и аванс дала. Даже.
Он говорил мне:
-Я так тэбэ люблю. Я всэ для тэбе зроблю.
Тильки мени надо домой. На 3 дня.
И укатил. Потом я звоню ему, отвечает какая-то тетка, ой я не могу!!!!!
Специально перевела в гугле, чтобы звучало именно так, как она сказала.
На украинском.
-Це не його телефон. Він свій втратив давно. Яка Жанна? Що? А?
Ремонт? Та який ремонт, він п'є день і ніч, жінку побив, а я її мати.
Тепер не знаю, де він. Бігає по селі, горілку шукає. Не дзвоніть мені.
Вот и все. Плакали мои денежки. И симпатии.
ИнтеллиГЭтная девушко я.
Вот скажите мне, дорогие, наших людей можно как-то изменить?
Или все от нищеты и безысходности? В больших городах как-то выживают,
держутся на плаву, а в глухих селах, неважно русские они, украинские,
безнадежно все.
И еще. Бегала я тут с одной знакомой по магазинам. Пару дней назад.
Именно бегала. Она заполошная такая, торопыжка, и у меня времени мало,
гости приедут в пять. Накупили вещей на осень, получилось много, все складывали
в один мешок. Именно мешок скорее, чем большой пакет.
И сапоги, и кофты-худи и джинсы и все-все-все!! Примерно, на 300-400 £.
И бегом в ресторан, перекусить. А заполошной Мери, позвонили и она умчалась.
Сказала, вещи заберет завтра. Я с этим мешком..Блин!!! С продуктами.
Но приехала домой. Каким-то образом. И позно вечером обнаружила, что
мешка со шмотками нету! И что делать?! Где я его забыла? В такси? В ресторане?
Я и ресторан этот помнила смутно. Точнее, название вообще вылетело из головы,
и местоположение приблизительно. На следующий день, поехала туда, и нашла
все-таки. Только вошла, все как заорут!!!!
- Ms.!! You left yesterday things!! И вручили мне злополучный мешок.
Вот мне интересно, в Москве бы мне вернули все это, да еще на следующий день?!
Может и вернули бы. Но скорее всего....не наша смена была...приходите через 3 дня..
А все почему? От бедности. В Англии любой может купить себе нормальную одежду.
Кроме бомжей. Впрочем, она им и не нужна.
Я написала это, не для того, чтобы жаловаться, ныть и осуждать.
Так просто. Житие мое. И размышления.
Зы. Немного очень личного,если интересно.
Мой Томик хороший. Но авансов я ему не раздаю. Думаю, это сейчас ты такой.
Мимими!!! Мимими! А потом что? Подождем лучше.

Пока есть море

Пока есть море, волнуют его русалки, плетут на русалок сети.
Заходят гораздо дальше, чем надо, под рваными парусами мои соседи.
Идёт охота, плывёт охота, беснуется синее море и бьют хвостами
Дельфины, которым осталось не больше года, чтоб выжить и стать китами.
А мне тревожно, я вырос, и вроде бы самое время вставать к штурвалу,
Ловить русалок, подвешивать их на реи, чтоб море не штормовало.
Вздымаются волны, кусают борта, похоже, что пишут эпиграф для хроник ада.
Удача! Удача! Усталым сетям достается та, которую им и надо.
Вода затихает послушно, как только её дорогое дитя у неё отнимут.
По капле отчаянно рвётся морская солёная тонкая пуповина.
Расходятся тучи, над палубой реют проклятья извечно голодных чаек.
Русалке швыряют платье как дань уважения суше, к которой нельзя причалить
С русалкой - по правилам моря. Она же такой нереальной тоской красива.
"Скажи своё имя," - я даже сначала не понял, что это она спросила -
"Ты хочешь здоровья, везения, славы, денег? Скажи своё имя - и ты заживёшь иначе".
Но имени не было, видимо, мне от рожденья забыли его назначить.

(с) Юшина Яна

Внимательно выслушала ЕЁ и Его. А случилось вот что.
Они встретились в Москве, вечером, нереально жарким вечером,
возле метро. И оба сомневались целый год и оба чувствовали,
что ничего из этого не выйдет. И даже эта удушающая жара и нависшая
над городом страшная, как перед концом света, гроза, все говорило им-нет.
Она пошла на эту встречу не наряжаясь и не прихорашиваясь, такая, как есть.
Розовая тончайшая блузка-распашонка, шортики и белые сланцы.
И большие зеленые очки от Chanel, так ей было проще и легче на душе,почему-то.
Да, и только духи, любимые духи, которые всем кружили голову всегда.
Он оказался совсем не таким, как был на фото. Ниже ростом, старше.
Внимательные, умные глаза, одет в белое. Зачем-то обнялись .
И в кафе, где они сидели потом, все мешало им . Поговорить по душам,
или даже тему найти для общения. Оглушительная музыка, которая именно в
этот день там появилась. А раньше не было. И двое пьяных мужиков, орущих
под эту самую музыку, причем чуть позже они еще и плясали, вколачивая в пол каблуки
ботинок. Ну вот она смотрит, как он с аппетитом есть теплый салат из баранины,
запивая пивом, смотрит. Она пьет итальянское игристое и курит . Ждет.
Может быть утихнет музыка, может наконец начнется ливень и станет легко и свежо.
Может быть, он станет смотреть на нее внимательно, услышит и увидит.
Болела голова. ОН не увидел ЕЁ. Она была ему неинтересна и не нужна.
Он говорил только о своей несчастной истории любви с молодой женой, ради
которой ушел когда-то из семьи, а потом она уже бросила его. Он жил только
воспоминаниями, страдал, рассказывая, он жил прошлым и последствиями этого прошлого.
Женщина напротив была для него просто бесполым слушателем.
Она была красива и умна, но не молода. Вот что. Она не была молода.
Он же был набоковским Гумбертом Гумбертом, с той разницей, что Гумберт был
болен, пережив в детстве смерть подружки-ребенка. Аннабель.
"Не было бы у меня Аннабель, не было бы потом и Лолиты.
Образ умершей девушки-девочки, остался жить во мне навсегда."
И все это , не что иное, как душевная болезнь неизлечимая
Наш герой, стал Гумбетром позже, в весьма зрелом возрасте, когда что-такое
происходит с мужчинами и невозможно этому противостоять.
Он говорил мне как-то:
-Женшина пахнет женщиной только до сорока лет.
Думаю, он лукавил. 25-вот его любимый возраст.
И он живет мечтами вернуться в молодость, сухой и поджарый, еще сильный
в свои 73, и все загорает, бегает, плавает, не желая и противясь изо всех сил,
законам природы. А природу не обманешь. Она тебя обманет, ты ее никогда.
В данном случае, получилось так, что у метро он все же ждал Лолиту,
а пришла Шарлотта Гейз, мамаша Гейзиха.
Той женщине, с которой он встретился, от него ничего не было нужно.
Она лишь хотела, чтобы он увидел её. Красивые , какие-то необыкновенные
руки-крылья, тонкие щиколотки, красивый яркий рот.Увидел ясный ум и легкую
грусть во все ее облике. И тогда, может быть... Ведь оба одиноки..Но, нет.
Они простились как-то наспех, торопливо, как бы стараясь поскорее закончить
эту бессмыслицу. Ей казалось потом, что её уничтожили, растоптали в этот
предгрозовой черно-синий невозможный вечер. Как никогда раньше, она
вдруг ощутила и свой возраст и эту никому ненужность.
И никто не виноват. Они оба обречены искать черную кошку в темной комнате.
Которой, как известно, в этой комнате, нет.
Он умрет, ожидая встречи с Лолитой, последней любовью, с надеждой на счастье,
она будет жить одна, или искать идеального мужчину своей жизни.
А мог ли быть счастливый конец ? Возможно. Только у кого? С кем это было?
С кем и где это бывает?
Жизнь-это великая иллюзия. Так. Да. Видимо,так.

И фото героини рассказа. Это Женя, родная сестра моей мамы. Сейчас, правда, волосы у нее светлее
и короткая стильная стрижка. Здесь она с любимым сыном. Он умер 13 лет назад.



Занавес,Господа. Всех люблю. Ваша Жанка.

все надоело и обрыдло. абырвалг.

В сентябре, как обычно, у Греты начинатеся ломка.
В гости к Грете приходят осенние демоны. Становится слишком тонкой
грань реальности, почти стирается.
Грета нашаривает под матрасом медную проволоку,
усмиряет скачущий пульс в висках,
отпирает со скрипом пыльный череп-чердак,
и остервенело начинает искать...

В голове у Греты беспорядок, кавардак,
она переворачивает кучу всего вокруг:
вот замусоленная книжка сэлинджера, билеты на мулен руж, ржавый нож для разделки мяса, мазь
от ожогов, пузатый божок, кожаная плеть, старая зубная щетка, медвежонок
тедди без задних лап, зеленая лампа, коробок плана, большие солнечные очки, корочка
плесневелая хлеба, фиолетовые чулки, кусочек летнего неба,
пчелка на нитке, обломок нимба,
крыло бабочки в янтаре, отсыревший патрон, фарфоровая чашка без ручки,
жабья шкурка, джокер, засушенные фиалки, немного нежности с истекшим сроком годности,
жасмин и мышьяк, фальшивые ресницы, пара мертвых младенцев-близнецов,
три сломанных куклы и старый патефон, флакон чернил, резиновые перчатки, страпон,
порванное фото Ди, склеенное скотчем, табличка "Amantes amentes", потертый серебряный крестик,
полуистлевшее бальное платье, пуанты и четыре клетчатые тетради, перевязанные алой лентой,
ментоловые пастилки, горсть трамала, бутыль неиспользованных слез, потрепанный постер
бэтти пэйдж, бэйджик "Фея", портрет дориана грея,
что-то розовое, бутылка абсента, и среди всего этого,

сразу за сувернирным гробом из кедра и снежным сугробом

Наконец-то!!
Грета находит!
коричневую коробку квадратную, слегка мятую, то ли с коричным запахом, то ли - с мятным.

Грета спешит в предвкушении и руками дрожащими открывает волшебный ящичек, хватает конфету, кладет в рот, одну за одной, подряд...

У Греты туманится взгляд,
она бессмысленно улыбается, -
демоны отступают, страх сдувается,
как лопнувший шарик, со свистом...

Грета открывает себе ребра и веселится.

Ведь внутри у Греты теперь - малиновое желе,
а сердце у Греты - из зефира, в глазницах ее - монпасье,
в легких - халва, в яичниках - "птичье молоко".

Грете больше не страшно. Грете теперь легко.

В голове - шоколадка, сладкая вата в матке,
позвоночник ее - из "тянучек", эклеры-ручки, волосы из безе,
язык-леденец, рот-карамель, и бедра ее - крем-брюле...

А кровь у Греты - варенье, варенье, варенье

везде. (с) resetkom

Нет у меня имени... оно потерялось в дороге из Престона в Челси...
Может его нашёл кто-то чужой и теперь носит...
С тех пор и варежки на шнурочках... что б так же вдруг не исчезли. -
Когда я без варежек, везде наступает осень,
Да, я ходил с деревянным мечом на тигра...
Это было смешно... Видишь шрамы?
Но ты прав, - не для меня эти игры...
Пусть живут... согласись, - в них присутствует некий шарм...
А любимая моя - эквилибристка... идёт сейчас по трапеции...
Я за неё боюсь... она без страховки выполняет смертельный номер...
Слышешь как стало тихо? Ей не на что там опереться...
...Говорят, у неё от притяжения земного абсолютная автономия...
И если упадёт, то не вниз полетит, а вверх... (словно кто-то дёрнул верёвочку)...
Но, и падая вверх, можно разбиться... о звёзды...
Она влюблена не в меня... в отважного дрессировщика...
Когда она выполняет свой номер, мне не хватает воздуха...

...Посмотрю в зеркало, вижу - пряди под разноцветною кепкою поседели...
Над огромною бабочкой нечёткий овал лица...
Знаешь, стал забывать, как я выгляжу на самом деле...
Когда я смываю грим, он не смывается...

(с) Анатолий Гринвальд

Isle fo bi zeeee yuyuyuyu
Tudu that that that that
Isle fo bi zeeee yuyuyu
lal la alalalala
Isle bi zeeee fo th ..
tudududududtata

Пишу быстро-быстро, потому что убегаю-улетаю-исчезаю!!
Дела, видит ли. Значит, в 2-словах, дорогие любимые.
С курортом не вышло, именно потому, что это я. Растяпа, блин!!!
Опоздала на неделю и Т. уехал без меня. Расстроенный. Мы ведь
дожны были провести вместе 12 дней. Я съездила все же в Истборн,
но на пятницу, субботу и воскресенье. И жили мы в разных отелях.
Сейчас сезон и соваться туда бессмысленно. Город чудный,
самый солнечный в Англии. Его называют "капкан для солнца".
Пальмы растут. Вообще-то он в полутора часах езды от Лондона.
Так-то. ПАЛЬМЫ! Отдыхают британцы. Курорт очень чопорный
и очень, я бы сказала, английский. Но что толку. Теперь уж на следующий
год. Хотя загадывать на год вперед-это глупо, как минимум.
Работать не хочу и посещают мысли все бросить и только учиться.
НО. Это вряд ли.

Что надо делать, когда умирать пора,
Чем бы заняться в несущийся мимо год?..

Дженни вчера услышала снег в горах.
Снег ей сказал, что скоро она умрет.
Дженни прислушалась - это поет река, Дженни смотрела - о том говорят цветы. Год, только год - котенок в ее руках, куцый огрызок дороги до темноты. Кажется, долго и весело - целый год, можно так много сразу всего успеть!
Дженни, не видя тропки, домой идет,
И вместе с нею к дому шагает смерть.

Дженни сидит и думает: как же так? Ей ведь не сто и даже не пятьдесят. Ей так хотелось жить, завести кота, к морю поехать теплому, встретить взгляд. Дженни видала горы, снега и льды, и амариллисов тонкий весенний цвет. Ей бы однажды дотронуться до звезды. Ей бы однажды в мире оставить след.
Падают слезы на светлый льняной подол, пальцы сцепились и руки слегка дрожат.
К вечеру Дженни думает: "Да, не сто", - сумку берет и выходит в свой старый сад.

Вьется дорога, в закатной поет дали, горы в туман закутались, словно в дым.
Дженни идет, ботинки ее в пыли. Смерть наступает сразу в ее следы.

Майское утро запуталось в волосах, плещет вода у причала, качает рыб; лодки, едва распустившие паруса, кажутся Дженни яркими, как костры. Лодки уходят в сочную бирюзу, мачты болтаются, доски вовсю скрипят. Дженни их видит - "Быструю", "Стрекозу"... На "Безграничной" Дженни встречает взгляд.
Летние ночи полны грандиозных звезд, жаркого воздуха, крепко сплетенных рук. Дженни и Ричард смотрят на Млечный Мост, Дженни и Ричард исследуют каждый звук. На "Безграничной" ткани везут опять, пахнет из трюма корица, тимьян и тмин. Волны во время отлива несутся вспять, и города встают чередой картин. К осени Дженни знает их башни все, знает их улицы, лица и голоса, Дженни не скучно больше совсем-совсем, Дженни внимательно людям глядит в глаза. Дженни узнала запах библиотек, вкус леденцов лакричных, кофейный дух, ночью она улыбается темноте и не желает помнить свою беду. Шхуна везет поэта - посланца рифм, Дженни робеет, но все же вступает в спор, и "Безграничная" ловко обходит риф, и до утра продолжается разговор; утром поэт, сошедший в своем порту, Дженни дает начало одной строки.
Осень наводит яркую красоту.
Дженни, стесняясь, пишет свои стихи.

Смерть, наклонившись, смотрит через плечо - строчки бегут, болезные, вкривь и вкось.

Солнце уже не плавится горячо, и безмятежно приходит холодный гость.
Зимние дни - не чета молодой листве, но и под их вуалью тепло вдвоем. Дженни и Ричард варят себе глинтвейн, греют ладони над жарким живым огнем. Колкие льды бьют в подножья усталых скал, год повернул, но светлее и дольше дни, и в феврале небо звонкое, как бокал, воздух прозрачен, словно лесной родник. Дженни несет безжалостно смена дней, солнце пригрело плечи, растаял лед.
Смерть обещала в мае прийти за ней. Дженни об этом помнит. И смерть придет.

Майское утро запуталось в волосах, Ричард все спит, но у Дженни теперь дела: что б ни случилось, поздно ее спасать, надо, чтоб смерть и Ричарда не взяла. Значит, забрать стихи и подвеску - ту, что подарил ей Ричард еще зимой. Если шагать в последнюю темноту, Дженни решает преданно быть собой. Нежно целует Ричарда. Со скалы смотрит на шхуну долгий последний раз...
Крылья небесные радостны и светлы, травы сплетаются в косы удачных фраз. Дженни летит по тропинке живым лучом. Вот и ущелье - мрамор, слюда, гранит.

Смерть, что весь год маячила за плечом, вышла и молча напротив теперь стоит.

Дженни стоит и думает: я пришла. Ну, забирай меня, всю, что есть теперь. Я двадцать лет для чего-то себе жила, а в двадцать первый открыла другую дверь. И у меня накопился бесценный клад - с ним мне не страшно в темную тишину. Ну же, смотри, сама я к тебе пришла. Только бы Ричард мог без меня уснуть...

Волосы смерти колышутся на ветру. Смерть улыбнулась впервые за много лет.

Дженни ей шепчет: "Правда, что я умру?"
"Нет, - говорит ей смерть, - вот теперь уж - нет".

Полянская Наталья (с)

И он говорит ей: «С чего мне начать, ответь, - я куплю нам хлеба, сниму нам клеть, не бросай меня одного взрослеть, это хуже ада. Я играю блюз и ношу серьгу, я не знаю, что для тебя смогу, но мне гнусно быть у тебя в долгу, да и ты не рада».

Говорит ей: «Я никого не звал, у меня есть сцена и есть вокзал, но теперь я видел и осязал самый свет, похоже. У меня в гитарном чехле пятак, я не сплю без приступов и атак, а ты поглядишь на меня вот так, и вскипает кожа.

Я был мальчик, я беззаботно жил; я не тот, кто пашет до синих жил; я тебя, наверно, не заслужил, только кто арбитры. Ночевал у разных и был игрок, (и посмел ступить тебе на порог), и курю как дьявол, да все не впрок, только вкус селитры.

Через семь лет смрада и кабака я умру в лысеющего быка, в эти ляжки, пошлости и бока, поучать и охать. Но пока я жутко живой и твой, пахну дымом, солью, сырой листвой, Питер Пен, Иванушка, домовой, не отдай меня вдоль по той кривой, где тоска и похоть».

И она говорит ему: «И в лесу, у цыгана с узким кольцом в носу, я тебя от времени не спасу, мы его там встретим. Я умею верить и обнимать, только я не буду тебя, как мать, опекать, оправдывать, поднимать, я здесь не за этим.

Как все дети, росшие без отцов, мы хотим игрушек и леденцов, одеваться празднично, чтоб рубцов и не замечали. Только нет на свете того пути, где нам вечно нет еще двадцати, всего спросу — радовать и цвести, как всегда вначале.

Когда меркнет свет и приходит край, тебе нужен муж, а не мальчик Кай, отвыкай, хороший мой, отвыкай отступать, робея. Есть вокзал и сцена, а есть жилье, и судьба обычно берет свое и у тех, кто бегает от нее — только чуть грубее».

И стоят в молчанье, оглушены, этим новым качеством тишины, где все кучевые и то слышны, - ждут, не убегая. Как живые камни, стоят вдвоём, а за ними гаснет дверной проём, и земля в июле стоит своём, синяя, нагая.

В.Полозкова (с)

... и умерли они в один день. Отпуск. И деньги.


Провожу часть отпуска , причем значительную, в Москве. Увы.
Почему? Подробности письмом. Хм.. Так о чем это я?
Денег нет ни у кого. Жанна, дай денег. ДААААААЙ !!!
А Жанна что? Давала. Пока станок печатный не сломался.
И разгребали мы с Женей авгиевы конюшни в моей квартире и
на даче. Саша- свинья. И это окончательно. Зашторил окна и типо
нет пыли и грязи. Я шторы напротив же открыла и лишилась чувст.
Паутина сплелась во всех мыслимых и немыслимых местах, как
в заколдованном лесу злой волшебницы Гингемы. Швабра, загадочным
образом исчезла. Может быть, кто-то улетел на ней, как на помеле.
Я ползала на коленях и даже на животе с мокрой тряпкой, залезая под
мебель, куда залезть не могла бы и среднего размера собака.
В итоге. Второй раз в жизни, как говаривала моя бабуля, меня разбил
радикулит. Приезжала Нелька и делала мне уколы 2 раза. Потом
на дачу умотала, в рабство к жуткой Кларе, млять. А Женя домой.
Ей тоже досталось. Но сегодня вернулась. Сашка прячется где-то, но сегодня
я его отловила и он драил сантехнику и кухню. Я-то в горизонтальном
положении и вообще, не я это все так вдохновенно заср..ла.
Его я презираю. От боли (при сморкании или чихании или вставании)
я громко кричу: ААААААААААААААААААААААААА !!!!! (и плохое слово).
Ага, само как-то случается.
ЧО ДЕЛАТЬ? Со спиной? Блин, умру в Москве. Факт.
Но это мрачно все.
Женя меня смешит. Рассказывает истории из жизни свой, преимущественно
о бывших мужьях и просто мужчинах.

Кстати, я И.Е. дала еще в прошлом году, дала ее номер тел. и рекомендации.
В том смысле, что женщина она редкая и нельзя упустить возможность.

ПРОФЕССОР


-Алло, Женя? Добрый день. Не хотите ли попить кофейку,где-нибудь в центре?
-Ой. Здравствуйте. Хочу, но не могу.
(ВидимА, она была не готова и испугалась.А может ей было лениво переться в центр).
Потом они перемыли мои бедные косточки и ваще говорили очень долго.

Еще звонок.
-Алло, Игорь? А не хотите ли поехать на дачу? Шашлычки, вино? Поговорим.
-Ой. Вы знаете, я сегодня не могу. Приглашен. К сожалению.
(ВидимА, он испугался, что именно на даче, она его и прищучит. Или было лениво).
И еще перемыли мне косточки. Ну правильно. О ком говорить, если больше не о ком.
И предательница тетя моя, сказала (в чем потом мне призналась, страшно хохоча);
-Жанка неплохая и даже хорошая, но ленивая. Больше всего ее интересует комфортное
существование и все такое.
Ладно. Хорошо хоть не сказала, как в "Безымянной звезде" : немножко духов..
немножко фантазии и уйма лени".
На том все и кончилось. Невезучая Женя, да.

ВЛАДИМИР ДАНИЛЫЧ

-Пора тебе, Женя, познакомиться с серьезным и состоятельным мужчиной-,
сказали ей знакомые дамы и сосватали директора мясокмбината.
Данилыча,значит. Он оказался крупным, как шкаф и очень курносым.
И рыжим. Но предриимчивым и заботливым. Рабочие привезли огромный
холодильник, причем он закрывался на замок. В.Д. притаскивал горы мяса,
колбасы, окороков свинячих и тд. Но когда они ссорились, холодильник
запирал и ключ прятал. Женя хохотала. Терпела.
Они ездили в Черногорию. На пляже Данилыч расхаживал важно , плавки у
него были в крупный красный горох. И похож был, то ли на Несси, то ли на
гигантскую божью корову. Хохотала тайно и терпела.
Ночами В.Д. хотел любовных утех. Но на это она пойти не могла!!!!!
Он страшно злился и отбирал колбасу.
Мстил. Это уже дома. Все кончилось весьма неожиданно.
Затеял он на кухне ремонт и краску привез. Женя говорит:
-Это какая-то плохая краска, Володенька. Густая и...очень синяя.
-Да! Краска густотертая!!!!
-Но она сохнуть будет неделю!
-Краска хорошая!!! Густотертая!!!!
-Давай разбавим..
-Нет!!! Краска густотертая!!!!
-Ах,густотертая??!! -не выдержала Женя. И выхватив кисть из банки,
пару раз съездила его по рыжей курносой морде.
Ну он конечно, орал и плевался и пытался краску смыть, причитая,
как он теперь на работу пойдет весь синий и густотертый.
Расставание и занавес. Холодильник увез вместе с мясом.
Это вам дорогие любимые, чтобы разбавить грусть.
А то валяюсь тут, как заржавевший Железный Дровосек.

...у неё в груди дверца. за дверцей, конечно, птица. она её кормит
солью и перцем, когда ей, допустим, не спится. или спится, но странно.
тогда она просыпается рано, идёт гулять по трамвайным рельсам. она
помнит трамваи по именам и по рейсам. в груди волнуется птица. она
думает: "вот незадача. птицы по утрам спят, а не скачут. уймись, птица,
ты же не сердце", - и бросает за пазуху соль с перцем.

вечером переворачивает страницы. на них что не слово, то имя. она
выбирает слово для птицы. птица слушает и молчит. на плитке чайник
ворчит. она думает, подберу имя, дверцу открою, птицу выну. и форточку
закрывать не стану...



она идёт гулять по трамвайным рельсам. она шепчет имя. в ладони - соль с перцем

Пошуруева Ольга (с)

Девочки, читающие журналы, будут мечтать пройти по ее следам –

маленькой женщины без улыбки, которая видела все – и теперь ей никто не нужен.

У нее будет черный парик и короткое платье. К семидесяти годам

она сменит шестнадцать профессий, воспитает двух внуков и похоронит мужа.

Она чертовски фотогенична – такая серьезная, злая, спокойная одиночка.

Она будет сниматься в кино, петь рок-н-ролл и чинить машины,

побывает пилотом почтового флаера, фотокорреспондентом в горячей точке,

увидит дно Марианской впадины, поднимется на вершину

Килиманджаро и помашет рукой проплывающим облакам.

И дольше всего проработает подмастерьем у Фанточини,

пока тот не умрет в сто четыре года от второго инфаркта.

У нее будет много имен: Абигайль, Алисия, Алджернон –

и, конечно, Агата.



Семьдесят свечек на кремовом торте Агата задует с первой попытки,

выпьет с гостями, накинет куртку – и уплывет на лодке,

пока не стемнело, не потускнела закатная позолота.

В лодке фонарь, прорезиненный плащ и двадцатилетний коньяк.

У Агаты страшно сквозит меж ребер: внутри у нее маяк,

плачущий днем и ночью на всех частотах.



Агата правит в ущелье, к замшелым и мокрым скалам,

к сырым и темным пещерам, к бездонным страшным провалам

в земле у самого берега.

Агата посмотрит вниз -

и увидит черные воды, уходящие справа налево,

и увидит черные воды, текущие медленно и величаво,

и увидит ладью без паруса,

и узнает, что это Стикс –

безнадежно и просто, как будто в груди кольнуло,

безошибочно, будто бы пальцы легли на струны.



Голос Агаты сольется с подземным гулом,

выйдет из горла толчками, как кровь из раны:

«Воды и ветер, море и небо, все мне свидетели, я готова,

солнце зашло, я стою у края и ожидаю знака».

Тот, кто правит ладьей, никогда не слышал такого зова.

Тот, кто глядит с небес, никогда не знал, что Агата умеет плакать.

«Вы, кто меня оставил, слышите, что стучится в груди моей вместо

сердца? Пусть прощают живых, а я не могу простить.

Ради вас я три года была первой скрипкой в похоронном оркестре.

Вы не можете не придти».



У Агаты привычка - никогда, ничего не делать наполовину,

Агата идет до конца – и, значит, она сильней.

Голос взлетит под холодные своды, и все, кто ее покинул

головы вскинут, протянут руки и направятся к ней.

Вспомнят свои имена – с именами проснуться легче,

поднимут слепые глаза к черному камню низких небес.

Полночь пробьет, и все тени к ней выйдут навстречу,

обретая почти что плоть и почти что вес,

обретая как будто смысл и как будто радость

рядом с ней, заблудившейся девочкой, маленькой и одинокой…

…И у каждой тени на левой щеке будет след от ладони Агаты,

и каждая повернется и подставит правую щеку.



Тот, кто правит ладьей, будет ходить по воде кругами,

делать-то нечего,

будет читать ее жизнь c ладони.

Глупая девочка, будет думать, глупая-глупая девочка,

я вот сижу тут, бессмертней некуда, подливаю масла в фонарь, болтаю ногами

в черной холодной воде, напеваю под нос себе –

и никто обо мне не плачет, и никто обо мне не помнит.



Подойдет к ней, готовой кинуться по следам неживых теней,

накинет куртку на плечи и покажет ей путь на свет:

«Поговорили – и будет; поверь, так пока что лучше».

Протянет руку, погладит золотистый крошечный ключик,

который Агата носит на шее, и скажет:

«Передавай привет.

Как давно мы не виделись с ней…»


Екатерина Перченкова

Допустим, сегодня ты едешь по кольцевой, немного уставший, но в целом почти живой, и день на исходе, и праздники впереди. А город вокруг – растревоженный темный улей, гудит и шепчет, крадется и караулит, и ночь уже близко – она серебряной пулей
горит в груди.
Ты чуешь ее сквозь камень, как мертвую воду, и посередине тусклого перехода вдыхаешь воздух и понимаешь – яд; стоишь у холодной стены и глядишь под ноги, и шепотом говоришь: подожди немного,
кажется, я…

Да, ты: врастая в подземный седой гранит, отчетливей с каждым вдохом, страшней и глубже, прозрачный до дрожи, придумывай – почему ты прячешь глаза, нестерпимо желая – быть, как можно дольше, хоть тушкой, хоть чучелом,
только не в эту тьму…
На этот раз ты останешься невредим; чертовски странная штука – твоя удача; но все же послушай: поблизости есть один смешной человек, который живет иначе. Нет, он не удачливей, не веселей, не злее, ты даже делаешь вид, что его жалеешь – его, живущего в шаге от пустоты. Тогда зачем ты смотришь его глазами на город и мир, неумело скрывая зависть к тому, кто боится немного меньше, чем ты?
Он будет рядом. Всегда. Сейчас. Вечно, ночью и днем.
Это случится еще не раз. Попробуй помнить о нем.

Попробуй вспомнить, откуда берется страх, как он прорастает в тебя - это город, город, последний оплот немоты, что сжимает горло и черными искрами вспыхивает в глазах, дробится камнем и дышит подземным ветром… Он держится крепко и рвется лишь там, где тонко. Ты знаешь, что выход найдется: родить ребенка, построить дачу и развести в саду зеленую неприхотливую ерунду,
к примеру, бессмертник…

А он встает над тобой как бесплотный морок, не различая, август или январь: не бойся, стой и смотри, это город, город, в котором толпятся и ходят по головам, живут без затей, обжигаясь слепыми снами, укладывают детей и ложатся сами, боятся чужих и цепляются за похожих,
и если ты будешь жив –
у тебя это будет тоже:
под вечер такси с вокзала, по двести дешевой водки, принцессы рабочих кварталов – раскрашенные идиотки, живые сердца в плену полумертвых тел. Глядишь в витрину – похмельная злая рожа, испуганно плачешь шепотом: Боже, Боже,
я этого не хотел…

И было бы лучше, чтобы ты спал до восхода солнца, покуда он чертит тропы по черным полям бессонниц, в такой вышине, что кружится голова… Но каждый раз, засыпая в объятьях случайных женщин, ты заново понимаешь: он просто боится меньше, он знает больше, и этим – уже виноват. Ты шел бы за ним до края, бросая слова на ветер, беспечно подозревая, что он неподвластен смерти, как камень, как городская выжженная трава; он боль в подреберье, неприкаянный знак в междустрочье, но не беспокойся, он тоже не знает точно: ему наплевать.
Он будет так близко, что незачем окликать его: ты хочешь его увидеть танцующим на канате, и задохнуться от страха, решив не ждать на краю, за ним ступая медленно и осторожно, шептать ему в спину: «только не падай», а может быть - «да оступись наконец уже, мать твою!»

…Это проходит; город, где твое жало, где острые иглы уличных фонарей? Здесь можно бродить, выговаривая усталость в провалы ночных дверей. Город не дремлет, он знает, что ты чужой, как камень в горле у водосточной трубы; и кем бы ты ни был, куда бы теперь ни шел –
ты скоро забудешь, что был.

Ты прорастаешь заживо в каменный потолок, выше и выше, страшно, спокойно, слепо;
чувствуешь, как зарастает привычный младенческий родничок, навсегда закрывая тебя от пустого неба, от черных крыш, от огненной крови заката, от лишних взглядов, от белых бесстрастных лиц;
знаешь, теперь ты можешь, почти без труда
угадывать руны в трещинах на асфальте,
предсказывать дождь по полету случайных птиц
над тонкими проводами

Перченкова Е. (с)

как моя дженни ходила по росам босая,

бусы низала в четыре ряда, на углях плясала,

время шло к сентябрю, а ей-то какое дело -

пила и пела, спала с кем хотела,

глядела вполглаза, любила вполтела,

потом совсем улетела.



дженни дразнит меня каждый август,

да так, что я уже заикаюсь.

то у порога рассыплет бисер,

то среди ночи зовет как будто, куда-то тянет,

видно, в такие дали, в такие выси,

что если трезвый - без слез не взглянешь, живым не встанешь.

то постучит, то на гвоздик повесит четки,

то свое имя соломинкой пишет в пыли,

то запоет о желтой подводной лодке

так далеко, еле слышно, как будто снится, совсем вдали.

дженни, не надо, я пью две недели, за мной пришли.



я просыпаюсь мертвым четвертый август,

осень за дверью, осенью будет еще темней.

была бы дженни, колокольчик бы положила на подоконник,

снизка зеленых бус разлетелась бы по ступеням,

мы бы проснулись в одной постели.

я ведь не знаю, как ее звали на самом деле,

кто был я такой, чтобы смотреть в ее паспорт,

кто я такой теперь, чтобы каждое лето в память о ней

вешать на грудь невесомый колючий орден -

сухой репейник.

---------------------------------------------------------
Е. Перченкова (с)

Настроение сейчас - никакого нет настроения

Я боюсь заболеть, бедности и удара током. Боюсь всего электрического.
В том смысле, что ОНО сломается и каааак даст мне по мозгам !
(Я технический кретин. Поэтому).
Еще я тараканов и всяческих неприятных насекомых боюсь.
Если они вообще бывают приятными.