-Поиск по дневнику

Поиск сообщений в наша_улица

 -Подписка по e-mail

 

 -Статистика

Статистика LiveInternet.ru: показано количество хитов и посетителей
Создан: 30.07.2011
Записей: 79
Комментариев: 1
Написано: 79


70 ЛЕТ РЕЖИССЕРУ ТЕАТРА АРМИИ АЛЕКСАНДРУ ВАСИЛЬЕВИЧУ БУРДОНСКОМУ

Пятница, 14 Октября 2011 г. 00:09 + в цитатник

Галина Филатова, Александр Бурдонский, Сергей Филатов. 2006

Александр Васильевич Бурдонский родился 14 октября 1941 года в Москве. Окончил режиссерский факультет Государственного института театрального искусства им. А. В. Луначарского (ГИТИС). Режиссер Театра Российской Армии. Народный артист Росcии. Сын Василия Иосифовича Сталина.

Народный артист Российской Федерации, режиссер Центрального академического театра Российской армии Александр Васильевич Бурдонский, внук Иосифа Виссарионовича Сталина, сын Василия Иосифовича Сталина: "Вы знаете, я думаю иногда, а вот если бы мне выпала судьба царского ребенка? Что бы я делал? Не знаю, но я воспринял бы это как наказание. У меня бы все равно все пошло в другую сторону. Я все равно пошел бы в протестанты. Я не хотел даже трезво оценивать ситуацию, я ее не понимал совершенно. У меня даже с мамой на эту тему были конфликты. Я радуюсь, что моя жизнь так сложно пошла. Меня миновала судьба царского ребенка. Благополучия никогда не было".

Из беседы с писателем Юрием Кувалдиным


НИКОЛАЙ ТОЛСТИКОВ ПРИМЕЧАЕТ ВРЕМЯ

Четверг, 13 Октября 2011 г. 07:42 + в цитатник

Николай Толстиков родился 19 сентября 1958 года в городе Кадникове Вологодской области. После службы в армии работал в районной газете. Окончил Литературный институт им. М.Горького. В настоящее время - священнослужитель храма святителя Николая во Владычной слободе города Вологды. Публиковался в газетах "Литературная Россия", "Наша Канада", журналах "Север", "Лад", альманахах Северо-Запада, в Вологде издал две книги прозы. В "Нашей улице" публикуется с № 93 (8) август 2007.

Николай Толстиков

ПРИМЕТЫ ВРЕМЕНИ

короткие рассказы

 


В ДЕНЬ ФЛАГА

Празднуется День Флага. На главной городской площади возле памятника жертвам революции людно, пестро, шумно. Выступает на трибуне, гордо вознося напомаженную голову, моложавый мэр города.
Жидкие аплодисменты; кто-то еще начинает выступать. Мэр, сойдя с трибуны, меж тем идет к своему «ландкрузеру» . Сквозь милицейское оцепление просачивается бедно одетый, с помятым лицом, мужичок, пытается что-то вопросить у властелина слабым прокуренным голоском.
Мэр окидывает его беглым взглядом, молча вздымает вверх палец, садится в автомобиль и бывает таков.
Мужичок в недоумении пялит рот; топчутся и шепчутся, не понимая ничего, ветераны с цветами в руках:
- Что это?
Зато прыскает вовсю в кулачки ватага школяров:
- Лихой дядька! «Фак» показал!

 


СОВЕТСКОЕ ВОСПИТАНИЕ

Из трапезной храма подкармливают бомжей. Повариха выносит им на улицу кастрюлю с супом.
Минута – суп проглочен. С пустой посудиной в руках стучится в двери пьяненькая пожилая бомжиха, говорит деловито:
- «Второе», пожалуйста!.. И десерт!

 


ХАЛЯВА

Классная руководительница проводит первое в учебном году родительское собрание. Познакомилась с родителями, теперь предстоит решить вопрос о бесплатном питании их разлюбезных чад.
Что там перекус в школьной столовке – тарелка макарон с чахлой пресной сосиской! И всего то…Только для малоимущих!
Все родители дружно пишут заявления, целая стопочка из листов ложится на стол учителю. В сторонке только остается одна родительница, тоже преподаватель. С ней-то потом, после собрания, и решает классный руководитель как быть: свободных «вакансий» на бесплатные обеды только наполовину.
- Что толку ломать голову кому отказать? Начинай с управляющего банком!..

 



Вологда

 

 

"Наша улица” №143 (10) октябрь 2011


на окраине истории то есть в сердце её самом

Среда, 12 Октября 2011 г. 10:10 + в цитатник

Григорий Александрович Сухман родился в 1950 году в Астрахани в семье интеллигентов, там окончил с отличием школу и мединститут. Работал в Белгороде, Харькове, последние 20 лет - в Иерусалиме, специалист-анестезиолог, 3 детей и 4 внуков. Опубликованы 2 книги из трилогии "Охламон" (закончены ещё в 20 веке), стихи с прозой "Зоопарк", путевые заметки в израильских русских СМИ, критика - в ИЖ ("Иерусалимский журнал" №30) и др.

Григорий Сухман

ИЗРАИЛЬ

поэма

 

Пасха 1944 г. Освенцим

Солнце село. Кончил день работу.
С трёхэтажных нар сползал народ:
началась пасхальная суббота -
Песах вышел ранним в этот год.
Затеплились в тишине огарки,
спрятанные за воротником,
старенький раввин в лохмотьях жалких
правил пасху от капо тайком.
Корки за мацу сошли,конечно,
и вода играла роль вина,
вся вина - в религии, (в Предвечном!)
что с рожденья в нём и с ним жила.
"Харосет"* высвечивала копоть -
горсточку с махоркой леденцов.
В лагерь привезли со всей Европы
ребятишек,бабушек, отцов...
- Вспомним рабство тяжкое в Египте,
где, трудившись сутками в поту,
наши предки гибли, гибли, гибли.-
Лай овчарок направлял толпу.
- Эти дни скитания в пустыне,
где пекли на солнце пресный хлеб,
кто у нашей памяти отнимет?
Въезд: "Ди Арбайт махт фрай"** - рабства герб.
- Господи, ты знаешь всё и видишь,
укрепи нам волю и тела, -
тихо продолжал раввин на идиш.
Прибывших раздели догола.
Слушатели трапезы полночной
про себя молились, как один,
и, конечно, видели воочью:
без вина хмелел старик-раввин.
Полная луна плыла над ними.
Пальцем в небо указал старик.
- Следующий год - в Йерусалиме!
Шопоток кивков сливался в крик.
"Бэ-циклон" ссыпали рядом в люки.
Дым валил из крематорских труб.
Дул норд-ост. Таскать болели руки:
сотни тысяч трупов. Странный труд.
Догорали жизнями огарки,
освещая сумрак кое-как,
старенький раввин в лохмотьях жалких
пасху продолжал вести:
- Итак,
наш Господь своею мышцей мощной
вывел нас из дома рабства. И
шли за Моисеем, днём и ночью,
в Землю Обетованную шли.
Самый младший задавал вопросы,
"Седер"*** шёл обычной чередой,
плыло безвременье, было поздно,
плавал газ синильный в "душевой".
- "Власть твоя, о Господи, над всеми,
сколько уничтожил ты гордынь,
стран, народов. Знаю, ты не дремлешь,
будь же благосклонен к нам. Аминь!
Утром - планы: весь барак раввина
задушили. Всех сожгли - дотла.
Дул норд-вест. Он к Иерусалиму
относил обеты и тела...

* - Одно из традиционных блюд на Песах,состоит из яблок,мёда,фиников,орехов -
в память о рабском труде в Египте,изготовлении кирпичей для фараона
** - Работа делает свободным (немецк)
*** - Порядок проведения пасхи у евреев


Дон Кихот ближневосточный, Бен Гурион

В землях, противоположных Ламанче,
полной врагов под тюрбанами злобы,
жил Дон Кихот, то есть был он на марше
мирном за равенство, братство, свободу.
Лопасти мельниц, вращаемых ветром
слухов с историей, их комбинаций,
были реальными саблями веры
непросвещённой – с ней надо сражаться
Социализма наточенной пикой,
что угнетённым вручили марксисты:
в местности девственной, брошенной, дикой
можно всё сделать научно и быстро.
Жизни пространство – песочница детства
Библии мудрой детей непослушных,
спасшихся дёрганем с места на место
в зоны осёдлости, где Бог и ужас.
Вздыбить в песках пирамиду охота –
гору Сиона из щепок надежды…
Воля циклопа – смести Дон Кихота
с щепками бурей убийственных бешенств.
Этот циклоп говорил по-арабски,
мир видел лишь правоверностью глаза,
что дал Аллах, чтил восточные сказки
и промышлял между Акко и Газой.
Но рыцарь смел: в Истанбуле законов
выучив суть – под успех эпопеи –
он затянул в обаянья оковы,
как Санчо Пансу, страну – Дульсинею.
Санчо Панс – куча, все в рыцари рвутся,
pуководить всем на свете. И боем!
Где взять еду, пики, драные бутсы –
Знают? Пусть явятся. (Сами собою).
Как без кормушки скакать Росинанту?
Морду – в овёс. Уши строить – на идиш?
Русского запада песни понятны,
в имени конском – Россию увидишь,
где родились от Шарета* до Голды**
с Бегиным***, Перес**** и Школьник***** - впридачу:
все помогали намазову морду
бить. Вместе свиты – прочней! Как иначе?
Штык минарета на пришлых – в атаку,
массы всегда были мясом империй,
где все премьеры родились когда-то.
Может проверить кто, если не верит...
Как одолели слабейшие многих,
cказано в тысячах песен и книжек.
С кем Дон Кихоту в дорогу? Под боком
рыцарей толпы. Толковых не вижу.
Споры о днях государства в пелёнках
будущих – сложны без общей идеи
чистой. Ведь выплеснуть можно ребёнка
в диспуте - как воспитать Дульсинею.
Спрыгнул с коня Дон Кихот – и в пустыню,
к югу – красоты смотреть вместо мельниц.
Пусть Санчо Панса не понял доныне,
чей транспорт лучше, и кто – больший немец.
Может, на родине мельниц, в Ламанче,
где на испанском глаголили мавры,******
рыцарь найдёт в языке те нюансы,
что украшали бы лысину лавром -
чтоб вопросительным знаком не вились
в библиотеке******* у цинской пустыни…
Там глохнет эхо в прессованной пыли.
Там же закат над могилою стынет…

29.9.2007г

* - Моисей Черток,род.1894г,Херсон - 2-й П\М
** - Голда Меир(Мабович)1898,Киев - 4-й П\М
*** - Менахем Бегин,Брест-Литовск,1913 - 6-й П\М
**** - Шимон Перский,1923,Вишнёво,Белорусия - 8-й П\М
***** - Леви Эшколь,1895,Урахово(под Киевом)-3-й П\М
****** - так звали испанских мусульман(Брокгауз- Эфрон)
******* - на покое Бен Гурион изучал язык Сервантеса


Израиль

На клочке земли, которая
оказалась Риму – срамом,
на окраине истории
то есть в сердце её самом,
затерявшаяся где-то там
на краю востока ближнего,
пёстро затканная ветошью
магов, богохулов, книжников,
сжата аппетитной вафлею
мост в долготном направлении
компасом на север с Африки –
впрочем, это только мнение,
встречного лаская каждого –
не обещанный Тот Самый ли?-
прославляясь к правде жаждою
и давидовыми псалмами,
где на Господа надеются
при его – где он? - отсутствии,
а с врагами красна девица
справится и не оступится,
в месте, где из-за воды – война,
молоком течёт ли, мёдом ли,
где журавль с верёвкой – жизнь до дна,
а ведро дороже золота,
погоняемая временем,
изречением пророческим,
познакомилась ты с теми ли
царство чьё вовек не кончится?
Откровение земли когда
у пергамента стыкуется
с чудом – нет проблемы возраста:
скрой, песок, звон горней кузницы.
Безразмерная чернильница
всех писцов востока с западом –
Иудея не обидится:
хоть одну добавьте заповедь!
Люди: рыцари крестовые,
праведники полумесяца -
что сказали миру нового,
что из-за меня-то беситесь?
Тут – другая арифметика,
пленник, полистай Писание,
результат: в тебе не встретились
удивленье с покаянием?
Ею – Мессия заказанный -
на кресте ли, на ослице ли,
воскресение – игры с массами,
не спугните его лицами
постными, не человечьими,
проявляя жизнь наградою –
смертью. Вечность всем – для нечисти,
иудеям это - надо ли?
Из еврейского бутончика
распустилось пышным цветом,
чем учение закончится,
станет Светом? Нет ответа.
Голый голос из пустынности
вдруг стал – северным сиянием!
Олимпийские постылости
на господские деяния
променял мир. Отчего же – так,
перст – откуда повелительный?
Поневоле просто ёжишься:
как из буквы – поезд литерный?
С языком, с которым заповедь
так срослась, что стала каменной,
анимированным запросто
по совсем неясным правилам
в тех же глотках, в том же семени
и в библейской географии,
под террором, что без времени
вновь – живут: кому понравится?
Государство – из пророчества,
сказка – былью из ребячества,
все соседи – озабочены,
все народы – озадачены.
Сжился мир с большой загадкою
здешних чуд – куда науке-то
с репортёришками (падкими
до сенсаций)- кто науськивал?
Люди, с лицами молящими,
вечно к небу обращёнными,
по всем странам мира прячутся,
ощущая: непрощённые.
За молитвой, как соломинкой,
в бурях плавая вселенских,
уцелели... Это ж помнить как –
землю, связанную с генами?
Из пучин цивилизаций
вырван силой Архимеда –
не в Писании спасаться,
дома праздновать победу.
Почва тут утробой чувствует
настоящего хозяина,
защищается колючками,
тяжела, безводна, каменна.
А уж ежели напоит кто,
бороной причешет, плугом ли,
станет доброй и породистой,
плодоносной и услужливой.
Проросла мечта наружу
эвкалиптами огромными.
Начал кто? Кибуцный труженник
из России: тут мой дом – и всё.
Рассужденья Льва Толстовские
о еде, труде и равенстве
пионерскими листовками
расцвели тут – так понравились.
Опрокинуть спором в обморок,
и с лупой следить несхожести:
в чьей стране вкуснее окорок,
кто кому обязан почести?
Жизнь – магнит центростремительный,
прикоснулся – зависть\ненависть...
Основатели-родители
просят: бросьте, споры – пена ведь!
Падежи совсем не в моде тут –
не скота и не грамматики,
с мизантропами я вроде бы
говорю, но тихо, кратенько.,
чувствую себя занозою
в чудном обществе Сиона,
переделываться – поздно мне,
да и чудный вид из дома.
Между обществом и зеленью
пью вино, глотаю цитрусы,
возмущаюсь пустомелями,
езжу вместе с проходимцами,
проживаю без надежды я,
будто что-нибудь улучшится,
будет всё вокруг по-прежнему,
будет, ежели получится.

 

 

 

Иерусалим

 

 

“Наша улица” №143 (10) октябрь 2011


Вот рояль мой до сих пор в школе стоит

Вторник, 11 Октября 2011 г. 09:39 + в цитатник

Ляля Нисина родилась в Виннице. Окончила Казанский Институт Культуры и Винницкий Пединститут. Повести, рассказы и очерки опубликованы в газетах и журналах «Стороны света», «Чайка», «Лексикон», «Филадельфия» (США), «Алеф» (Москва-Нью Йорк), «Интеллигент», «Меценат и Мир», «Южная звезда» (Россия), «Австралийская мозаика» (Австралия), «Самовар» (Канада), «Учитель Алматы» (Казахстан) и т.д. Рассказы вошли в сборник произведений молодых писателей «Шаг вперед», в альманахи «Побережье» и в различные сборники. В 1994 году переехала на постоянное жительство в Австралию (Голд Кост, штат Квинслэнд), В "Нашей улице” публикуется с №141 (8) август 2011.

 

Ляля Нисина

МАЛЕНЬКИЙ КБИНЕТНЫЙ РОЯЛЬ

рассказ

 

Они все встали в половине шестого. К шести часам на улице перед домом остановился белый автобус тети Нины. У них с мужем, Стивеном, бизнес такой: развозят туристов из аэропорта по отелям, потому у них есть два больших автобуса. Но сегодня туристов повезет один Стив, а тех, что не поместятся в его автобус, подхватят другие компании. Тетя Нина об этом говорила всю дорогу: о конкуренции, о расходах, о том, что нужно работать по воскресеньям и в праздники. Наконец отец не выдержал: «Нинка, заткнись уже со своей работой!» - попросил он. Тетя Нина оскорблено замолчала, только носом сопела сильнее обычного. Отец с мамой улыбались Наташе, Зое, тети Нининой Юле и отдельно Саше. Он, по их мнению, больше всех должен был радоваться, что тетя Аня, наконец, приезжает.
Саша, как и незнакомая тетя Аня, унаследовал абсолютный слух от прадеда – скрипача-самоучки, регента в Святониколаевской церкви во Владивостоке. Родители заставили Сашу учиться музыке серьезно.
«Такой талант в землю зарывать – грех, - убеждал его отец, - талант должен служить людям!»
Саше едва минуло шесть, когда он в первый раз играл со сцены. Десять лет уже выступает, даже два сольных концерта было. В местной газете писали, что он «очень обещающий молодой пианист».
Тетя Аня, по рассказам мамы и папы, тоже начала выступать чуть не с пеленок. К шестнадцати годам, она стала концертирующей пианисткой, ездила в другие города на гастроли. Тетя Нина как-то вспоминала, что ее даже в Америку приглашали, но китайские власти, конечно, не пустили. А потом началась пропаганда о возвращении в Россию, не до того стало.
Аннушка с мамой дружили – не разлей вода. Они даже родились в один день – шестого июля. Вот как стала мама в Россию собираться, Аннушка тоже давай родителей уговаривать. Мечтала Аннушка в консерватории учиться, известной пианисткой стать.
Мама пять лет в России прожила, потом к папе в Бризбан приехала.
Папа рассказывал, что она, только с трапа спустилась, сразу стала его умолять, чтобы он Аннушку из России забрал, мол, жить там невозможно. Папа, конечно, стал хлопотать, но все напрасно, не выпускали ее. Один раз даже бумага официальная пришла, что «Анна Александровна Ракитина – концертирующая пианистка, и концертная программа составлена для нее на пять лет вперед, зарубежные поездки включительно, а потому, к нашему глубокому сожалению, выезд ее в скором времени не представляется возможным».
Аннушка в письмах о своих гастролях не писала. Сообщила о смерти мамы от воспаления легких, потом о смерти отца, как она написала, «от тоски сердечной». Остальные письма Аннушкины были похожи одно на другое. Спрашивала о здоровье, о детях, рассказывала о погоде, о ягодах и грибах, если дело было летом, о снегах, засыпавших ее город зимой.
Года через четыре после отъезда, написала она, что родила мальчика и назвала его Володей. «Об отце не спрашивайте, - упреждала их вопросы Аннушка, - так сложилось, что нет у Володечки отца …» Причины не написала, боялась, видно, что цензура письмо не пропустит. Цензор, кстати, иногда одно-два слова, а то и целую строчку в письме замарывал, читал, значит, каждое письмо. После рождения Володи, отец снова начал хлопотать, чтоб Аннушку выпустили. Восемнадцать лет хлопотал: анкеты, прошения, даже в Объединенные Нации писал. И вот, приезжают они сегодня, и тетя Аня и Володя.
«Аннушка, вот она, родная! - вдруг запричитала мама, показывая рукой на идущих к зданию людей. – Господи, постарела-то как, - всхлипнула она, - седая совсем!»
Саша повел маму к выходу из таможенной зоны. Здесь они еще с полчаса ждали, сидя на диванчике у окна. Опять приземлился Боинг, девушки прилипли к окнам. В этот момент дверь распахнулась, и в зал вышла маленькая очень худая и абсолютно седая женщина с лицом Зои. Темные глаза ее, казались огромными на странно бледном для Бризбана лице, волосы были гладко зачесаны назад и заплетены в косу, уложенную на затылке. На ней было неожиданно яркое платье с розовыми цветами по голубому полю и смешные, какие-то детские, коричневые сандалии. Следом за ней, высокий, коротко стриженый парень в темных брюках и в белой рубашке с закатанными рукавами, выкатил тележку с двумя потертыми чемоданами.
«Папины кофры!» - прошептал за спиной отец.
«Аннушка, родненькая!» – протянула к ней руки мама. И тут, расталкивая всех, не плача, а, подвывая, как огромный грузовик, идущий в гору, к приехавшим побежала тетя Нина. Аннушка утонула в ее объятиях, папа с мамой бросились к ним, и все вместе превратились в пеструю толпу, плачущую, смеющуюся и говорящую обо всем сразу. Подбежали сестры, стали здороваться, от смущения беспричинно смеясь.
Парень настороженно и с интересом смотрел на этих незнакомых родственников, улыбался через силу и, видно было, чувствовал себя не в своей тарелке. Саша подошел к нему, протянул руку, и, не понимая как это получилось, и, удивляясь, они вдруг обнялись, стали хлопать друг друга по плечу, и им уже казалось, что они знакомы чуть не с рождения. И Саша был ужасно рад, что у него теперь есть старший брат, такой высокий, сильный и такой, неожиданно, родной.
Шумной толпой погрузились они в автобус и, под рыдания мамы и вой тети Нины, тронулись в путь. Папа сам сел за руль, досадливо махнув рукой в сторону плачущих женщин. Они быстро выехали на скоростное шоссе и покатили домой.
Женщины скоро перестали плакать, стали шептаться, прерывая шепот всхлипываниями и ахами. Сестры опять защебетали о своем. Саша, сидевший рядом с Володей, стал объяснять ему дорогу, рассказывать про автобус и тети Нинин бизнес. Еще раз, по Володиной просьбе, показал, где какая сестра, а то в аэропорту тот не разобрался, «визгу много было». Саша рассказывал о школе, о том, что завтра с утра он хотел лодку красить, что краску уже в лодочный сарай оттащил.
«Мы с тобой вдвоем быстро справимся, - говорил Саша, радуясь, что теперь у него будет компания в любом деле, - я тебе какие-нибудь джинсы старые найду, чтоб мама не ругалась, когда измажемся!»
«Джинсы старые? - удивился Володя. - Джинсы – это клево!»
Папа, не обращая внимания на тети Нинины «Осторожно!», втиснул автобус между двумя машинами прямо перед домом. Мама повела тетю Аню в дом, а папа, бросив Саше ключи, подхватил тетю Нину и Юлю. Зоя с Наташей пошли по дорожке, смеясь и пританцовывая. Саша с Володей вытащили чемоданы, закрыли автобус и понесли вещи в дом.
Родители загодя договорились, что Володя будет жить в Сашиной комнате, а тетю Аню поселят в спальне, что окнами на веранду. Саша с папой еще на прошлой неделе поставили вторую кровать, а мама вчера застелила ее, накрыв таким же, как у Саши одеялом. Одеяло было Зойкино, но мама сказала, что некрасиво, когда кровати по-разному застелены, и Зое купили другое одеяло. Большие часы в гостиной уже пробили десять, когда приехал тети Нинин Стив, и они, наконец, сели за стол. Володя, все еще смущаясь, сел рядом с матерью, а Саша устроился рядом с ним.
Поели, стали пить чай, мама нарезала пирог с яблоками, принесла вазочки с маленькими пирожными с шоколадным кремом, Сашины любимые. Тетя Аня, заметив, что он облизывает пальцы, придвинула вазочку с пирожными прямо к Сашиной тарелке, - ешь! Саша положил пирожное Володе на тарелку и взял еще одно для себя. Тетя Аня улыбнулась ему, и глаза ее заблестели от слез.
И вот тут Саша увидел тети Анины руки.
Нет, ничего страшного, руки как руки, ногти коротко стрижены, никакого маникюра. Но… это были не руки пианистки. Такими руками на рынке улыбающиеся румяные жены фермеров передавали маме пакеты с помидорами и мандаринами. Такими руками, с въевшейся в трещины неотмывающейся чернотой, копался в моторе старенького Датсуна, задешево купленного отцом для Наташи, автомеханик в мастерской.
«Тетя Аня, - спросил Саша тихонько, - а что у Вас с руками? Как же вы на пианино играть будете, если так руки испортили?»
«Какая я пианистка, Сашунь, - вздохнула тетя Аня, - я уж и забыла с какой стороны к роялю-то подходить. А руки у меня обыкновенные, на нашей фабрике у всех такие руки. Да и на огороде мы с Володей с утра до ночи пластались – там без этого не проживешь – вот земля и пристала!»
Мама захлопотала у самовара, стала спрашивать, кто хочет еще чаю, но все уж напились, поэтому перешли на веранду. Сестры на ступеньках устроились, а Саша с Володей на широких перилах веранды.
«Ну, Аннушка, - сказал папа, - рассказывай все с самого начала. Все подробно, с того самого дня, когда вы с мамой и папой в поезд сели».
Тетя Аня глаза прикрыла, руки свои немузыкальные на коленях сложила и вздохнула глубоко, словно раскрывая то, о чем столько лет старалась не вспоминать, и начала:
«Уезжали мы из Харбина в одном вагоне с Никитиными, Изяславскими и Коршуновыми. Дорогой останавливался наш поезд на разных станциях, и по одной семье выгружали. Мама просила, чтоб нас с Никитиными вместе высадили, даже слушать ее не стали. А старший конвойный еще обозвал ее, и смеется, мол, вас в самую столицу везут, честь особая».
Мама слезы вытирала, папа обнял ее за плечи, а тетя Аня, вздохнув, продолжала.
«Помню, холодно уже было, ноябрь месяц, мы в вагоне у печки сидели, грелись. Отцепили вагон наш на станции под названием Камень-на-Оби. Там при станции городок небольшой. Мама все вздыхала, какое, мол, жилье нам дадут, с печкой или с паровым котлом, да будет ли большая комната, чтоб рояль поставить. Мы, помните, перед отъездом рояль купили, маленький, кабинетный. Немецкий был рояль, звук прекрасный, чистый, хрустальный. Я, когда в магазине играть попробовала, – просто влюбилась в этот инструмент. Кучу денег стоил! Я папе все отдавала, что концертами и уроками зарабатывала, на хороший инструмент копила, и все равно родителям еще добавить пришлось. Помню, рояль этот мы с мамой упаковывали в рогожу, тряпками ножки обертывали. Ни о чем не жалею: серебро столовое, драгоценности бабушкины, картины – все отобрали - пусть. Жизнь саму отобрали! А про рояль как вспомню - душа болит, я ведь на нем и поиграть толком не успела...»
Тетя Аня всхлипнула, Володя спрыгнул с перил, принес ей воды, стал гладить по голове как маленькую: «Ну, мама, ведь сколько раз уже договаривались, что забудем про рояль этот!»
«Ну, ладно, - вытерла глаза тетя Аня, - что теперь слезы лить...» – она вздохнула и продолжила свой рассказ.
«Наутро телега приехала, и возчик с папой вещи стали грузить. Ну, чемоданы, да короба какие были, они погрузили, а мебель, конечно, не осилили. Папа хотел остаться, ждать пока мы ему из городка еще одну повозку пришлем и в помощь кого, но конвой не разрешил. Пришлось бросить все на платформе без присмотра. Городок сразу за станцией начинался. Улицы немощеные, грязь по щиколотку, да еще подморозило, скользко. Я пешком за телегой шла, так дважды в грязь плюхнулась, сапожки-то с каблучком, несподручно по грязи, да еще дорога незнакомая. Телега перед домом-развалюшкой остановилась, сразу видно, что давно пустой стоит. Возчик стал разгружаться, а нам ждать не разрешили, в милицию повели, в особый отдел. Половины вещей потом недосчитались!
В особом отделе нам объявили, что мы теперь жители Камня-на-Оби, что в большие города на десять лет нам въезд закрыт. Да, еще поздравили нас, так как мы теперь жители самой счастливой страны – Советского Союза, в насмешку, видно. И пошли мы домой в развалюшку нашу.
Назавтра папа пошел работу искать, жилье, может, другое присмотреть, а мы с мамой одну комнату вычистили. Окна битые подушками закрыли. Папа вернулся невесел: на железную дорогу таких как он, «пораженцев», не берут. И насчет квартиры другой – тоже никакой надежды. Ну, чтоб долго не рассказывать, пришлось папе, на водочном заводе механиком устроиться. Завод этот в здании храма был. Не поверите, церковь закрыли, крест сняли, а в здании водку стали делать! Папа переживал очень, помню. Зарплата копеечная, еду с собой несешь, согреть негде, целый день всухомятку. К концу смены все пьяные, что мужчины, что женщины, а ему за них отвечать. Раз молодой парень с эстакады упал – покалечился, потом женщина спьяну в вентилятор руку сунула. Почти каждый месяц аварии случались.
Папа все себя винил, что мы в Россию уехали, все мучился, что поверил. Мама ему однажды сказала, что не ты, мол, повинен, просто тоска по России нас заела. Ну, и из-за меня, конечно, согласились. Думали, что я в консерватории учиться буду. Я учиться очень хотела! Сначала папа с мамой в особый отдел ходили каждую неделю отмечаться. Вот каждую неделю они и просили за меня, чтоб учиться отпустили. Начальник, Зотов, сперва отшучивался, потом ругаться стал. Ну, а к концу зимы меня в милицию вызвали. Мама со мной в кабинет зайти хотела – не пустили ее. Начальник пьяный сидел, лицо красное, водкой от него несет. Я испугалась, стою, жду, что будет. А он давай на меня орать, что лентяйка я, не учусь, не работаю, у родителей на шее сижу.
«В тюрьму за тунеядство захотела!» - орет.
Я до смерти испугалась: «Господи, спаси! – думаю. – Что ж он так раскричался-то, ведь первый раз со мною говорит!»
А Зотов еще пуще вопит: «Завтра же чтоб на кирпичный завод на работу вышла! Не пойдешь – я тебя посажу! Взяли моду, буржуи заграничные, на пианинах играть. Я из тебя игру выбью, руки тебе переломаю!» И по матерному всяко обозвал и родителей и меня.
Домой шли мы с мамой - все плакали. А что делать? Весь городок в его власти, жаловаться некому, он наши жалобы первый и прочитает.
Наутро оделась я поплоше и пришла в милицию. Ждала того Зотова до полудня, наконец, явился он. Иди, говорит, на кирпичный, а я через полчаса подъеду. Пока я до завода дошла, его машина уже у ворот дожидалась. Вызвали начальника третьего цеха, рассказали ему, какая я лентяйка и белоручка, как в буржуйские игры всю жизнь играться захотела. Вот начальник цеха, видно, решил перед Зотовым выслужиться.
«А пошлем ее, - говорит, - в бригаду, что бараки для рабочих строить будет. Пусть с низов начинает, - и смеется эдак пакостно, - с саманных кирпичей. Потом на красный кирпич переведем, если заслужит».
Вы, небось, и не слышали про саманные кирпичи? Они необожженные и раза в четыре больше обычных. Делают их весной, чтоб за лето постройка хорошо просыхала. В глину солому резаную добавляют, стружку древесную и навоз. Смешивают все это, а потом в формы закладывают. Вот на такую работу меня поставили – на смесь. Сначала закладываешь всего по норме, потом долго лопатой размешиваешь, а готовую смесь заливают в формы. Бабы еще попались совестливые, менялись. День на смеси, потом на формы переходишь, потом на сушилку.
Вот привез меня Зотов на стройплощадку на берегу, и бригадиру наказал, чтоб не жалел меня, чтоб, мол, работала как следует. Привел меня бригадир к мешалке, стал показывать, как саман смешивать, а Зотов за спиной стоит, не отходит. Бригадир ушел, за фартуком и варежками для меня, и лопату обещал поменьше выбрать, а Зотов орет: «Чего встала? Набирай в ведро и неси!» Схватил меня за руку и к куче навоза толкнул. Я не удержалась, да обеими руками в навоз. Мучитель мой обрадовался: «Вот тут свою музыку играй!» – кричит. И ушел, видно, вдоволь натешился.
Вот в тот день, Саша, и кончилась моя музыка... Двадцать три года назад».

На веранде было тихо, только Зойка нос вытирала, шуршала салфеткой. Володя к Саше ближе придвинулся, плечом толкнулся и улыбнулся ободряюще, не горюй, мол.
«Осенью того же года мама у нас простудилась – продолжала тетя Аня. - Воды в доме не было, а колодец в конце улицы. Воду мы возили на тележке, что отец смастерил. Он все пытался беречь нас, жизнь нашу полегче сделать. Мама стирать собралась, воды нужно было наносить полную бочку, чтобы и на полоскание хватило. Многие полоскали на речке, но мама брезговала. В речку нашу все нечистоты сливали. Такие умельцы были, что отхожее прямо на берегу строили, либо в речку трубы выводили. Вот и приходилось воду из колодца немерянно таскать. Маму, видно, в тот день продуло, потом воспаление легких началось. Я с работы бегом домой бежала, кормила ее, мыла, постель меняла. Две недели только и пролежала, потом кризис ночью – и все, сердце не выдержало. Я просила врача, чтоб в больницу ее взяли, а он мне: «Вот в стационаре она точно помрет, а дома, может, выкарабкается». Соседку мы наняли с мамой днем сидеть, она еще и обворовала ее, крестик бриллиантовый унесла. Мама его в бреду искала, так я ей свой на шею надела.
Схоронили мы мамочку, а отец, вроде как неживой стал, бродит тенью, молчит все. А то вдруг станет у меня прощения просить, без конца повторяет, чтобы к тебе, Андрюша, ехала, что ты мне поможешь, не бросишь. Умер он тихо, во сне. Лежат они с мамой рядышком в Камне-на-Оби, в российской земле, как мечтали, царство им небесное».
Папа часто задышал, мама его обнимала, по плечу гладила: «Анюта, кто же знал, родная, что так над вами там надругались! Мы думали, что ты по России с гастролями разъезжаешь!»
«Что ты, Андрюшенька, Господь с тобой, - замахала руками тетя Аня, - не рви себе душу. Пока Зотов, начальник особого отдела, не сменился, – житья мне не было, что днем, что ночью. Он, порченый человек был, радостно ему было, если кто мучается. Он меня и с Володиным отцом разлучил. Михаил, отец Володечки, сам из Оренбурга, родители его в госаппарате работали, известные люди, уважаемые. Михаил у них старший, любимый, в университете учился. Приехал он в Камень на три месяца на преддипломную практику. Плотину у нас должны были строить, проект нужно было делать, вот Михаил по этому проекту работал. Уж как мы прятались с ним, думали, что ни одна душа живая про нас не знает! А Зотов, паразит, все же выследил. Скандал был, отец Михаила приезжал, и увез его в Оренбург. Зато, счастье, Володенька у меня остался, - улыбнулась тетя Аня, - радость моя, надежда моя!»
Володя смутился, на перилах заерзал: «Мама, перестань, какая я Надежда, - усмехается, - я Володя!» Сестры заулыбались, Саша прыснул, даже у папы морщины разгладились.
«Вот так мы с ним уже двадцать лет живем, с клоуном эдаким! Оказалось даже хорошо, что Зотов не разрешил мне Володеньку на Михаила записать, а то бы нас и сейчас не выпустили. Михаил большим человеком стал, женат давно, а деток Бог не послал. Как Володенька родился, мне посчастливилось уволиться с кирпичного, и поступила я на швейную фабрику. Там работа в тепле, да и не так уматываешься к конце смены. Огород мы с Володенькой развели, а то овощей свежих в магазинах не увидишь, курочек держали. В Камне на магазины надежда плохая, сам себя не обеспечишь – голодным останешься. Еще и лучше многих жили!»
«А рояль, - спросила вдруг Зоя, - что с вашим роялем стало, а, тетя Аня?»
«Рояль мой как занесли в сарай, так он там и остался, три зимы простоял. И мебель родительская почти вся там же стояла нераспакованная. Потом в Камень приехал новый начальник райпотребсоюза, и жене его кто-то про нас рассказал. Явилась эта баба ко мне и давай выпрашивать платья заграничные, либо украшения какие ей продать. А как узнала, что спальный гарнитур мамин в сарае стоит, – совсем голову потеряла.
«Продай! – упрашивает. – Я хорошо заплачу, а тебе эта мебель не нужна, все равно, у тебя большой квартиры никогда не будет!»
А я Володечкой беременна была, мне очень хотелось детскую коляску купить, да только, в Камне такого товара и не видывали. Что получше – все из больших городов везли. А меня-то Зотов не отпускал никуда. Вот коляской детской она меня и сломала: мебель я ей продала, зато коляску и кроватку детскую мне со склада райпотребсоюза прямо домой завезли. А рояль они тоже хотели купить, но комнаты такой большой у них не было. А я, уже перед самыми родами, пошла в школу и просила директора принять рояль в подарок, чтобы дети пользовались. В Камень как раз учительницу пения прислали, девочка молодая, училище музыкальное окончила. Вот рояль мой до сих пор в школе стоит, поцарапанный весь. Я перед отъездом зашла, попрощалась...»
В тот день разошлись поздно.
Два дня тетя Аня и Володя отсыпались, все не могли на Бризбанское время перестроиться. На третий день папа повез их по офисам: на медицинское обслуживание регистрироваться, на социальное пособие. Володя разглядывал университетские брошюрки, что Наташа ему принесла, выбирал специальность. В пятницу после обеда приехали тетя Нина со Стивом. Мама велела Саше собираться, кликнула папу, позвала тетю Аню с Володей. Белый автобус быстро добрался до Стаффорда, выехал на Вэбстер роуд и остановился перед вывеской «МБ музыкальный магазин».
Стив выключил мотор и повернулся лицом к салону.
«Аннушка, - начал он, - я, как самый старый в семье хотел сказать, что мы очень рады тебе и Володье. К чести твоего приезда и воссоединения с семьей, мы с Ниной и Андрей с Машей дарим тебе подарок!»
«В честь, - поправила тетя Нина, - не к чести, в честь твоего приезда!»
«Нет! – испугалась тетя Аня. - Даже не думайте такие деньги выбросить! Я все равно уже не играю, я не могу, я все забыла. Инструмент опробовать надо!»
«Сашка, вылезай, - позвал отец, - слышал же, что инструмент опробовать надо!»
«Аннушка, выходи, - хлопотала тетя Нина, - послушай, как звучит, Сашка хорошо играет, посмотришь!»
Десять лет прошло, но Саша помнит приезд тети Ани и Володи, как будто это случилось вчера.
Сегодня проснулись рано. В полдесятого у дома остановился старый белый автобус тети Нины. В нем уже сидели Наташа и Зоя с мужьями и, разодетыми для торжества, детьми. Маме с папой оставили места впереди. Как только они отъехали, к дому подкатил Володя, и Саша, аккуратно расправив фалды концертного фрака, устроился рядом с ним. «Не бойся, я всегда рядом, - шутил Володя, - подстрахую!» После венчания все поехали в русский клуб праздновать. Мама с папой встречали молодых хлебом-солью. А потом зазвучал вальс «На сопках Манчжурии» - негласный гимн семьи Ракитиных, и Саша впервые танцевал не с невестой, а с женой. И никто другой не смог бы так замечательно сыграть для Саши в этот день, кроме его любимой тети Ани!

 

 

 

Австралия

 

 

“Наша улица” №143 (10) октябрь 2011


КАТЮШКА КАТИТСЯ ТРАМВАЕМ

Понедельник, 10 Октября 2011 г. 11:15 + в цитатник

Юрий Кувалдин родился 19 ноября 1946 года прямо в литературу в «Славянском базаре» рядом с первопечатником Иваном Федоровым. Написал десять томов художественных произведений, создал свое издательство «Книжный сад», основал свой ежемесячный литературный журнал «Наша улица», создал свою литературную школу, свою Литературу.

 

Юрий Кувалдин

КАТЮШКА

рассказ


Зина называла свою тетку Екатерину Гавриловну «Катюшкой».
- Ну, что, к Катюшке на выходной поедем? - спрашивала она мужа.
- А чего ж, поедем, - соглашался токарь Федор, муж. - Собирай Вовку.
Вовка, мальчик десяти лет с огромными круглыми глазами, посаженными очень близко к переносице, так, что казалось, что он косой, с крупным носом и толстыми, как сардельки, губами, подошел к отцу и сильно его ударил по лбу ложкой, которой только что ел гречневую кашу.
- Ах ты, шалунишка! - не обижаясь, воскликнул Федор.
Они собрались и поехали.
Катюшка встала мутно от шума дождя. Она слышала во сне стук капель о железный карниз, и встала почти во сне, чтобы подойти к окну и закрыть форточку, и еще лечь поспать. Было рано. Босыми ногами, свесив их с железной койки, Катюшка прикоснулась к доскам крашеного пола. Ступни почувствовали прохладу, как от воды. Дождевой. Еще не открывая глаз, Катюшка так широко зевнула, что заломило челюсти, с хрустом, и рот насилу закрылся, причмокнув губами.
Она надела черные войлочные боты на резиновой подошве.
В длинной рубашке в цветочках подошла к окну, отстранила тюль, а там бьется крыльями птица, с золотыми в черный горошек крыльями, как платье было у Катюшки, по стеклу, никак не догадается вынырнуть, бестолковая, в щель форточки. Протерев заспанные глаза, Катюшка посмотрела на трамвайную линию, на столбы и провода, на «Шарик» на противоположной стороне улицы. Утренний холодок тревожит грудь и низ живота. Дождя не было нигде.
Это птица шумом крыльев изобразила дождь.
А сын Катюшки, Митька, тем временем разливал самогон по стопарям.
- Ну и хорош же самогон у тебя, Екатерина Гавриловна! - воскликнул токарь Федор, муж Зинаиды.
Митька накручивает ручку патефона, ставит пластинку, та поёт голосом Лидии Руслановой:

Валенки, да валенки,
А - не подшиты, стареньки!

Нельзя валенки носить,
Ох, надо б валенки подшить.

Валенки, валенки,
А - не подшиты, стареньки!

Нельзя валенки подшить -
Надо к миленькой сходить

Нельзя к миленькой сходить -
Надо валенки подшить...

О самой Катюшке можно сказать, что к старости она сильно расползлась в талии и заметно прибавила в отвисших почти до живота грудях.
Гремит трамвай на улице, скрипит на повороте.
Вот только возьмешь в руки небольшие стальные шарики, которые используются в подшипниках, погладишь их пальцами, покатаешь на ладони, сразу почувствуешь их сферическую гладкость. Как же сделать так, чтобы из проволочной заготовки получилась эта идеальная сфера?

Выпив дружно, как родня, захлопали в ладоши на Митьку, бравшего на плечо уже ремень аккордеона.
Пол был из широких досок, крашеный коричневой масляной краской недавно, поэтому бликовал в свете абажура с кисточками.
- Зина, холодец-то клади... Бери куски побольше... Федя, наваливай холодца-то себе! Вона и с хреном прикусывай! Хрен-то я сама натираю - вырви глаз! - потчует родню Катюшка.
И вправду, холодец она готовит знатно, загодя, дня за два. Ножки свиные прямо с копытцами вместе со свиной же голяшкой замочит на часа полтора-два в воде, затем как следует почистит, и ставит вариться. Доводит всё это дело до кипения. Потом воду сливает, промывает мясо и снова доводит до кипения в чистой воде. Сливает бульон в другую посуду. Мяса должно быть в кастрюле почти доверху. Туда добавляет лук, морковь и специи и варит долго, часов шесть на медленном огне, постоянно снимая пену. Когда мясо хорошо уваривается, Катюшка отделяет мякоть от свиных ножек, нарезает и выкладывает в посуду с небольшими бортиками. Натирает туда же чеснок, заливает мясо бульоном и убирает в подпол со льдом на ночь для застывания.
Вовка как-то боком незаметно подошел к Катюшке и шлепнул ей на голову порцию холодца, перевернув над этой головой свою тарелку. Жижа с волокнами мяса потекла по волосам на лоб.
Все радостно рассмеялись и захлопали Вовке.

Рекламная пауза:
ГПЗ-1 - ОАО "Московский подшипник". Россия, г. Москва, Шарикоподшипниковская улица, дом 13. Год основания: 1932. Площадь территории: 37,8 га. Численность персонала: 1852 человека. Основная специализация: разработка и производство крупногабаритных и специальных подшипников всех конструктивных групп для металлургии, энергетики, станкостроения, ВПК, рельсового транспорта и др. Номенклатура продукции: более 3000 модификаций.

Катюшка была родной сестрой отца Зинаиды. Черты лица были такие же плоские и широкие, с таким же приплюснутым носом с большими ноздрями, как трубы у паровоза.
Катюшку взял в жены слесарь Бабахин, работавший на ГПЗ. Именно взял, резко, грубо навалившись на нее, разорвав юбку, резинки на поясе вместе с чулками и трусами, после чего Катюшка завизжала от буквально какой-то паровозной поршневой работы, неостановимой, неутолимой и сладостной. В момент первого любовного экстаза с Бабахиным Катюшка увидела всю свою жизнь, усыпанную розами оргазма. Её тело было телом самки - это нежное, розовое, влекущее устройство для производства детей. Иным назначением совокупление Катюшка и не признавала. Катюшка визжит, трясется и напрягается в восторге соития от девичьих крепких грудей до раскинутых гладких ляжек.
Проволока тянется в станке, который нарубает и плющит довольно-таки приблизительные шарикообразные заготовки. Потом эти горошины попадают в тиски щитов, в которых проделаны специальные желобки, куда попадают горошины и обкатываются до придания им вполне пригодного сферического вида.
И Катюшка стала постоянно и неуклонно беременеть и рожать. Родила Веру, которую в девять лет зарезало трамваем, родила Машку, за которую сосватался перекособоченный Витёк, который выжил после самолётной катастрофы, а именно - упал с высоты в три тысячи метров и не разбился, все разбились, а он выжил, потому что был в дым пьян и даже не понял, что падал, тело так свободно принимало разные при пикировании формы, что повредилось едва-едва, стал хромать, подергивать головой и видеть на один глаз, родила Костю, который помер от водки в девятнадцать лет, родила Лену, которую за групповой разбой - отнимала деньги у прохожих на водку с пьяной шпаной - посадили на шесть лет и после тюрьмы она пропала неизвестно где, как и куда, и, наконец, родила Митьку, который выдавал после самогонки «Барыню», и плясал и играл, длинные ноги выкидывая до потолка, и не падал. Тут и токарь Федя по-медвежьи косолапо стал топать каблуками брезентовых штиблет, и Зинаида, раскрасневшись, размахивая платочком, пошла отбивать ноги о свежий пол.
И опять садятся за стол выпивать и закусывать.
- Винегрет-то накладывайте, гости дорогие! Федя, клади себе побольше винегрету! Зин, а ты чо не ешь винегрет?! - приговаривает Катюшка слегка визгливым голосом уверенной хозяйки.
Она ходит бесшумно вокруг стола в своих войлочных черных ботах.
Трамвай гремит за окнами.
Свеклу уж очень любила Катюшка. Наварит её целую кастрюлю, и еще до приготовления винегрета ест её ломтями просто так, как завтрак. Наварит и картошки с морковью. Огурцов соленых кубиками нарубит...
Митька накручивает ручку патефона, ставит пластинку, та поёт голосом Клавдии Шульженко:

Помню, как в памятный вечер
Падал платочек твой с плеч,
Как провожала и обещала
Синий платочек сберечь.

И пусть со мной
Нет сегодня любимой, родной,
Знаю, с любовью ты к изголовью
Прячешь платок дорогой...

А Вовка разлегся под столом, вывалив винегрет возле своего табурета, и руками запихивает кусочки свеклы, моркови и огурцов в свой огромный с кривыми зубами рот.

Рекламная пауза:
Родильный дом 14 (3-й Крутицкий пер., д.16) работает со страховой компанией «Апогей-Мед» и оказывает платные услуги через программу добровольного медицинского страхования и предлагает: индивидуальное ведение родов; наблюдение в послеродовом периоде.

Да, когда Витёк, тот, что упал с трех тысяч метров и не разбился, однажды напился, то задушил 20-летнюю Катюшкину дочку шнуром от электрического утюга, когда та отказалась гладить ему выходные брюки. Машку похоронили на Калитниковском кладбище, среди толчеи оград и могил. По ширине гроб в могилу проходил, а вот по длине - всего в метр с небольшим - нет, поэтому вставляли гроб в яму почти вертикально.
Вовка взял отцовскую стопку с самогоном, поднес к своему огромному красному носу, понюхал и затем быстро выплеснул самогон в лицо Зинаиде, матери.
Та погладила по головке сыночка, и опять пошла плясать, так как Митька заиграл "Цыганочку".
А Катюшка не плясала. Седые волосы собраны в пучок на затылке. Лицо от жизненных трудов желтое в бордовых жилках. Глаза в слезах. Всю дорогу плачет, и немножко смеется. Так со стороны кажется, что смеется сквозь слезы.
А как не плакать? Через год после рождения Митьки, Бабахин бросил ее, и ушел к другой в большую комнату на 2-й Мещанской, с высоченными потолками, и, сказывают, соорудил там второй этаж с лестницей.
После Бабахина Катюшка любила любить и других, но быстро о них забывала.
Катюшка посмотрела на свои ноги, и никак не могла понять, почему они ходят. Нет, она знала, что ноги даны ей для того, чтобы ходить, но почему они сами ходят без её усилий, она понять никак не могла. Да и вообще, иногда Катюшке казалось, что это не она живет в жизни, а какая-то другая женщина живет, ест и пьет, да еще детей нарожала, пусть и ушедших уже во множестве своём, кроме Митьки, но вот именно другая женщина стояла на ногах, которые сами ходили. Это в последнее время очень сильно изумляло Катюшку, как и изумляло то, что в её груди само по себе билось сердце. Вот уж это она никак уразуметь не могла. Кто его завел, как будильник, на какой завод оно рассчитано? Объяснений никто никогда Катюшке не давал. Надо сказать, что в поликлинику она почти не ходила, разве только в то время когда рожала и кормила и выращивала детей, но, как будто в совершенно посторонней не её жизни. Что это за состояние, когда стоишь, думаешь и ничего не понимаешь?

Чтобы придать шарикам необходимую твердость, они закаливаются, то есть сильно нагреваются в печи и затем опускаются в специально приготовленный раствор, проходя таким образом операцию отжига. А затем уже они шлифуются и полируются на специальных станках, крутясь-вертясь в канавках между вращающимися щитами.
Катюшка оглянулась, чтобы взглянуть на часы, и охнула: часов на стене не было, только темный их контур на выгоревшей за несколько лет масляной краске вокруг, под трафарет, по маслу шли желтенькие кленовые листья, говорил, что часы здесь висели. Этого Катюшка понять никак не могла, потому что с вечера подтягивали гири, чтобы продолжить мерный ход ходиков. Ход ходиков - это хорошо подумалось ей. А как же еще?! И часы и люди ходят. Каждый день куда-то ходят, с места на место. Вот и часы издеваются над человеком – ходят с места на место. Катюшка опустила глаза на этажерку, где вверху, на вышитой гладью салфетке среди двенадцати слоников всегда стоял будильник. «Господи ты боже мой, прости и сохрани!» - воскликнула Катюшка, не обнаружив будильника. Часы ушли! Куда это часы сами ходят? И вдруг, задумавшись, догадалась, что часы ходят по кругу и что они ушли на круг 12-го трамвая у 2-й улицы Машиностроения! Это она их быстро найдет, только стоит в форточку вылететь!
Птица глазами расширилась до восприятия изображения в воздухе Катюшки, приоткрыла форточку и вылетела на Шарикоподшипниковскую улицу. Набрав высоту, золотая птица, широко взмахивая крыльями, пошла направо к кругу 12-го трамвая. Так и есть, будильник и ходики, обнявшись, сидели в кустах и пили из горла пиво "Балтика-9". Катюшка даже и разговор с ними не завела, а просто сгребла в охапку того и эту, без лишних церемоний, и бросила в авоську, схватила и бросила, да, бросила как раз в тот момент, когда на остановке на главном пути трамваев по Шарикоподшипниковской улице остановился в сторону центра 20-й трамвай, шедший от Угрешской улицы, и круга тут у него не было. В этот трамвай и успела вспрыгнуть Катюшка. Пассажиры, а то были все как на подбор, женщины, и все как одна с огромными животами, замахали на бьющую крыльями под потолком Катюшку руками, завизжали от непонимания, почему это пожилая седовласая женщина гремит часами в авоське над их головами и бьется крыльями о потолок трамвая. А крылья-то золотые, в черный горошек!
Уже из окна трамвая Катюшка разглядела огромную очередь в родильный дом номер 15, где она работала акушеркой в первую смену на этой неделе, а потом разглядела, вылетев из трамвайного окна в Третьем Крутицком переулке, такую же невероятную очередь в роддом номер 14, где она работала во вторую смену, причем очередь шла с двух сторон: одна с Новоспасского моста, с Кожевнической улицы, а другая со стороны Абельмановской улицы, от женского Покровского монастыря.

Рекламная пауза:
Торговый комплекс "Дубровка" в бывших цехах ГПЗ-1 открывает перед вами свои двери. Удобная торговая инфраструктура, близость к третьему транспортному кольцу и центру Москвы, а также новые интерьеры откроют для вас качественно новый уровень торговых площадок Москвы. А просторные коридоры, уютные кафе и выход из здания прямо к станции метро "Дубровка" Люблинской линии придутся по душе даже самым требовательным покупателям. Аренда места в ТК "Дубровка" - это стратегически верное решение для вашего бизнеса, ведь Дубровка - это центр торговли Москвы завтрашнего дня.

Покровский монастырь - это особая статья нашей религиозной жизни. На углу Таганской улицы, из 63-го троллейбуса видно, и Абельмановки всегда столпотворение женщин. Все до единой до посещения монастыря ходят в брюках и не могут рожать. Ну никак не получается родить кого-нибудь, хотя с противоположным полом, представители которого тоже ходят в брюках, совокупляются и денно и нощно, везде и всюду, даже на скамейках парка культуры и горького отдыха. Вот они и толпятся у красных стен Покровского женского монастыря. Ни у одного монастыря страны не бывает ежедневно такого сборища женщин. И все в брюках. Я им говорю:
- Женщины, которые ходят в брюках, никогда не родят!
Не верят, и упрямо натягивают на объемные бедра джинсы.
Вовка сходил, ковыляя, прихрамывая, подтягивая одну плоскостопную ногу к другой, за занавеску, вынес разделочную доску и со всего маху сзади огрел ею по голове играющего на аккордеоне и ничего не подозревающего Митьку.
Митька охнул и грохнулся вперед с аккордеоном, который издал жалобный вопль, на пол. Вовка с ничего не выражающим гуттаперчевым лицом дауна уселся на свой табурет и стал руками есть холодец. Текло с рук, по подбородку, на белую, уже в красных от винегрета пятнах, рубашку.
Федор вылил на голову лежащему Митьке стакан квасу. Митька тряхнул головой, встал, и как ни в чем не бывало, заиграл "Севастопольский вальс".
- Женщины, женщины! - кричу я. - Зачем вам брюки?!
Но у Покровского монастыря их словно кто подменяет, они срочно обматываются распашными юбками прямо поверх брюк, и накидывают на раскрытые головы косынки. Женщин пускают в храмы только в юбках, и только с покрытой головой. Это и понятно, ведь юбка дается для ёбки, чтобы подол задирать было проще для изготовления детей.
Но после посещения Покровского монастыря все женщины выходят одухотворенными и оплодотворенными Христом.
Катюшка сходила совсем недавно, под Покров день, туда один раз на свою голову, и забеременела от Христа на старости лет. Не знала, что и делать! Хорошо, что никто не заметил, как её вылезший из Вавилона шарик закатился за ролик, и покатился подшипником до Казани.
- А доедет подшипник до Казани? - спрашивают.
- Доедет! - отвечаю.
За окнами гремит трамвай.
Но, главное, наварит Катюшка ведро самогону первоклассного. Еще бы! Брага-то у нее из чистого сахара да дрожжец! Перегонит через змеевики и трубки брагу, слаще водки получается. А сама не пьет! Вот тебе и так-то. Поэтому гонит исключительно к большим праздникам.
Во всех очередях стояли только женщины, и только с огромными животами, все сплошь беременные, и не просто беременные, а на сносях.
Катюшка детям своим уж радовалась так, что и нарадоваться не могла. Только слезы со смехом, и смех сквозь слёзы. Как сейчас, всё Катюшка помнит. У Верочки щечки были кругленькие, румяненькие. Лежит, бывало, в колясочке, а эти щечки-яблочки из узорчатого одеяльца выглядывают, и пустышка, как ромашка, в пухлом ротике зажата, сосет во сне, красавица. А Машенька, чудо дивное, глазки василёчками, смотрит и улыбается, всё время улыбается и смотрит, казалось, даже спит с открытыми глазами. Катюшка катится куда-то с детьми в колясочках. Леночка-то вообще, поглядеть, снегурочкой уродилась! Уж как её сам Бабахин качал-нянчил, даже после завода колясочку с Леночкой катал вдоль трамвайных путей! И Митька родился очень ладненьким, здоровеньким, под пять килограмм весом, богатырь! Есть ли более счастливое время для матери, чем рождение ребенка?! Это вопрос такой постоянно среди граждан возникает. Так сама Катюшка и отвечает, что нет большей радости в жизни, нет другого счастья!

Рекламная пауза:
Родильный дом 15 (Шарикоподшипниковская ул., д. 3) специализируемся на приеме преждевременных родов, выхаживании недоношенных новорожденных и лечении невынашивания беременности. Для этого имеется два акушерских отделения патологии беременности (90 коек), детское реанимационное отделение (6 коек) и отделение для недоношенных новорожденных (110 коек). Самое современное оборудование - кювезы-инкубаторы, кислородные палатки, мониторы слежения, аппараты искусственной вентиляции легких, рентгеновские аппараты с минимальной лучевой нагрузкой - позволяет лечить и выхаживать новорожденных вне зависимости от тяжести состояния.

Катюшка, не раздумывая, быстро влетела в родильную на «Шарике», будильник поставила на подоконник, предварительно заведя его, ходики повесила на гвоздь, сбросив чей-то белый халат, причем ходики сразу пошли в ногу с будильником, и стала вправлять шарики за ролики. Раздвигались мясистые и тощие ноги, брились волосы над детородным ущельем, и Катюшка едва поспевала оттаскивать все новых и новых головастиков, она так в шутку называла только что вылезших на свет из врат Бога, из Бабилона, из Вавилона новорожденных. Часы дружно идут по кругу, и по кругу вослед трамваям вылетают из вагин всё новые и новые токари, слесари, алкоголики и милиционеры. Таким же образом вылезла в своё время и Катюшка, не осознавая этого счастья, что в рай к токарям с милиционерами попала! Счастье моё, я нашел в нашей дружбе с тобой! И бирку на ногу. И запеленать и на каталку. Подшипник за подшипником сходил с конвейера. И все почему-то были Бабахиными. Все матери в очередях были Бабахиными. Бабахина Мария Ивановна, Бабахина Дарья Семеновна, Бабахина Зинаида Николаевна… Причем Бабахиных Марий Ивановн было 753 человека! Бабахиных Дарий Семеновн и того больше - 987! А уж Бабахиных Зинаид Николаевн вообще запредельно - 1034! Катюшка стала приписывать к биркам еще и имена отцов. Но и там шли, как под копирку сплошные дубликаты - Николаи Ивановичи, и Иваны Николаевичи. Но тут уже разобраться можно было, потому что, допустим, в сочетании «Бабахина Мария Ивановна и Иван Николаевич» была некая идентификация, хотя таких бирок повторялось тоже много, и разбавляла их Катюшка порядковыми номерами, сверяя с книгой записей родившихся, получивших паспорт и ушедших заводить шарики за ролики на Шарикоподшипниковый, то есть на 1- ГПЗ, завод.
Митька накручивает ручку патефона, ставит пластинку, та поёт голосом Леонида Утёсова:

Затихает Москва, стали синими дали,
Ярче блещут Кремлевских рубинов лучи...
День прошел, скоро ночь, вы, наверно, устали,
Дорогие мои москвичи!

Можно песню окончить и простыми словами,
Если эти простые слова горячи.
Я надеюсь, что мы еще встретимся с вами,
Дорогие мои москвичи.

Припев:
Ну что сказать вам, москвичи, на прощанье?
Чем наградить мне вас за вниманье?
До свиданья, дорогие москвичи, доброй ночи,
Доброй вам ночи, вспоминайте нас...

Вовка с загадочной улыбкой обходит стол, присматривается, прицеливается и резко опрокидывает бутыль с самогоном на пол. Стекло вдребезги, брызги до потолка.
Катюшка делает вид, что ничего не замечает.
Гремит на улице трамвай.
Катюшка вся из себя была круглая, шлифованная, полированная, зеркальная, как и рядом крутящиеся в подшипнике шарики или ролики.

При опорно-осевой установке двигатель сидит на оси колесной пары в моторно-осевых подшипниках, неподвижные части которых изготовлены одним целым с базой. На внешнюю сторону подшипников ставят заглушки. С другой стороны базы двигателя есть "носики", которыми двигатель лежит на подвижных балочках, смонтированных между кронштейнами перпендикулярных опор окон "коляски". Между балочками закреплены в сжатом состоянии мощные пружины. Эта конструкция именуется траверсой.
Ну, в общем, Катюшка там работает не на жизнь, а на смерть.

 

 

"Наша улица” №143 (10) октябрь 2011


Всё хорошо, что хорошо кончается…

Воскресенье, 09 Октября 2011 г. 10:42 + в цитатник

Галина Зеленкина родилась 11 июля 1947 года в городе Бресте Беларусь. С 1960 года проживает в Сибири (до 1984 года в городе Братске Иркутской области, а с 1984 года и поныне в городе Кодинске Красноярского края). Окончила энергетический факультет Иркутского политехнического института в 1971 году. Специальность – инженер-электрик. Работала проектировщиком в Группе Рабочего Проектирования на строительстве Братской, Усть-Илимской и Богучанской ГЭС. С 1997 года занимается писательским трудом. Автор романов «Убийца неподсуден» (изд-во «Кларетианум» г. Красноярск) и «Звездочет» (изд-во «Буква» г.Красноярск), а также нескольких сборников стихов. В "Нашей улице” публикуется с №141 (8) август 2011.

 

Галина Зеленкина

О ШПОНЬКЕ И ЧМОНЬКЕ

повесть


Глава первая. Как всё начиналось…

Жила-была одна добрая женщина, по имени Марья Ивановна, в маленьком домике на краю села. Домик окружали небольшой сад и огородик. Три яблоневых, два вишнёвых и одно сливовое дерево росли в саду рядом с кустами малины, крыжовника и смородины. А на грядках добрая женщина выращивала овощи для себя и гостей званых и незваных. Капусту и морковь очень любил зайчик, живущий в соседнем лесу. Он всегда прибегал полакомиться, когда добрая женщина солила на зиму капусту. Поскачет по огороду и прыг за забор, где для него уже приготовлена куча свежих капустных листьев, кочерыжек и морковной мелочи. Там и кормился зайчик, пока снег не выпадет. Но в этом году зайчик не прибегал ни разу, и куча, сиротливо притуляясь к забору, постепенно разваливалась под сильными струями осенних дождей.
Сосед Марьи Ивановны, Семен Сергеевич, заметив, что соседка часто ходит к забору и подолгу смотрит в сторону леса, сказал ей при встрече:
- Браконьеров развелось тьма тьмущая. Много зайцев в лесу постреляли. Может быть, и ваш зайчик попался им под горячую руку. На что Марья Ивановна ничего не ответила, а только головой покачала.
- Вам бы собачку завести, чтобы не так одиноко жилось, - посоветовал сосед. - Вот у меня Барбос, хоть и проказник, за что на цепи держу, но без него как-то неуютно себя чувствую.
- Да, да! Непременно заведу собачку, - ответила Марья Ивановна и заспешила домой.
Утром к ней зашел сосед Семён Сергеевич с предложением привезти ей в подарок щенка.
- Маленького? - спросила Марья Ивановна.
- Все щенки сначала бывают маленькими, а потом вырастают. У друга в охотничьем хозяйстве от Пальмы остались два щенка, - ответил Семён Сергеевич.
- Пальма - это собака? - уточнила Марья Ивановна.
- Это мать Барбоса, - улыбнулся Семён Сергеевич.
- Нет, нет! - замахала руками соседка. - Мне с такой большой собакой, как ваш Барбос, не справиться. Мне бы маленькую. И Марья Ивановна показала руками, какого размера ей хотелось бы приобрести собачку.
- Тогда вам надо болонку или таксу, - сказал Семен Сергеевич и, выйдя на улицу, направился к стоящему у своих ворот автомобилю.
- Болонку или таксу, - вслед за Семеном Сергеевичем повторила Марья Ивановна и вздохнула.
Она села на скамейку, что была рядом с калиткой, и стала думать:
- Где же их взять таких маленьких, когда в каждом дворе то овчарка, то лайка. Только у бабки Авдотьи непонятной породы заблудший пёс по кличке Маркиз. Марья Ивановна улыбнулась, вспомнив, как на её вопрос, какой породы собака, бабка Авдотья, не раздумывая, буркнула:
- Двортерьер, кажись!
- Нет такой породы, - возразила Марья Ивановна.
- Нет, так будет! - категорично заявила хозяйка Маркиза.
-Любит она его, - произнесла вслух Марья Ивановна и вздрогнула от неожиданности.
Эта неожиданность в виде маленькой черной собачонки с коркой хлеба в зубах, поднырнув под калиткой, стремглав помчалась к крыльцу дома.
- Куда, зараза? - раздался зычный мужской голос и, открыв калитку, во двор зашел тракторист Иван.
- Это вы мне? - возмутилась Марья Ивановна и, поднявшись со скамейки, недоброжелательно взглянула на мужчину.
- Здравствуйте, Марья Ивановна, - сказал Иван и поклонился. - Это я собачонке. Она у меня сухарь украла.
- Так вы её, наверное, не кормите. Посмотрите, какая она тощая, - вступилась за собачонку Марья Ивановна.
- А чего её кормить? Она же такса, охотничьей породы, пусть сама себе пропитание добывает, - ответил Иван и стал свистом подзывать собачонку.
- Отдайте её мне, - попросила женщина, - вам она в тягость, а мне будет в радость.
- Да забирайте её, ради Бога! Вот повезло заразе! - с этими словами Иван направился к калитке, и не успела Марья Ивановна и глазом моргнуть, как Иван уже был по ту сторону ограды.
- Как звать-то собачку? - крикнула ему вдогонку Марья Ивановна.
- Да никак, - послышалось в ответ.
- Нельзя же так, чтобы никак, - возмутилась женщина. Но Иван её уже не услышал из-за шума проезжавшего автомобиля.
Марья Ивановна направилась к крыльцу. Собачонка сидела на верхней ступеньке и торопливо догрызала сухарь. Вид у неё был испуганный.
- Пойдём со мной! - позвала женщина собачку, и та послушно поплелась за ней в дом. Возле порога лежал домотканый коврик, и такса без приказания улеглась на него и оттуда стала наблюдать за новой хозяйкой. Марья Ивановна налила в детскую ванночку тёплой воды и принесла старое банное полотенце, которое собиралась разрезать на тряпки.
- Вот и пригодилось для дела, - подумала она, - буду им собачку вытирать после купания.
- Иди ко мне, - позвала Марья Ивановна таксу и та, пугливо озираясь по сторонам, стала медленно ползти к хозяйке.
- Не бойся, глупенькая. Я тебя выкупаю, и ты станешь чистенькой и красивенькой. Голос у Марьи Ивановны был тихий и ласковый. Такса мигом поняла, что опасаться ей нечего. Она вскочила на короткие лапки и с визгом подбежала к Марье Ивановне.
- Ну, вот и хорошо, - сказала та, беря собачку на руки.
Первое в жизни купание такса перенесла спокойно. Она не вертелась и не пыталась выпрыгнуть из ванночки, и даже, когда в глаза попала мыльная пена, только заскулила тоненьким голоском.
- Потерпи, миленькая, - приговаривала Марья Ивановна, ополаскивая мыльную пену чистой водой. Так же она приговаривала, когда вытирала таксу полотенцем. Но как собаку ни вытирай, она всё равно отряхнётся. Так и такса. Как только очутилась на полу, принялась бегать по прихожей и отряхиваться.
- Это надо же! - повторяла каждый раз Марья Ивановна, наклоняясь с половой тряпкой, чтобы вытереть следы от собачьего потряхивания. - Я ведь так хорошо её вытерла. Откуда столько воды?
А такса бегала кругами и лаяла от восторга. Лай у неё был необычный.
- Шпонь, шпонь, шпонь, шпонь, - повторила вслед за таксой Марья Ивановна. «Что бы это значило?» - подумала она. И вдруг её осенило:
- Это она мне знак подаёт, а я и не сообразила поначалу, - всплеснула руками Марья Ивановна. - Я буду называть тебя Шпонькой, если тебе так хочется.
Чтобы показать, что кличка ей нравится, такса подбежала к хозяйке и лизнула ей руку. Потом села и, виляя хвостиком, три раза прогавкала. На этот раз лай был обыкновенный, собачий. Так у Марьи Ивановны появилась Шпонька.

 

Глава вторая. Шпонька и здоровый образ жизни…

За неделю на хороших харчах Шпонька округлилась и сменила походку. На прогулке она стала ходить, переваливаясь с боку на бок, как утка, подражая хозяйке, которая после сложного перелома шейки бедра прихрамывала на левую ногу. Сосед Марьи Ивановны, Семён Сергеевич, увидев сквозь решетчатый забор располневшую фигуру Шпоньки, сделал соседке замечание:
- Марья Ивановна, что же вы делаете? Зачем вы таксу, как поросёнка, откармливаете?
- Так она постоянно кушать хочет. У неё такие голодные глазки, - ответила та и посмотрела на соседа неодобрительно. А Шпонька зарычала, надо же как-то поддержать хозяйку. «Бедной собачке кусок хлеба пожалел, - подумала Марья Ивановна, - теперь понятно, почему у него Барбос такой поджарый. Если кормить собаку два раза в день, то поневоле бока впалыми будут».
- Если вы её так кормить будете, то она ходить не сможет, - словно подслушав мысли соседки, ответил Семён Сергеевич, - посмотрите на Шпоньку: у неё живот скоро по земле волочиться будет. Вы представляете, на какие муки собаку обрекаете?
Марья Ивановна мысленно представила себе Шпоньку с огромным животом, покрытым многочисленными язвами, коростами и царапинами от волочения по земле, и содрогнулась. «Зря я так про соседа, - подумала она, - он ведь всегда мне помогает. И Ольга Яковлевна, жена его, добрейшей души человек. Скорей бы она из санатория возвращалась».
- А что же мне делать? - растерянно спросила Марья Ивановна, - У меня собак никогда не было. Шпонька - первая.
- Сначала определитесь с режимом питания, -посоветовал Семён Сергеевич, - лучше кормить собаку два раза в день: утром и вечером.
Марья Ивановна кивнула головой в знак согласия, а про себя подумала: «Знал бы Семён Сергеевич, сколько раз в день Шпонечка кушает, непременно бы меня поругал». А Семён Сергеевич и не думал никого ругать. Он просто хотел помочь советами.
- Вы бы мне миску Шпонькину показали, - попросил он таким голосом, что такса сразу заподозрила недоброе. Она хотела было зарычать, но вовремя одумалась. Рычи не рычи, как хозяйка скажет, так и будет. Поэтому Шпонька молча поплелась за хозяйкой в дом. Улёгшись на коврик, она стала наблюдать за действиями хозяйки. А та вытряхнула из собачьей миски остатки еды и вымыла миску.
- Не видать мне больше такой большой миски, - с грустью подумала такса, - сосед непременно порекомендует заменить её.
Так оно и вышло. Увидев в руках Марьи Ивановны мини-тазик, из которого с утра до ночи поглощала пищу Шпонька, Семён Сергеевич от удивления вытаращил глаза.
- Да вы что, Марья Ивановна! - возмутился сосед. - У меня жена по праздникам в такой же по размеру миске салат готовит для всей честной компании, а вы маленькой собачке здоровье портите, к обжорству её приучаете.
- Да, да! Вы, конечно же, правы! - только и смогла вымолвить Марья Ивановна. Иногда истина рождается не в спорах, а в умах.
- У вас найдётся мисочка раза в четыре меньше этого тазика? - спросил Семён Сергеевич.
- Сейчас принесу, - ответила соседка и направилась к крыльцу.
- Что вы туда-сюда с больной ногой будете бегать. Подождите, я сейчас к вам зайду и всё объясню на месте, - сказал Семён Сергеевич и направился к калитке. Не прошло и пяти минут, как он уже стоял у входной двери дома Марьи Ивановны.
- Вот здесь у меня шкаф с кухонной посудой, - сказала Марья Ивановна, провожая соседа в кухню, - выбирайте любую миску.
- Очень хорошо, - проговорил Семён Сергеевич, открывая дверцу шкафа. Мисочек разного размера в шкафу находилось десятка два. «И зачем одинокой женщине столько посуды?» - подумал мужчина, но вслух ничего не сказал. Он выбрал две мисочки одинакового размера и протянул их соседке.
- Одна - под еду, а другая - под воду, - произнёс он и, заметив удивление на лице соседки, добавил: - Вы на моего Барбоса не смотрите, он свою миску вылизывает чище посудомоечной машины. Когда ваша Шпонька научится делать так же, можете её кормить и поить из одной миски.
Марья Сергеевна налила воды в одну из мисок и поставила её на пол рядом со Шпонькой. Такса обиженно посмотрела на хозяйку и отвернулась, дескать, с воды сыт не будешь.
- Вот, видите, она кушать хочет, - заметила Марья Ивановна.
- Это не она хочет, а её растянутый желудок требует заполнения, - возразил Семён Сергеевич, - через три дня правильного питания всё нормализуется. Дайте мне слово, что будете делать так, как я вам советую, и не будете проявлять к Шпоньке жестокую жалость.
- Вы мне не верите? - возмутилась соседка.
- Я вам верю, но иногда женское сердоболие приносит больше вреда, чем пользы. Со словом-то оно надежнее, - ответил Семён Сергеевич и улыбнулся. Пришлось Марье Сергеевне пообещать соседу, что все его рекомендации будут выполнены.
- Но это ещё не всё, - сказал Семён Сергеевич и направился к входной двери. Марья Ивановна пошла следом за ним. Спустившись с крыльца, сосед осмотрел крыльцо со всех сторон.
- Марья Ивановна, а что, если я сделаю для Шпоньки будку внутри крыльца? Крыльцо у вас высокое. Там таких Шпонек десятка два поместится, - предложение соседа привело Марью Ивановну в лёгкое замешательство.
- А зачем собачке будка? Она же у меня дома живёт, - попыталась возразить Марья Ивановна. Но Семён Сергеевич стоял на своём.
- Зимой пусть живёт дома. А при плюсовой температуре воздуха зачем собаке париться в помещении. Вы же летом в шубе не ходите?
- Нет, конечно, - ответила Марья Ивановна и, глубоко вздохнув, добавила - Делайте, как считаете нужным. Получив согласие соседки на изготовление будки для Шпоньки, Семён Сергеевич отправился в свою мастерскую, расположенную в пристройке к гаражу.
- Утром зайду, - пообещал он на прощание. Шпонька, сидя на крыльце, посмотрела вслед удаляющейся фигуре Семёна Сергеевича и завыла. Марья Ивановна вздрогнула и прикрикнула на таксу:
- Сейчас же перестань! Ещё беду накликаешь!
Шпонька перестала выть и, подойдя к хозяйке, лизнула ей руку и протянула переднюю лапку. Так такса выразила своё несогласие перейти на здоровый образ жизни.
- Глупенькая, это же для твоей пользы, - сказала Марья Ивановна и смахнула слезу. Шпонька подошла к двери и тявкнула три раза.
- Иду, иду! - откликнулась хозяйка. - Кушать хочет, моя Шпонечка.
Марья Ивановна поднялась на крыльцо и открыла входную дверь.

 

Глава третья. Как Шпоньке обустраивали будку…

Утром, чуть свет, во дворе дома Марьи Ивановны появился её сосед Семён Сергеевич. Он привёз на тачке готовую будку для Шпоньки. Марья Ивановна в это время работала в саду. Она собирала опавшие листья в большой полиэтиленовый пакет с ручками и по мере заполнения пакета высыпала его содержимое в стоящий у забора деревянный ящик. Уже много лет по совету Семёна Сергеевича Марья Ивановна готовила компост, укладывая в ящик слоями морковную и свекольную ботву, а также сухие листья вперемешку с землёй. Весной полученное таким способом удобрение укладывалось в грядки. Женщина услышала громкий лай Шпоньки и поспешила к крыльцу.
Увиденная картина её рассмешила. Да и было отчего развеселиться. Глазам Марьи Ивановны предстало необычное зрелище: на нижней ступеньке крыльца сидел Семён Сергеевич и курил сигарету, а на верхней ступени крыльца в интересной позе расположилась Шпонька. Она стояла на задних лапах, упираясь передними лапами в плечо Семёна Сергеевича и, отвернув голову от сигаретного дыма, лаяла куда-то в сторону.
- Какая умная собачка, - с умилением глядя на Шпоньку, подумала Марья Ивановна, - даже животное понимает, как вреден организму табачный дым.
Завидев соседку, Семён Сергеевич хотел было приподняться, но Шпонька вцепилась лапами ему в плечо и повисла, как рюкзак за спиной, тщетно пытаясь найти опору для задних лап.
- Доброе утро, Марья Ивановна! Снимите же с меня свою питомицу! - обратился Семён Сергеевич к соседке. - Когти у вашей таксы, как у кошки.
- Вот-вот! Будешь знать, как меня из теплого дома на улицу выселять, - позлорадствовала Шпонька. Но так как ни хозяйка, ни сосед собачьи мысли читать не умели, Шпонькино поведение не получило должной оценки.
- Когти, как когти! - ответила Марья Ивановна, держа на весу Шпоньку.
- Когти ей надо подстричь, - предложил сосед, рассматривая собачью лапу, - посмотрите, какие загнутые.
Предложение Семёна Сергеевича пришлось Шпоньке не по нраву. Она отдёрнула лапку и зарычала.
- Не хочет, - объяснила Марья Ивановна Шпонькино рычание.
- Хочет, не хочет, - пробурчал сосед, доставая из ящичка с инструментами, который привёз вместе с будкой, небольшие щипчики.
- Крепче держите Шпоньку, я сам ей когти остригу. Заодно и посмотрите, как это делается, - сказал он.
Видя, как сосед ловко орудует щипчиками, Марья Ивановна подумала: «Видно на Барбосе натренировался. У того-то когти будь здоров!» Но Семён Сергеевич догадался, о чём подумала Марья Ивановна.
- Тренировался на куриных лапах. Их жена при варке в холодец добавляет, чтобы застывал лучше, а также для улучшения вкуса. Так прозаически объяснил своё умение сосед.
Когти на лапах у Шпоньки были подстрижены быстрее, чем у таксы родилась в голове мысль, как ей лучше укусить соседа хозяйки. И хотя без загнутых когтей бегать стало легче, желание укусить у Шпоньки не пропало. Иногда не только люди, но и животные за добро платят злом.
Когда Семён Сергеевич снял с тачки будку и поставил на землю, Шпонька мигом сменила гнев на милость. Домик для собачки и впрямь был хорош - просторный и высокий, обитый изнутри войлоком. Такса обнюхала будку со всех сторон и заползла внутрь через полукруглое отверстие. Пол в Шпонькином домике был сделан из хорошо обструганных досок, чтобы собачка лапы не занозила. Так как никакой подстилки на полу не оказалось, то Шпонька стала царапать пол, чтобы сделать его мягче и пушистее. Марья Ивановна сразу догадалась, что таксе нужно постелить половичок, но не успела она и шагу ступить, как услышала голос соседа:
- Марья Ивановна, у вас сено есть? - спросил Семён Сергеевич.
- А зачем вам сено? - удивилась соседка. - У вас же ни коровы, ни козы…
- Шпоньке в будке подстилку сделать. И тёплая, и легко меняется, - ответил Семён Сергеевич, не дав соседке продолжить разговор о домашней скотине, после которого та всегда пила валерьянку. В прошлом году у Марьи Ивановны кто-то украл старую козу Машку. Много лет коза паслась на привязи за оградой заднего двора дома, и никто на неё внимания не обращал.
А тут вдруг кому-то понадобилась. Всем селом искали Машку, но так и не нашли. С той поры Марья Ивановна болезненно реагирует на все разговоры о домашней скотине. Поэтому соседи стараются оберегать старую женщину от грустных воспоминаний.
- Сейчас принесу охапку, - сказала Марья Ивановна и направилась к сараю.
А Семён Сергеевич тем временем привёз из мастерской новые доски и брусочки. Он придумал конструкцию выдвижной собачьей будки, но для этого надо было разобрать боковину крыльца. Когда Марья Ивановна приволокла мешок с сеном, то увидела, что часть крыльца уже разобрана, а сосед, сидя на корточках, сколачивает из брусков какие-то рамки.
- Что это будет? - полюбопытствовала она.
- Крепления для будки, - ответил Семён Сергеевич, - будка будет выдвижная, чтобы летом можно было помыть её и высушить на солнышке.
- Теперь понятно, зачем вы привезли ролики, - улыбнулась Марья Ивановна и взглянула на Шпоньку, которая, усевшись рядом с Семёном Сергеевичем, внимательно наблюдала за всеми его действиями.
- Инспектор, - заметил Семён Сергеевич, указывая рукой на таксу.
Та в подтверждение его слов три раза тявкнула и завиляла хвостом.
- Вот умница! - похвалила Марья Ивановна Шпоньку. На этот раз Шпонька тявкать не стала. И так понятно, что она умница.
- Семён Сергеевич, позовёте меня, когда помощь потребуется. Я буду в кухне обед готовить, - с этими словами Марья Ивановна поднялась на крыльцо и исчезла в дверном проёме. Шпонька осталась во дворе. Зачем истязать себя вкусными запахами, зная о том, что до вечера в твою миску ничего съедобного не положат?
Шпонька посердилась немного на хозяйку и на её соседа, а потом решила развеять грустные мысли прогулкой по огородику и садику. Она несколько раз обошла кругом двор и, подбежав к решетчатому забору, посмотрела на будку Барбоса. Будка как будка, ничего особенного. Её-то будка намного удобнее и современнее будет.
«Значит, меня Семён Сергеевич больше любит, чем Барбоса», - подумала Шпонька, и так ей стало легко и радостно, что захотелось поделиться с кем-нибудь хорошими мыслями. Но Барбос спал в будке, а подружки у Шпоньки не было. Шпонька вздохнула и легла под куст смородины, где и заснула на опавших листьях. Проснулась она от голоса хозяйки.
- Шпонечка, ты где? Беги принимать работу! - кричала та.
Таксу из-под куста, словно ветром сдуло. В мгновение ока она оказалась у крыльца и, не увидев будки, стала оглядываться по сторонам.
- Да вот же твоя будочка! - сказала Марья Ивановна и, взяв Шпоньку на руки, поднесла её к отверстию в боковине крыльца, которое было завешано куском старого байкового одеяла. Шпонька залезла внутрь и с наслаждением вытянулась во всю длину на душистом сене. Наконец-то, после долгих скитаний по случайным хозяевам, у неё появилась личная будка.
«Хорошая всё-таки эта штука - Жизнь!» - подумала Шпонька и заснула. Она спала так крепко, что не слышала, как хозяйка проводила до калитки Семёна Сергеевича и вернулась в дом приготовить еду для Шпоньки.

 

Глава четвёртая. Как Шпонька нашла подружку…

Но каким бы сладким не был сон, голодный желудок дал о себе знать. Шпонька проснулась и, потягиваясь, выползла из будки. Не увидев рядом с будкой миски с едой, она громко залаяла. И тотчас же входная дверь дома распахнулась и в дверном проёме появилась Марья Ивановна.
- Иди в дом, Шпонечка, - позвала она таксу. Но Шпонька не двинулась с места и только пролаяла в ответ.
- Надо же, обиделась! - всплеснула руками хозяйка и вернулась в дом за мисками. Шпонька терпеливо ждала, пока Марья Ивановна поставит перед её носом миску рисовой каши с тушенкой и миску с водой.
- Кушай, собачка моя! - ласковый голос хозяйки, как бальзам на обиженную душу Шпоньки. Такса для вида покрутила носом возле миски, а потом принялась с жадностью поглощать еду и даже вылизала миску, чего никогда раньше не делала. Миску с водой Марья Ивановна оставила возле будки, а вылизанную Шпонькой миску понесла в кухню, чтобы помыть.
- И чего за мной миску мыть? Я и так её вылизала до блеска и своей слюной всех микробов поубивала, - Шпонька сначала удивилась, а потом
обиделась, да так сильно обиделась, что решила остаться ночевать в будке, чтобы поразмыслить в тишине. В доме душно, да и телевизор отвлекает от свободомыслия.
Когда Марья Ивановна вышла на крыльцо и позвала Шпоньку домой, то услышала в ответ недовольный лай и легкое шуршание. Это Шпонька заползала в будку.
- Ну и характер! - удивилась хозяйка.
- Ну не всем же быть бесхарактерными, - проворчала Шпонька, но Марья Ивановна её уже не услышала. Она зашла в дом и, плотно прикрыв дверь, включила телевизор. Начался показ очередной серии нового сериала о семейных буднях. И хотя эти придуманные сценаристами будни были иногда далеки от реальной жизни, но уж лучше было смотреть на придуманную жизнь, чем слушать об ужасных происшествиях в передаче «Криминальная хроника». Даже Шпонька начинала выть, заслышав звуки выстрелов и визг тормозов, а про Марью Ивановну и говорить нечего. Она всегда смотрела новости, поставив рядом с собой стакан с водой и пузырёк с настойкой валерианы.
- Отдохну от телевизора, - подумала Шпонька и, отодвинув носом занавеску из байкового одеяла, высунула голову наружу и стала пристально смотреть на небо, как будто бы там был ответ на мучивший её вопрос:
- Почему же хозяйка решила вымыть миску, которую она, Шпонька, уже вылизала своим языком?
Не получив ответа, Шпонька вздохнула и, подарив прощальный взгляд одинокому облаку, плывущему в оранжевый закат, спряталась в будке.
- Когда что-нибудь не понимаешь, то надо, чтобы кто-нибудь тебе объяснил это самое непонятое, - подумала такса. А так как рядом никого не было и объяснить было некому, то она стала размышлять: «Не к Барбосу же идти за разъяснениями, на ночь глядя? Да и не представлены мы друг другу. Как бы чего не вышло. Он всегда на меня лает, когда я рядом с забором прохожу». На этом размышления закончились, так как Шпоньку сморил сон.
А в это время на соседнем участке Барбос, любимый пёс Семёна Сергеевича, лежал возле будки и смотрел в сторону забора в надежде, что вот-вот появится неуклюжая фигура таксы и тогда можно будет с чистой совестью погавкать. Он не знал, что Шпонька уже погуляла на другой половине двора и до утра из своей будки вылезать не собирается по причине хорошего сна. То, что сон и впрямь был хороший, можно было понять из Шпонькиного радостного повизгивания и перебирания лапами.
Устав от долгого перебирания лапами, Шпонька проснулась чуть свет и тихо вылезла из будки. Всю ночь ей снился сон о том, как она искала себе подружку.
- Бывают же вещие сны, - подумала Шпонька, - надо только сильно верить, и сон сбудется.
И она стала верить. А чтобы вера стала сильнее, такса на заднем дворе вырыла лапами под забором лаз и выползла через него наружу как раз возле капустной кучи, оставленной для зайчика.
- Это хороший знак, - заметила Шпонька и, отряхнувшись от земли, по едва заметной тропинке побежала по направлению к лесу. Бежать пришлось недолго. Недалеко от опушки, в густых зарослях шиповника, тонкий слух таксы уловил чей-то жалобный плач.
Шпонька заползла в самую гущу зарослей и увидела маленькую собачку с верёвкой на шее. Один конец верёвки был привязан к лежащему на земле бревну так, чтобы у бедной собачки не было никакой возможности перекусить верёвку. Увидев таксу, незнакомка жалобно заскулила. Шпонька лизнула собачку в нос, давая тем самым понять, что она её в беде не бросит, и стала думать о том, как освободить подругу. Разве можно было такую маленькую беленькую собачку с большими черными глазками не взять себе в подруги?
Сначала Шпонька стала оценивать обстановку. Она переползла через бревно туда, где находился верёвочный узел, и стала его обнюхивать. Запах был знакомый, он напоминал ей прежнего хозяина тракториста Ивана. Но в том, что именно он совершил такое злодейство по отношению к маленькой беззащитной собачке, у неё уверенности не было. Мало ли в селе трактористов и людей, пользующихся соляркой!
Как бы то ни было, а пленницу надо освобождать, и чем быстрее, тем лучше. Шпонька попробовала узел на зуб - он был жестким.
- С таким большим узлом мне не справиться, - решила такса, - легче будет перегрызть верёвку. И она принялась за дело. Два часа понадобилось таксе, чтобы перегрызть верёвку и выдернуть её из-под бревна. Выдёргивание верёвки было намного проще, так как бревно неплотно прилегало к земле.
Когда Шпонька и спасённая ею собачка выползли из зарослей шиповника, солнце уже взошло.
- Хозяйка меня, наверно, ищет, - подумала Шпонька, и ей стало приятно от мысли, что и о ней кто-то думает и заботится. Но такса даже и предположить не смогла, насколько сильно к ней привязалась хозяйка.
Утром Марья Ивановна вышла на крыльцо, держа в одной руке миску с теплой пшенной кашей, заправленной свиными шкварками, а в другой - две куриные косточки. Она позвала Шпоньку, но лая в ответ не услышала.
- Странно, - подумала Марья Ивановна. Спустившись с крыльца, она подошла к будке и, поставив миску с едой на землю, заглянула в будку. Шпоньки в будке не было. Женщина забеспокоилась и стала искать Шпоньку во дворе, надеясь, что ту сон сморил где-нибудь под кустом. Но таксы нигде не было, как сквозь землю провалилась.
- Семён Сергеевич, - обратилась она к соседу, который в это время наводил порядок вокруг будки Барбоса, - вы Шпоньку не видели?
Семён Сергеевич поднял голову и посмотрел в сторону Марьи Ивановны.
- Сбежала? - удивился он.
- Не знаю, - ответила соседка и всхлипнула.
- Да не переживайте вы так, - Семён Сергеевич поспешил успокоить расстроенную женщину, - погуляет и придёт. Надо же ей познакомиться с окружающей средой. С этими словами он подошёл к забору и посмотрел в сторону леса.
- Да вон они идут! - обрадовано воскликнул сосед и указал рукой, в каком направлении должна смотреть Марья Ивановна.
- Почему они? - спросила женщина и, не дожидаясь ответа, направилась на задний двор. Подойдя к забору, она увидела, как из-под забора вылезла Шпонька, а следом за ней маленькая грязная собачонка с верёвкой на шее.

 

Глава пятая. Как приютили Чмоньку…

Шпонька подбежала к хозяйке и радостно залаяла, то и дело, оглядываясь на свою подружку. Та, наконец-то, поняла, что от неё требуется, и тоже стала лаять.
- Ну, хватит, хватит! Оглушили совсем! - воскликнула Марья Ивановна и, наклонившись, погладила Шпоньку по голове. Незнакомая собачонка подошла к Шпонькиной хозяйке и посмотрела на неё глазами полными грусти и безысходной тоски. Сердце у Марьи Ивановны защемило от жалости, и она протянула руку, чтобы погладить Шпонькину подружку. Но та заскулила и, задрожав, отбежала в сторону. «Боится», - подумала женщина и глубоко вздохнула.
- Ну, что тут у вас? - раздался бодрый голос Семёна Сергеевича. Сосед пришел познакомиться с подружкой Шпоньки. Такса подбежала к хозяйкиному соседу и лизнула ему руку.
- Надо же! За что такая милость? - удивился тот.
- Шпонечка вас очень любит, - ответила Марья Ивановна. - Так она говорит «спасибо».
- Вам лучше знать, - ответил сосед и улыбнулся. «Вот что значит вовремя лизнуть, - подумала Шпонька. - И настроение поднимается и придумывается только хорошее».
- Придётся вам и эту собачку взять себе. Нельзя обижать Шпоньку, она так старалась, - сказал Семён Сергеевич и посмотрел на Шпоньку. Та взвизгнула и с радостным лаем принялась носиться по двору. Подбежав к болонке, которая с растерянным видом жалась к крыльцу, такса лизнула ей ухо и что-то прошпонькала. После чего болонка подошла к Марье Ивановне и стала лизать ей ногу, громко причмокивая при этом.
- Вот и кличка нашлась, - рассмеялся Семён Сергеевич и, глядя на удивлённое лицо Марьи Ивановны, предложил: - А вы назовите её Чмонькой.
- Чмонька? - в голосе соседки Семён Сергеевич уловил нотки недоверия.
- Разве так собак называют? - спросила она. Но болонка, быстро сообразив, что речь идёт о ней, села на задние лапы и принялась тихо потявкивать тоненьким голоском.
- Вот видите, Чмоньке кличка понравилась! - воскликнул сосед и направился к калитке.
- Дел с утра невпроворот, - ответил он на вопросительный взгляд соседки и уже на ходу добавил: - Собачку-то покормите.
- Да, да, конечно, - ответила Марья Ивановна и поспешила в дом за новой миской для Чмоньки.
Когда она спустилась с крыльца, держа в одной руке миску с теплой пшенной кашей, заправленной свиными шкварками, а в другой - две куриные косточки, то увиденная картина растрогала её до глубины души. Стоя возле будки, болонка по кличке Чмонька с жадностью поглощала еду из Шпонькиной миски. Такса сидела рядом и, глядя голодными глазами на остатки еды в миске, судорожно сглатывала слюну и облизывалась. Законы гостеприимства не позволяли ей сожрать всё самой, а гостью оставить голодной.
- Кушай, моя Шпонечка, - с этими словами хозяйка поставила миску с едой перед носом таксы и та, уже не соблюдая правила приличия, принялась с громким чавканьем опустошать чашку с вкусной едой. «А я и не знала, какая у меня смелая и благородная собачка: и подругу спасла и еду свою ей предложила», - подумала Марья Ивановна.
Когда чашки были вылизаны и вода выпита, женщина позвала собачек в дом.
- Тебя надо привести в порядок, - сказала она, глядя на Чмоньку.
Шпонька первой прошмыгнула в открытую дверь и улеглась на коврике у порога. Чмонька остановилась на пороге, настороженно обнюхивая дверь и Шпонькин коврик.
- Входи уж! - приказала Марья Ивановна. - Дом выстудишь, только печь протопила. Она легонько подтолкнула Чмоньку и, когда та улеглась на коврике рядом со Шпонькой, плотно прикрыла дверь. Затем Марья Ивановна принесла из кладовой детскую ванночку и налила в неё тёплой воды. Для Чмоньки было выделено отдельное полотенце, благо старых полотенец в комоде было предостаточно.
- Но сначала Чмоньке надо снять с шеи верёвку, - сказала хозяйка и отправилась в комнату за портняжными ножницами. Увидев в руках хозяйки ножницы, болонка от испуга завыла. Марья Ивановна погладила Чмоньку по голове и со словами: «Не бойся, глупенькая, это не больно!» принялась перерезать верёвку. И хотя ножницы были хорошо заточены, а верёвка тонкая, удалось ей это не сразу. Зато, когда ошейник смерти был снят с тоненькой шейки Чмоньки, болонка в знак благодарности принялась лизать руки хозяйки и радостно повизгивать. Ничего нет на свете слаще свободы, чтобы там умники ни говорили!
- Ну, а теперь купаться! - Марья Ивановна взяла Чмоньку на руки и опустила её в детскую ванночку. Чмонька молча вытерпела мытьё своей сильнозагрязнённой и всклоченной шерсти. Даже, когда в глаза попало мыло,
не среагировала никак. Только, когда дошла очередь до расчёсывания шерсти, хозяйка услышала Чмонькино тихое поскуливание. И, как ни старалась Марья Ивановна аккуратно расчёсывать свалявшуюся шерсть Чмоньки, всё равно нет-нет да и застревали в зубьях металлической щётки, подаренной соседом Шпоньке, плотные комочки шерсти. « И чего это я мучаюсь? Не проще ли отрезать ножницами свалявшуюся шерсть?» - подумала женщина и принесла из комнаты шкатулку, где у неё лежали маникюрные ножницы. С ножницами дела пошли намного быстрее, и вскоре Чмонька предстала перед хозяйкой во всей красе.
- Какая красавица! - воскликнула Марья Ивановна и погладила собачку по голове. На голове у этой красавицы шерсть была такая длинная, что закрывала Чмоньке глаза. Сначала женщина хотела постричь собачке чёлку, но потом передумала. «А вдруг это испортит внешний вид породы», - подумала она. Поэтому, достав из шкатулки узенькую атласную ленточку красного цвета, Марья Ивановна завязала Чмоньке на голове маленький бантик.
- Так будет лучше: и красиво, и в глаза шерсть не лезет, - сказала женщина, любуясь своей работой по превращению чудовища в красавицу. Она принесла из кладовой домотканый коврик и расстелила его рядом с печкой.
- Сохни! - приказала она Чмоньке, и та послушно улеглась сохнуть у дышащей теплом печки.
Когда шерсть у Чмоньки высохла, Марья Ивановна открыла дверь, и четырёхлапые подружки с радостным лаем сбежали с крыльца во двор. Там они стали бегать туда-сюда вдоль забора, чем вызвали недовольство соседского пса Барбоса. Тот несколько раз громко гавкнул. Чмонька испугалась и спряталась в собачьей будке. Шпонька поспешила успокоить подружку.
- Не бойся! Барбосу скучно, вот он и лает. Посиди-ка целый день на цепи, поневоле и залаешь, и завоешь, - объяснила она Чмоньке на собачьем языке причину недовольства Барбоса. Чмонька вылезла из будки и вместе со Шпонькой подбежала к забору, чтобы разглядеть Барбоса.
- Не зря говорят, что красота - это страшная сила. Даже Барбос онемел, увидев Чмоньку, - сказал Семён Сергеевич, обращаясь к Марье Ивановне, которая подошла к забору, чтобы позвать собачек ужинать.
«Хорошо, наверное, быть страшной силой», - подумала Шпонька и первая помчалась к будке, где уже стояли чашки с едой. Чмонька последовала за ней. Хоть и красота, но кушать хочется всегда.


Глава шестая. Как приватизировать кость…

После вкусного и сытного ужина Шпонька с Чмонькой залезли в будку и проспали в ней всю ночь. Утром, на правах хозяйки, Шпонька повела подружку на задний двор показать место собачьего туалета. Оно находилось рядом с кучей мусора.
- Пока не сожгли кучу, будем ходить сюда, - протявкала Шпонька и присела по малой нужде. Чмонька уселась рядом. А где малая нужда, там и большая. Справив обе нужды, собачки в хорошем настроении бежали вдоль забора. Вдруг Чмонька остановилась, как вкопанная. Она учуяла запах варёного мяса и стала обнюхивать вокруг себя травку и растущий рядом с забором куст крыжовника. Шпонька тоже остановилась в знак солидарности. Но, в отличие от подружки, не стала обнюхивать всё вокруг, так как прекрасно знала, что приятный для голодного желудка запах может быть только от миски соседского пса Барбоса. Поэтому она подошла вплотную к решетчатому забору и просунула голову между двумя штакетинами.
«Опять Семён Сергеевич кость говяжью Барбосу принёс», -подумала Шпонька и судорожно сглотнула слюну. Чмонька, посмотрев на подружку, встала рядом с ней и тоже просунула голову между штакетинами. Она с завистью посмотрела на большую кость, лежащую в миске у Барбоса, и тихонько заскулила.
- Молчи! - приказала ей Шпонька. - Барбос услышит. Но Барбос уже давно и увидел, и услышал приятных его глазу соседок, только в присутствии хозяина лаять не осмелился. Вместо приветствия Шпонька с Чмонькой услышали недовольное ворчание Барбоса и вслед за ним весёлый голос Семёна Сергеевича.
- Ишь, чего удумали! - воскликнул он, подойдя к забору. Шпонька быстро юркнула назад, а у Чмоньки голова почему-то застряла. Она принялась крутить ею во все стороны, но всё было напрасно. Шпонька сначала попыталась помочь подружке, отталкивая её лапами от забора, но быстро поняла, что без посторонней помощи им не обойтись. Она снова просунула голову между штакетинами и, посмотрев на Семёна Сергеевича, прошпонькала три раза.
- Понял! - ответил тот и, подойдя к торчащей между штакетинами Чмонькиной головёнке, осторожно повернул её. Оказывается, надо было просто вытаскивать голову под углом. Очутившись на свободе, Чмонька в знак благодарности, полаяла немного, а затем подружки поспешили к своей будке, где их уже ожидал вкусный завтрак. На этот раз в меню была перловая каша с тушенкой. «Даже зубы нечем почистить», - подумала Шпонька, но кашу съела и миску вылизала.
- Вот, какие молодчины! - похвалила Марья Ивановна и налила собачкам воды. «Это для Чмоньки в диковинку, а я-то давно знаю, какая я молодчина», - подумала Шпонька и, подойдя к хозяйке, лизнула ей ногу. А когда та нагнулась, чтобы погладить собачку по голове, то и рука Марьи Ивановны удостоилась чести быть облизанной. Чмонька была прилежной ученицей, поэтому повторила то же самое.
- Доброе утро, Марья Ивановна! - послышался голос Семёна Сергеевича, который, стоя у забора, с интересом наблюдал за поведением питомцев соседки.
- Теперь вы дважды облизанная хозяйка, - с улыбкой заметил он.
Марья Ивановна подошла к забору и стала о чём-то беседовать с соседом. А Шпонька с Чмонькой залезли в будку подремать. «Хотя и говорят, что после вкусного обеда полагается поспать, но как тут уснуть, если кость Барбоса всё время стоит перед глазами?» - подумала Чмонька и взглянула на Шпоньку. Та лежала с открытыми глазами и громко вздыхала. Вздыхай, ни вздыхай, а мысли озвучить надо, тем более, что подружка ждёт.
- Мы должны приватизировать кость, - предложение Шпоньки удивило Чмоньку.
- Как это? - протявкала она.
- Стащить у Барбоса и принести сюда, - в ответ прошпонькала подружка.
- Да он нас разорвёт на куски, - испугалась Чмонька, - у него зубы, как моя голова.
- Не трусь! - успокоила её Шпонька. - Ты будешь его отвлекать, пока я кость до забора не дотащу. Цепь у Барбоса короткая, успеем проскочить.
- А как я его буду отвлекать? Петь и плясать не умею, - ответила Чмонька и вздохнула. «За всё приходится платить!» - подумала она.
- Ты будешь ему лапы лизать. Большие и сильные собаки любят, когда им что-нибудь лижут, - проворчала Шпонька. «Что поделаешь! Блондинкам приходится объяснять всё подробно», - таксе вспомнилось изречение одного из героев любимого хозяйкиного сериала.
- Полежим часок в будке, а потом пойдём на приватизацию. Барбос в это время спать будет. Пока он проснётся, пока поймёт, что к чему, мы всё сделаем и убежим, - Шпоньке удалось убедить подружку в том, что приватизация кости из супового набора пройдёт без потерь. Поэтому Чмонька успокоилась и даже поспала полчаса.
- Пошли! - Шпонька лизнула Чмоньку в нос и та проснулась.
Подружки тихо выползли из будки и побежали к забору, но не туда, где застревала голова Чмоньки, а метров на десять в глубь огорода.
- Здесь земля мягкая, легко будет копать, - прошпонькала такса и принялась разгребать землю под штакетинами. Чмонька стала ей помогать,
отбрасывая лапами землю в разные стороны. Не прошло и полчаса, как проход под забором был вырыт, и Шпонька первая пролезла под ним на территорию соседского огорода.
- Ползи! - услышала Чмонька тявканье подружки и поползла. Шпонька опасалась, что подружка застрянет в узком проходе, но Чмонька легко проскользнула под забором.
- Теперь беги к Барбосу и лижи ему лапы, а я тем временем подкрадусь к его миске с костью, - распорядилась Шпонька. Убедившись в том, что Чмонька точь в точь исполнила её распоряжение и даже пытается повизгиванием и поскуливанием что-то объяснять сонному Барбосу, Шпонька забежала за собачью будку. С торцевой стороны будки в специальный лоток Семён Сергеевич обычно ставил миску с едой. «Только бы кость оказалась на месте, а то у Барбоса есть привычка прятать обглоданные кости в будке», - подумала Шпонька. Она так обрадовалась, увидев кость, лежащую в собачьей миске, что чуть не залаяла от восторга. Но всегда полезно вовремя прикусить язык, чтобы не искать неприятностей на свой хвост. Шпонька широко раскрыла пасть и ухватила кость ровно посередине. Кость оказалась тяжёлой и неудобной для переноски. Обратный путь такса преодолевала с трудом. Когда до нейтральной полосы оставалось не больше двух метров, Барбос встрепенулся ото сна и узрел Шпоньку с костью в зубах. Он с такой силой рванул цепь, что Чмонька с визгом отлетела в сторону.
- Удирай! - пролаяла она подружке, но та уже по лязгу цепи Барбоса поняла, что дело плохо, и прибавила скорости. Только полметра разделило пасть Барбоса от хвоста Шпоньки. Такса огляделась, ища глазами подружку, и увидела, как та крадётся вдоль забора по направлению к проходу. Но Барбос тоже заприметил Чмоньку и решил отыграться на ней. Он уже приготовился к прыжку, но остановился, услышав окрик хозяина. Это позволило Чмоньке благополучно добежать до прохода и в считанные секунды оказаться в безопасности на своей территории. Она помогла Шпоньке протащить кость через проход под штакетинами. Так, помогая друг другу, подружки по очереди дотащили приватизированную кость до будки и спрятали её внутри своего домика. Затем они улеглись друг против друга и стали грызть кость.
- А я и не думала, что приватизированная кость такая вкусная, - заметила Чмонька.
- Так чужое всегда кажется лучше. Так и в собачьем законе написано, - проворчала в ответ Шпонька. Она была умной. А с умными собаками спорить - себе дороже!

 

Глава седьмая. Как Шпонька и Чмонька спасли зайчика…

Когда Семён Сергеевич рассказал Марье Ивановне о том, как Шпонька и Чмонька утащили у Барбоса кость, то соседка расстроилась.
- Разве я их плохо кормлю? - спросила она соседа.
- Дело вовсе не в кормёжке. Это охота, - возразил сосед и улыбнулся, вспомнив, с каким потешным видом Шпонька тащила кость.
- А на кого они охотились? - удивилась Марья Ивановна.
- На кость, - ответил Семён Сергеевич и рассмеялся громко и весело. Глядя на него, улыбнулась и Марья Ивановна.
- Вот озорницы! - воскликнула она и, помолчав, добавила: - Нехорошо обижать Барбоса, надо ему вернуть кость.
- Ни в коем случае, - замахал руками сосед, - пусть собачки забавляются. «Какой хороший Семён Сергеевич», - подумала Шпонька и тявкнула. Вслед за ней и Чмонька тявкнула два раза.
- Слышите! - сказал сосед. - Одобряют!
- Всё-таки собаки должны охотиться на дичь и на зверей, - заметила Марья Ивановна.
- Ну какие из них охотницы? Это домашние собачки, - возразил Семён Сергеевич. - Не на зайцев же им охотиться? Для этого надо пройти обучение.
Что ответила хозяйка, Шпонька и Чмонька уже не слышали. После обидных слов соседа о том, что они не охотницы, подружки решили доказать, что Семён Сергеевич ошибается. Пока хозяйка и сосед были увлечены разговором, Шпонька и Чмонька вылезли из будки и, крадучись, направились на задний двор, где у Шпоньки был лаз под забором. По ту сторону забора лежала расползшаяся куча из капустных листьев, приготовленная хозяйкой для зайчика. «Фу, гадость какая! И как это зайцы едят?» - подумала Чмонька и брезгливо отвернулась.
- Не принцесса! Перепрыгнешь! - Шпонька не любила, когда строили из себя неизвестно кого.
- Да я ничего! Просто пахнет неприятно, - попыталась оправдаться Чмонька, но подружка её слушать не стала. Она перепрыгнула через кучу и побежала по тропинке по направлению к лесу. Чмонька вздохнула и последовала за ней. «Так-то будет лучше, - подумала Шпонька, -а то - я не такая, я жду трамвая».
Бабье лето в этом году загостилось на две недели дольше обычного. Уже пора бы и первому снегу укрыть задремавшую землю. Но не тут-то было! Бегают зайцы в белых шубках по чернотропу и себе, и хорошему охотнику не в радость. Уважающий себя охотник никогда не воспользуется лёгкой добычей. В охоте главное - азарт и соревнование на равных. А какое может быть равенство, когда белое и чёрное? Пали - не хочу!
- Мы должны найти зайчика, - протявкала Шпонька.
- Зачем? - удивилась Чмонька, - Я думала, что мы просто вышли прогуляться.
- Хорошие собаки по лесу без хозяина не прогуливаются. Но так как мы по делу, то нам прощается, - ответила Шпонька и свернула с хорошо утоптанной тропы на едва приметную тропку, ведущую в глубь леса. Чмонька решила идти молча, и это ей удавалось до тех пор, пока она не заметила рядом с кустом жимолости белый пушистый комок, от которого пахло страхом. Чмонька залаяла и привлекла внимание Шпоньки. Подружка которая рыскала по лесу в пятидесяти метрах от неё.
- Что там у тебя? - поинтересовалась Шпонька, подбегая к кусту жимолости с другой стороны.
- Он шевелится, - ответила Чмонька.
- Это хорошо, что шевелится. Значит, живой, - глубокомысленно заметила такса и обнюхала находку подружки. «Может быть, это тот зайчик, которого ждёт в гости хозяйка? - подумала она. - Тогда мы с Чмонькой просто обязаны привести его домой».
Увидев Шпоньку, зайчик попытался вырваться из петли, но тщетно. Его организм, ослабленный многочисленными попытками освобождения, не выдержал. Зайчик упал и потерял сознание.
- Он что умер? - забеспокоилась Чмонька.
- Дышит, - успокоила её Шпонька и попросила подружку помочь ей освободить зайчика от петли. Чмонька в знак согласия три раза тявкнула.
- Надо чем-нибудь прижать проволоку, чтобы не крутилась, - предложила Шпонька и огляделась вокруг. Неподалёку лежала старая коряга. «Пойдёт»,- решила Шпонька и подбежала к коряге. Вдвоём собачки приволокли корягу и положили её на проволоку. Чмонька стала придерживать корягу лапами, а Шпонька принялась зубами откручивать проволоку, которой несколько раз был опоясан ствол молодой берёзы.
«Это же надо было так закрутить проволоку, чуть зубы не обломала»,- подумала Шпонька, когда ей, наконец-то, удалось снять проволоку со ствола берёзы. Сложнее дело обстояло с самой петлёй. Шпонька, оглядев распухшую и кровоточащую лапу зайчика, поняла, что снять петлю с лапы без посторонней помощи им не удастся.
- Потащим его так, - предложила Шпонька и ухватила зайчика за загривок. Протащив неудобную ношу пятьдесят метров, она остановилась передохнуть. -Теперь ты неси, сколько сможешь, - обратилась Шпонька к подружке. Чмонька ухватила зайчишку зубами и понесла. Шпонька не ожидала, что Чмонька окажется сильнее её и пронесёт зайчика сто метров. Она подошла к подружке и стала рядом. Ну, конечно же, как она раньше не додумалась. Чмонька была выше её сантиметров на пятнадцать, что позволяло ей нести зайчика на весу, а не волочить по земле. «Вот и причина выносливости», - подумала Шпонька и вздохнула. Когда они совместными усилиями по очереди донесли зайчика до тропы, ведущей к дому, то увидели впереди фигуру Семёна Сергеевича, идущего им навстречу.
- Я так и думал, - сказал он, подойдя к несчастному зайчику, лежащему на тропе между Шпонькой и Чмонькой. Семён Сергеевич свернул в кольцо длинный конец проволоки, чтобы удобнее было нести зайчика, и, взяв зверька на руки, быстрым шагом направился по направлению к дому. Шпонька и Чмонька побежали следом. «Даже «спасибо» не сказал», - одновременно подумали подружки.
- Вот, Марья Ивановна обрадуется, что её зайчик нашёлся, - произнёс Семён Сергеевич в ответ на потаённые мысли собачек.
- Давай побежим вперёд, чтобы первыми обрадовать хозяйку, - предложила Шпонька, и подружки помчались во всю прыть. Остановились только перед лазом, чтобы посмотреть, куда пойдёт Семён Сергеевич. Сосед подошел к забору, но вопреки их ожиданиям он прошел через калитку заднего двора на свой участок и направился к мастерской.
- Что он собирается делать? - забеспокоилась Чмонька и посмотрела на Шпоньку.
- Поживем, увидим! - ответила та. Ждать пришлось недолго. Не прошло и полчаса, как Шпонька с Чмонькой увидели Семёна Сергеевича, выходящего из мастерской с клеткой в руках. В клетке сидел зайчик без петли на лапке. «Есть же хорошие люди, - подумала Шпонька, - повезло нашей хозяйке с соседями». Подружки быстрёхонько пролезли под забором на свою территорию и как ни в чем ни бывало уселись у крыльца, поджидая Семёна Сергеевича с зайчиком. А чтобы и хозяйка порадовалась сюрпризу, Шпонька с Чмонькой принялись громко лаять.
- Где вы гуляли озорницы? - спросила Марья Ивановна, выходя из дома на крыльцо. Но, увидев входящего в калитку Семёна Сергеевича с клеткой в руках, только и смогла вымолвить: - Это зай…

 

Глава восьмая. Всё хорошо, что хорошо кончается…

- Я же говорила, что его зовут Заем, - сказала Шпонька.
- Ничего ты не говорила. Я бы запомнила, - возразила ей Чмонька.
- Если не говорила, то значит так подумала, - тявкнула Шпонька.
- Пусть будет Зай, - согласилась Чмонька и подбежала к хозяйке, чтобы лизнуть ей ногу. Но Марья Ивановна стала спускаться с крыльца навстречу Семёну Сергеевичу, и Чмонькина затея не удалась.
- Откуда у вас зайчик? - спросила Марья Ивановна соседа.
- Это вы у своих собачек спросите. Я встретил их в лесу на тропе и только помог им донести зайчика до дома, - ответил тот и, немного помолчав, добавил: Лапа у него поранена, полечить надо дня три. Заодно и подкормите, а то у зайчика кожа и кости остались.
- А чем его лечить? - спросила Марья Ивановна. - Мне животных лечить не приходилось.
- Не беспокойтесь, я принёс вам лекарство. Раны на лапе будете смазывать этой мазью два раза в день, а таблетки по одной штуке утром и вечером. Это от Барбоса подарок, - сказал Семён Сергеевич и протянул соседке тюбик с мазью и коробочку с таблетками.
- Спасибо Барбосу, - произнесла та с улыбкой и положила лекарство в кармана передника. Потом, словно спохватившись, что мало внимания уделила своим питомцам, она погладила по голове сначала Шпоньку, затем и Чмоньку.
- Если бы не мои добрые собачки, то умер бы бедный зайчик от голода, - проговорила Марья Ивановна дрожащим голосом и смахнула рукой набежавшую слезу. «Что-то хозяйка у нас расстроилась. Надо её пожалеть», - подумала Шпонька и положила свою мордашку на ногу Марье Ивановне. Чмонька улеглась на другой ноге.
- Вы только посмотрите на них! - всплеснула руками Марья Ивановна. - Лучше людей понимают, что к чему.
- Вот тут вы правы! Иные люди гораздо хуже собак, - заметил сосед и, помолчав, спросил: Куда клетку с зайчиком поставить?
- Давайте поставим её на столик под яблоней, - предложила соседка, и Семён Сергеевич поставил клетку с зайчиком на предложенное место. Шпонька и Чмонька встали на задние лапы и ухватились передними лапами за край столика. В таком положении они могли видеть зайчика, который уже пришел в себя и смотрел вокруг испуганными глазами.
- Надо его покормить, - сказал Семён Сергеевич и повернулся, чтобы уйти. Но Шпонька неожиданно бросилась ему под ноги, и соседу поневоле пришлось сделать шаг в сторону, чтобы не наступить на собачку.
- Да, чуть не забыл, - хлопнул себя по лбу Семён Сергеевич, - чаще проверяйте на клетке шпингалеты, а то, мало ли что. Обстановка незнакомая, и вдобавок у зайчика стресс от перенесенных страданий. Поэтому сбежать может.
Услышав предостережение соседа, Марья Ивановна внимательно осмотрела шпингалеты на дверце клетки и даже потрогала их руками. Затем, поблагодарив Семёна Сергеевича за помощь, она направилась к сараю, где у неё был погреб, в котором хранились овощи, заготовленные на зиму. Отобрав несколько небольших кочанов капусты и десятка два морковок, женщина положила овощи в плетёную корзину и вышла из сарая. Она подошла к клетке и, открыв дверцу, просунула вовнутрь кочан капусты и две морковки. «Хватит до утра зайке похрустеть», - подумала Марья Ивановна и, закрыв дверцу на два шпингалета, поспешила домой. А Шпонька и Чмонька остались охранять зайчика по имени Зай.
- И как он ест эту капусту? - спросила Чмонька, с удивлением глядя на подружку.
- Нормально, - ответила та, - есть можно, но на вкус - тьфу. И Шпонька изобразила это самое тьфу так, что у Чмоньки от весёлого тявканья началась икота. Они бы ещё долго потешались друг над другом, но хозяйка позвала ужинать, и надо было бежать к будке. На этот раз в меню ужина был плов и даже с кусочками мяса. Две куриные косточки и несколько витаминок прилагались вместо десерта.
Пока собачки ужинали, Зай размышлял о смысле жизни. Размышления его были простые: если бы Шпонька с Чмонькой не подоспели вовремя, он бы сейчас не хрустел сладкой морковкой.
- Эти собачки - мои лучшие друзья, и мне их нечего бояться, - решил Зай. И так у него стало легко и радостно на душе, что хоть песни пой. Пусть говорят, что зайцы петь не умеют, но, если хрустеть морковкой через определённый промежуток времени, то получится мелодия. Надо только уметь слушать, а это не каждому дано.
Тем временем Шпонька и Чмонька, плотно поужинав, залезли в будку поваляться немного.
- Надо придумать, как дать понять Заю, что мы его друзья, - предложила Шпонька.
- Ты умная, ты и придумывай! - ответила Чмонька. - А я полежу, очень спать хочется. Устала, наверное.
Подружка возражать не стала, у неё и самой глаза слипались. «В конце концов ничего не случится, если мы поспим часок другой. Говорят же, что утро вечера мудренее»,- успела подумать Шпонька, прежде чем провалиться в глубокий сон. Проснулись подруги одновременно и, не сговариваясь, первым делом побежали проведать зайчика. Они с удивлением отметили, что Зай заметно повеселел и больше их не боится.
- Надо чаще слушать то, что говорят мудрые люди, - сама себе протявкала Шпонька. Чмонька посмотрела на подружку с недоумением, но спрашивать о мудрых людях не стала. Она подошла к хозяйке и стала смотреть, как та посыпает порошком из таблетки разрезанный на куски кочан капусты. «Бедный Зай! Это, наверное, так горько», - подумала Чмонька и вздохнула. Но её жалость не помогла Заю. Он схрумкал всю капусту и даже не поморщился. Марья Ивановна помазала зайчику раненую лапку дурно пахнущей мазью и, положив Заю две морковки, закрыла дверцу клетки.
- До вечера, - сказала Марья Ивановна и направилась к дому, но, услышав голос соседа, остановилась.
- Сегодня ночью по прогнозу ожидаются заморозки до минус восьми градусов, - сообщил Семён Сергеевич. - Поэтому клетку с зайчиком на ночь лучше занести в дом. Слаб он ещё, простудиться может.
- А как же собачки? - забеспокоилась Марья Ивановна.
- У собачек будка тёплая, в ней даже зимовать можно. Вы за них не беспокойтесь. Если замёрзнут, то сами в дом запросятся, - ответил сосед и поспешил к ожидающей его за воротами машине.
Женщина посмотрела ему вслед и подумала: Какой ответственный человек Семён Сергеевич: сначала Барбоса накормит, а потом на работу отправляется. Вот и мне надо Шпоньку и Чмоньку покормить, а потом за дела приниматься. И она быстрым шагом направилась к дому.
В каждодневных заботах и хлопотах время летит незаметно. Наступила суббота. У Семёна Сергеевича был выходной, поэтому он с утра зашел проведать зайчика. Внимательно осмотрев Заину лапу, он одобрительно кивнул головой.
- Пора выпускать его на свободу, а то засидится, - обратился он к соседке. - На всякий случай я с собой фотоаппарат захватил. Предлагаю всем сфотографироваться на память. Вы, Марья Ивановна, сядете на табурет и возьмёте зайчика на руки, а Шпонька и Чмонька станут рядом.
Семён Сергеевич сделал несколько дублей. После чего Марья Ивановна разжала руки, и Зай спрыгнул на землю. От радости он стал скакать по огороду, а потом выскочил через открытую калитку на заднем дворе и стал бегать по тропинке туда-сюда. Шпонька и Чмонька побежали проводить Зая. Увидев подружек, зайчик сначала остановился, но потом задал стрекача. Только его и видели.
- Всё хорошо, что хорошо кончается, - сказал Семён Сергеевич и отправился к себе домой печатать фотографии. А Шпонька и Чмонька залезли в будку и, лёжа на мягкой подстилке, думали: «Как всё-таки всё хорошо, что хорошо кончается…»

 

 

Кодинск
Красноярский край

 

 

"Наша улица” №143 (10) октябрь 2011


«Луганск – это город хороших людей» - первая строчка нашей с Родионом песни о Луганске, которая традиционно звучит в День города

Суббота, 08 Октября 2011 г. 11:02 + в цитатник

Владимир Спектор родился 19 июня 1951 года в Луганске. Окончил машиностроительный институт и Общественный университет (факультет журналистики). После службы в армии 22 года проработал инженером - конструктором, ведущим конструктором на тепловозостроительном заводе. Автор 25 изобретений, член-корреспондент Транспортной академии Украины. Работал главным редактором теле- и радиокомпании в Луганске.
Поэт, публицист. Член Национального Союза журналистов Украины, главный редактор литературного альманаха и сайта "Свой вариант", научно-популярного журнала «Трансмаш». Автор 20 книг стихотворений и очерковой прозы. Заслуженный работник культуры Украины. Лауреат международных литературных премий имени Юрия Долгорукого, «Облака» имени Сергея Михалкова, имени Арсения Тарковского, «Круг родства» имени Риталия Заславского…
Руководитель Межрегионального Союза писателей, сопредседатель Конгресса литераторов Украины, член исполкома Международного сообщества писательских союзов (МСПС) и Президиума Международного Литературного фонда.

 

"ПОЗНАНЬЕ ЛЮБВИ И ДОБРА"

Юбилейное интервью с поэтом Владимиром Спектором

 

Татьяна Янковская: Владимир, поскольку мы с вами беседуем в преддверии вашего 60-летия, не избежать разговора об итогах этих лет. Размышления об этом выражены в вашем стихотворении.

Какою мерою измерить
Всё, что сбылось и не сбылось,
Приобретенья и потери,
Судьбу, пронзённую насквозь

Желаньем счастья и свободы,
Любви познаньем и добра?..
О Боже, за спиною – годы,
И от «сегодня» до «вчера»,

Как от зарплаты до расплаты –
Мгновений честные гроши.
Мгновений, трепетом объятых,
Впитавших ткань моей души.

А в ней – доставшийся в наследство
Набросок моего пути…
Цель не оправдывает средства,
Но помогает их найти.

Когда оно было написано? Удалось ли найти средства для достижения целей?
Владимир Спектор: Написано несколько лет назад. В нём – грусть разочарований и надежда на удачу. Хотя, с годами понимаешь, что надеяться нужно только на себя. И на настоящих друзей, которых всегда немного. «Надеемся только на крепость рук, на руки друга и вбитый крюк» - хорошо сказал Высоцкий. Навсегда. А средства для достижения цели – их каждый находит и выбирает сам. Главное при этом, не забывать о последствиях. Согласен, что всё это – общие слова, но в каждом конкретном случае именно они определяют результат. «Стараюсь не делать зла и не обижаться на зло». Это хорошая формула, хотя жить по ней нелегко. И, как продолжение её, такие строки: «И не верится никому, и просить - просто силы нет. Я мечты положу в суму, что похожа на белый свет. Может, с кем поделюсь мечтой, может, встречу кого в пути... Он, ведь, только на вид простой. А с мечтой - хорошо идти». Вот, иду с мечтой. Стараюсь делать то, что дано от Бога, и радоваться этому.

ТЯ: Деятельность ваша на редкость разнообразна – поэт, литературный деятель, журналист, инженер-конструктор – вы много успели! Какое из ваших достижений вы считаете самым значительным?
ВС: По большому счёту, не стыдно за всё, что удалось сделать. Наверное, всё могло быть и более успешно, но, учитывая стартовые возможности, принадлежность к поколению, которое с трудом восприняло все перемены и мучительно приспосабливалось к новым реалиям жизни, грех жаловаться. Хотя, с восхищением слежу за успехами своего друга и одноклассника Сергея Мокроусова, который не только пишет интересные стихи, но и смог создать новый машиностроительный завод, максимально реализуя себя в этом. Что касается меня, то я мечтал стать писателем или журналистом с детства, но проработал 23 года в конструкторском бюро, о чём нисколько не жалею. Рядом трудились интеллигентные, образованные люди, знавшие не только термодинамику и гидравлику, но и литературу, кино, театр. А после работы я ещё успевал заниматься любимой поэзией. О достижениях – не мой жанр, но сам факт существования всеукраинского профессионального писательского союза с центром в провинциальном Луганске, издание альманаха и функционирование сайта «Свой вариант», вручение уже ставших престижными литературных премий, которые мы учредили – всё это приносит огромное удовлетворение. Ведь этого просто не существовало. Мы с коллегами это придумали и реализовали. Светлая память Олегу Бишареву, Александру Довбаню, Владимиру Гринчукову – они в Москве договаривались с Юрием Бондаревым, Тимуром Пулатовым, Расулом Гамзатовым о создании нашей организации. Думаю, им там, на небесах, не стыдно за нас. Мы стараемся, и наш союз, несмотря на то, что не даёт никаких привилегий, востребован. Ведь он дарит ощущение причастности к писательскому братству. А это для пишущего человека очень важно.

ТЯ: Как вы начинали? Какое событие или события считаете определяющими в своей жизни?
ВС: Стихи пробовал писать ещё в школе, но без успеха – не хватало элементарной поэтической начитанности. Она появилась, как ни странно, после службы в армии, когда всё свободное время я проводил в чудесной полковой библиотеке (это, кстати, поощрялось), где прочитал, наверное, всю русскую поэтическую классику 19 века и ещё много чего. После армии стал писать чуть более профессионально, но определяющими для меня событиями, наверное, стали встречи и дружба с литературоведом и журналистом Виктором Филимоновым и поэтом Николаем Малахутой. Они были для меня профессорами домашнего литературного института, очень многое подсказали. Но, главное, поверили в меня. В отличие от абсолютного большинства тогдашних профессионалов.

ТЯ: В одном из интервью вы сказали: в детстве казалось, что плохих книг не бывает. Когда появились любимые книги, поэты, писатели, и кто оказал на вас наибольшее влияние? Я знаю, что со многими известными поэтами-современниками вы встречались или состояли в переписке. У кого учились «очно», у кого «заочно»?
ВС: Чтение и сегодня – самое любимое занятие. Благодарен своему дедушке, который читал мне детские книжки целыми днями. А потом я и сам рано научился читать, и уже со второго класса взялся за «толстые» книги. В школьном возрасте, наверное, как многие ровесники, знал почти на память «12 стульев» и «Золотой теленок».
Перечитал всю домашнюю библиотеку, которую собирали родители, был завсегдатаем всех библиотек в округе. Можно сказать, что воспитан на русской и советской классике, потому понятия «совесть», «порядочность», «справедливость» для меня основополагающие. Но и собрания сочинений Дюма, Скотта, Лондона, Цвейга, Мериме, Фейхтвангера, Ремарка были прочитаны с восторгом. К сожалению, чтение поэзии ограничивалось школьной программой. В моём окружении её любителей и знатоков не было. Увлечение стихами началось с Пушкина, и сегодня согласен с утверждением, что именно он «живее всех живых». Потом полюбил всем сердцем творчество поэтов-фронтовиков – Твардовского, Межирова, Тарковского, Самойлова, Левитанского, Слуцкого, Ваншенкина, Липкина, Шефнера, Друнину. Из более молодых – Кострова, Евтушенко, Вознесенского, Соколова, Мориц, Миллер, Кузнецова, Чухонцева, Кушнера… Перечислять можно долго. Чуть позже началось увлечение поэтами «серебряного века», и сегодня книги Цветаевой, Ахматовой, Мандельштама, Пастернака всегда рядом со мной. И ещё позже – Бродский, Рейн, их круг. Первым, кому послал свои стихи, был Вадим Шефнер, который ответил очень доброжелательно, это было чудо! Мы с ним переписывались достаточно долго, его человечность, интеллигентность – образец и для меня, и, думаю, для всех. Писал ещё Михаилу Матусовскому, Давиду Самойлову, Арсению Тарковскому. Их ответы тоже добавили уверенности в собственных силах.

ТЯ: Вы автор 20 поэтических сборников, лауреат многих престижных литературных премий. Расскажите об этом, пожалуйста.
ВС: Первая книга «Старые долги» вышла у меня довольно поздно – в 1991 году, в издательстве «Донбасс». Мне уже было 39 лет. Трудно передать словами, что я почувствовал, увидев её. Это был, что называется, момент истины для меня. И счастья. А подготовил к печати её ещё в 1981 году. Должны были пройти 10 лет, перестройка, чтобы всё, в конце концов, реализовалось. Сегодня издать книгу – проще простого. Издательств только в Луганске около трёх десятков (а тогда на две области – одно), приноси рукопись, плати деньги, и через пару недель получай своё творение. Тиражи, правда, микроскопические, но это уже второй вопрос. Может быть, это другая крайность, издаются все, кому не лень, но всё равно это лучше, чем тогда, когда нужно было пройти сквозь сито не только творческого отбора, но и другого, к творчеству не имеющего никакого отношения. Первую премию – имени Николая Тихонова получил за книгу «Всё будет хорошо». Название себя оправдало. Благодарен московским коллегам, которые представили её на соискание премии. Для меня это была неожиданность. И, конечно, счастлив тем, что стал лауреатом международных премий имени Юрия Долгорукого и «Облака» имени Сергея Михалкова. Для меня, как для всякого провинциала, такая высокая оценка очень важна.

ТЯ: Андрей Вознесенский учился в Архитектурном институте, Игорь Губерман был инженером-железнодорожником, ваш коллега по жюри фестиваля «Славянские традиции» Владимир Костров – химиком... Таких примеров много. Помешало ли вам осуществиться как поэту то, что вы стали инженером-локомотивостроителем? Ведь это большая часть жизни: вы автор 25 изобретений, работали ведущим конструктором, член-корреспондент Транспортной академии Украины. А может, наоборот – помогло? Вот что писала о вас Мирослава Радецкая: «Гражданственность и философичность – две несущие конструкции лирики Владимира Спектора, и он как поэт и инженер удивительно точно рассчитывает курс стихотворного маршрута».
ВС: Случилось, как случилось. Работалось мне интересно, люди были замечательные, да и учился я в институте старательно, даже думал о научной карьере. Всё-таки, главное, наверное, - целеустремлённость, настойчивость в реализации того, что дано от Бога, позитивный, не завистливый настрой. Всё остальное – вторично.

ТЯ: На юбилее принято произносить тосты за родителей, за детей юбиляра. Какова роль вашей семьи в том, кем вы стали?
ВС: Благодарен родителям за понимание и поддержку, за книги, которые покупали, за чудную атмосферу детства. Очень помогала мне покойная жена. Ведь поначалу ничего не получалось. Но она никогда не говорила: «Прекрати, занимайся чем-то другим…» Это было для меня так ценно и важно. Ну, а дети – это награда за всё. Дочь стала отличной теле- и радиожурналисткой, переводчицей. Мы вместе с ней работали на радио, вели передачи. Вместе сделали на телевидении целый сериал развлекательно-познавательных передач под названием «Высший класс». Был такой счастливый момент. А сын стал очень хорошим офтальмологом. Но главное – он добрый и отзывчивый человек. И ещё важно – о своих профессиях они мечтали с детства, и всё удалось. Наверное, если бы не было сочувствия, понимания, любви в семье, всё было бы по-другому.

ТЯ: В беседе с вами Владимир Костров сказал: «Слово – великая сила, иногда с неосторожной фразы начинались войны. К сожалению, подчас об этом забывают, ссылаясь на свободу слова. Но она не означает свободу от заповедей Божьих и человеческих. Подлинная литература всегда на стороне добра». Судя по вашему творчеству, его позиция вам близка. Вам удалось очень емко выразить, в чем сила и источник добра: «Добро, проигрывая, шепчет: «Я люблю», и, побеждая, шепчет то же слово». Многие ради выигрыша готовы перейти на сторону зла, а победитель Дракона часто сам становится Драконом. Мне посчастливилось познакомиться с Владимиром Андреевичем Костровым на фестивале в Крыму в прошлом году, и одно его присутствие, разговоры с ним, чтение им стихов создавали ауру нравственности и доброты. Наверно, именно потребность создания такой атмосферы для творческих людей и заставляет вас поддерживать творческие объединения литераторов, участвовать в создании новых, возглавлять некоторые из них?
ВС: «Стараюсь не делать зла. И не обижаться на зло. А спросят: «Ну, как дела?» Жизнь моё ремесло – отвечу, и буду впредь жить, избегая обид. Хотя нелегко терпеть. Хотя и сердце болит». Конечно, пройдя через все мытарства приёмных комиссий, непонимание, невозможность напечататься в молодости, острее сочувствуешь начинающим авторам. Хочется помочь, поддержать. У нас хорошая атмосфера в союзе, и вступить в него намного проще, чем в другие подобные организации. Отсутствие унижения, пренебрежения – гарантировано. То же самое можно сказать и о Конгрессе литераторов Украины – новом творческом писательском союзе. Кто хороший поэт, кто плохой – определит время и читатели. Под произведениями каждого автора – стоит его фамилия, и потому все лавры (и весь стыд) – лягут на его плечи. В общем, «не судите, и не судимы будете» - сказано навеки. И мы это помним постоянно.

ТЯ: Я нахожу оправдание необходимости такой деятельностии в ваших строчках: «Бессмертие – у каждого своё. Зато безжизненность – одна на всех». Рядом с имитацией жизни нужно неустанно создавать Жизнь, а для этого нужны единомышленники. Меня поразил когда-то т.н. закон Грешэма, о котором я прочитала в книге американского экономиста Кевина Филлипса: «дурные» деньги вытесняют «хорошие», но хорошие деньги не могут вытеснять плохие. Филлипс расширил сферу приложения закона: на глобальном свободном рынке «плохой» капитализм имеет тенденцию вытеснять «хороший». Я считаю, что поскольку искусство все больше становится частью глобального рынка, закон Грешэма может быть распространен и на него: плохое искусство вытесняет хорошее, но обратной силы этот закон, увы, не имеет. (При этом «плохие» деньги оплачивают плохое искусство, в том числе литературу). Именно поэтому нужно сознательно развивать искусство, несущее людям добро.

«Неделовым» прописаны дела
А «деловым» - как водится, успех.
«Неделовые» пишут: «Даль светла»,
А «деловые» знают: «Не для всех».

Но где-то там, за финишной прямой,
Где нет уже ни зависти, ни зла, -
Там только мгла и память за спиной,
Но память – лишь о том, что «даль светла».

Получают ли организации, в которых вы работаете, финансовую и другую поддержку?
ВС: Скорее, нет, чем да. Тем не менее, уже несколько лет выходит весьма объёмный альманах «Свой вариант», который издаётся не в складчину, и, к сожалению, не по подписке. Работает одноименный сайт, проводятся встречи, презентации… Каждый номер альманаха выходит при чьей-либо финансовой поддержке, и я искренне благодарен всем, кто её оказывает. Это доброе дело. Ведь речь идёт о культуре, развитии литературы. Но, когда в ответ о помощи слышишь: «Лучше я на эти деньги поужинаю в дорогом ресторане» - становится грустно.

ТЯ: Большинство ваших стихов, прежде всего ваши «фирменные» восьмистишия, – это философская лирика. Они афористичны, проникнуты мудростью и грустью, их отличают наблюдательность, метафоричность языка и глубина обобщений.

Не слова, не отсутствие слов…
Может быть, ощущенье полёта.
Может быть. Но ещё любовь –
Это будни, болезни, заботы.

И готовность помочь, спасти,
Улыбнуться в момент, когда худо.
Так бывает не часто, учти.
Но не реже, чем всякое чудо.

Но встречаются стихи, где другой формат, иное настроение, необычный стихотворный размер. Например, легкое, упругое «Ничего не изменилось, только время растворилось, и теперь течёт во мне...» Есть и пронзительная любовная лирика, например, «Пока еще в Луганске снегопад»: «Не отставай – беги за нею следом, пока её скользящий силуэт не станет мраком, холодом и снегом». В стихотворении «Акация – акция света» прячется вальс. Есть ли песни на ваши стихи?
ВС: Да, более двух десятков песен есть точно. Большинство из них написаны моим близким другом, композитором и аранжировщиком Родионом Дерием. Хитами они, увы, не стали, но творческое удовлетворение принесли. Предмет особой гордости – гимн футбольной команды «Заря», который исполняется перед каждым матчем. И для нас, преданных болельщиков, это огромная радость.

ТЯ: В одном из стихотворений о Луганске вы в «очаровании пейзажа городского» почувствовали музыку, которая «дороже слов». Из вашей статьи о поэте-песеннике Михаиле Матусовском я узнала, что знакомая с детства песня «Вернулся я на родину» написана о Луганске, и популярнейший романс из фильма «Дни Турбиных» тоже посвящён Луганску: «Целую ночь соловей нам насвистывал, город молчал, и молчали дома, белой акации гроздья душистые ночь напролёт нас сводили с ума...». Ваши стихи о родном городе адресные, Луганск появляется во многих из них отнюдь не инкогнито. Вам принадлежит известная фраза «Луганск - это город хороших людей». Когда-то в молодости вам сказали: «Искра Божья в Вас есть. Но прежде, чем завоёвывать столицу, нужно завоевать Луганск, где очень хорошие литературные традиции». Удалось это вам? А литературные традиции, судя по всему, продолжают крепнуть – ведь в Луганске теперь расположен центр писательского союза?
ВС: «Луганск – это город хороших людей» - первая строчка нашей с Родионом песни о Луганске, которая традиционно звучит в День города. Я люблю его, и это естественно. Хотя вижу много недостатков, несправедливости. И это тоже естественно. В Луганске много хороших поэтов. К тому же, это родина Михаила Матусовского (это он мне в письме писал о литературных традициях), казака Луганского Владимира Даля… И сегодня здесь живут и пишут стихи Ирина Гирлянова, Николай Малахута, Василий Дунин, Елена Руни, Андрей Медведенко, Наталья Мавроди, Геннадий Сусуев… То, что они и многие их коллеги не знамениты, это укор не им, а времени, ситуации, в которой живёт вся страна. Не до стихов, не до поэтов. Ну, а удалось ли мне выполнить совет Матусовского, покажет то же время. По крайней мере, в недавнем интернет- опросе «Кто является культурным героем Луганска?» земляки достаточно часто называли и моё имя.

ТЯ: В преддверии юбилея хочется вспоминать о хорошем. Но ведь жизнь – это и преодоление. Вы писали: «В этой жизни, подобной борьбе, знаю точно, чего я стою». Не бывает моментов, когда опускаются руки, наступает разочарование? Что тогда помогает?
ВС: «У зависти и корень, и язык длинней, чем у степного сорняка. Привык к успеху ты, иль не привык – но с завистью знаком наверняка. Она тебя уколет побольней. Ведь ей известно всё, всегда, про всех… И, всё же, если нравишься ты ей, то это значит, ты обрёл успех!» Это, кстати, и в продолжение предыдущего ответа. Конечно, бывает и тяжко, и больно. «Что делать, что делать, не знаю. Живу наугад и во сне. Ночами, как будто, летаю. И ночи летают во мне. А днем так легко и так странно упруго шагать по земле. И жизнь, словно рваная рана, пульсирует, бьется во мне». Помогает, как, впрочем, всем – работа, общение с близкими людьми, которые всегда поддержат, поймут, успокоят. И ещё - чтение, поэзия, любовь (в идеале).

ТЯ: Про «время предпоследних новостей» в одноименном сборнике у вас сказано: «От его просроченных страстей только сыпь, а не мороз по коже». Там же «от новостей спасенья нет», «каждая новость – удар», а о влюбленных – «им хорошо вдвоем с любовью, без новостей». Вы никогда не любили новостей?
ВС: Ну, что Вы! Я же был главным редактором телекомпании, а там новости – это и хлеб, и соль. Да и сейчас зачастую мои газетные материалы подпадают под новостную категорию. Но уж слишком много негатива в новостях (особенно телевизионных), ожесточенности, самодурства, чванства. Я думаю, не одного меня не радует большинство новостей. Хотя, наверное, так было всегда, во все времена. «Не хватает не злости, не нежности – не хватает в судьбе безмятежности. Не хватает улыбки крылатой, легкой детскости, не виноватой в том, что все получилось так странно, что в смятении люди и страны, что в конце благодатного лета все прозаики мы. Не поэты». Хочется, чтобы новости, какими бы они не были прозаическими, оставляли в душе место для поэзии.

ТЯ: Как идет ваше общение с читателями? Часто ли выступаете с чтением стихов?
ВС: Покривлю душой, если скажу: «Часто». Но, тем не менее, приглашают в школы, колледжи, библиотеки. Странно, но высшие учебные заведения (в том числе, два института культуры) обходятся без встреч с поэтами. Воспринимаю это вновь как примету времени. Не зря сказал классик: «Поэзия – нет дела бесполезней в житейской, деловитой круговерти. Но всё, что не отмечено поэзией, мгновенно исчезает после смерти». Осталось в памяти выступление в зале филармонии, когда возникло ощущение востребованности стихов. Это не забывается. Ну и естественно, регулярно встречаемся с коллегами, читаем друг другу, обсуждаем. Но это уже из серии «искусство для искусства».

ТЯ: И традиционный вопрос – о планах на будущее. Одно такое пожелание, общее, наверно, для всех поэтов, высказано у вас в стихах: «Чтоб не в конце строки рука была – в начале…» Есть, наверно, и более прозаические планы? А прозу, кстати, не собираетесь писать?
ВС: Говорят, что мечты – это планы в уме, а планы – мечты на бумаге. Планирую издать новую книгу стихов, в которой будут и новые, и те, что написаны ранее. Название уже есть – «Ожидание чуда». А под названием «В два голоса» издаём совместный сборник стихов вместе с моим другом Сергеем Мокроусовым. Может быть, выйдет подобная книга и вместе с поэтом, руководителем Конгресса литераторов Александром Коржом.
Книга документальной прозы «Мальчик с улицы Английской» появилась у меня пару лет назад. Это очерки о людях, в основном, луганчанах, чья биография, на мой взгляд, интересна не только мне. Открывает её очерк о великом Владимире Дале. В планах – продолжение всего хорошего. Это и издание альманаха, и развитие сайта, и проведение литературных фестивалей. И работа, от которой пока ещё не устал. В планах – жизнь со всеми прелестями и разочарованиями, без которых она невозможна. «Всё своё – лишь в себе, в себе, и хорошее, и плохое. В этой жизни, подобной борьбе, знаю точно, чего я стою. Знаю точно, что всё пройдёт. Всё пройдёт и начнётся снова. И в душе моей битый лёд – лишь живительной влаги основа». Надо надеяться на лучшее. Я стараюсь.

ТЯ: Говорят, поэт – это судьба. Это о настоящих поэтах, к которым можно отнести слова талантливого барда Кати Яровой «единство сердца и строки, поступка, жеста». В вашей жизни, как и в творчестве, – поиски своего пути, мудрость, стремление к познанью любви и добра, желание и умение разделить их с окружащими. Давайте завершим беседу вашей строчкой: «И всё это счастье, и всё это – жизнь!» Спасибо за беседу, Владимир!

Беседовала Татьяна Янковская
 

Луганск, Украина

“Наша улица” №143 (10) октябрь 2011


МЕДИТАТИВНАЯ ЛИРИКА ВЛАДИМИРА СПЕКТОРА

Пятница, 07 Октября 2011 г. 18:02 + в цитатник

Владимир Спектор родился 19 июня 1951 года в Луганске. Окончил машиностроительный институт и Общественный университет (факультет журналистики). После службы в армии 22 года проработал инженером - конструктором, ведущим конструктором на тепловозостроительном заводе. Автор 25 изобретений, член-корреспондент Транспортной академии Украины. Работал главным редактором теле- и радиокомпании в Луганске.
Поэт, публицист. Член Национального Союза журналистов Украины, главный редактор литературного альманаха и сайта "Свой вариант", научно-популярного журнала «Трансмаш». Автор 20 книг стихотворений и очерковой прозы. Заслуженный работник культуры Украины. Лауреат международных литературных премий имени Юрия Долгорукого, «Облака» имени Сергея Михалкова, имени Арсения Тарковского, «Круг родства» имени Риталия Заславского…
Руководитель Межрегионального Союза писателей, сопредседатель Конгресса литераторов Украины, член исполкома Международного сообщества писательских союзов (МСПС) и Президиума Международного Литературного фонда.

 

 

Владимир Спектор

ВРЕМЯ ПРЕДПОСЛЕДНИХ НОВОСТЕЙ

из новой книги стихов

послесловие Киры Твердеевой

 

* * *
Запах «Красной Москвы» -
середина двадцатого века.
Время – «после войны».
Время движется только вперёд.
На углу возле рынка –
С весёлым баяном калека.
Он танцует без ног,
он без голоса песни поёт…

Это – в памяти всё у меня,
У всего поколенья.
Мы друг друга в толпе
Мимоходом легко узнаём.
По глазам, в коих время
мелькает незваною тенью
И по запаху «Красной Москвы»
В подсознанье своём…


* * *
По контуру мечты,
По краешку тревоги,
Где только я и ты,
И помыслы о Боге,

Там чья-то тень с утра –
Лука, а, может, Павел…
И жизнь – словно игра,
Но, Боже мой, без правил.


* * *
В раю не все блаженствуют, однако.
Есть обитатели случайные.
Речь не о том, что в небе много брака,
И не о том, что ангелы печальные

Никак не сварят манну по потребности
И шалаши с комфортом всем не розданы…
Но что-то есть ещё, помимо бедности,
В чём чувство рая близко чувству Родины.

* * *
Бессмертие – у каждого своё.
Зато безжизненность – одна на всех.
И молнии внезапное копьё
Всегда ли поражает лютый грех?

Сквозь время пограничной полосы,
Сквозь жизнь и смерть – судьбы тугая нить.
И, кажется, любовь, а не часы
Отсчитывает: быть или не быть…


* * *
Добро опять проигрывает матч.
Счёт минимальный ничего не значит.
Закономерность новых неудач
Почти равна случайности удачи,
Чья вероятность близится к нулю,
Как вероятность гола без штрафного.
Добро, проигрывая, шепчет: «Я люблю»,
И, побеждая, шепчет то же слово…


* * *
Свет не меркнет, не гаснет –
а просто мерцает незримо.
В небесах над печалью –
мечты, словно голуби, кружат.
Невесёлые мысли бредут
вдоль дороги под ними,
А весёлым надеждам –
лишь воздух мерцающий нужен.

Этот свет, этот воздух,
который так сладок в гортани,
Каждый миг, каждый день,
он не меркнет, мерцая, сгорая…
На мечты уповая,
шагаю за светом, что манит,
И пространство любви в нём мерцает
от края до края.


* * *
Всё временно. И даже то, что вечно.
Оно меняет форму, стиль и суть,
Как жизнь, что кажется наивной и беспечной.
Но в ней со встречных курсов не свернуть.

Оригинальным будь, или банальным –
Исчезнет всё, не повторяясь, в срок,
Как чья-то тень на полотне батальном,
Как в старых письмах слёзы между строк.

* * *
Открыта в комнату воспоминаний дверь,
Хотя скрипит и поддаётся туго…
Не списки кораблей – находок и потерь –
Зовут, перекликаются друг с другом…

Тугие паруса и ветер молодой,
Солёный привкус встреч и расставаний…
И память, что наполнена живой водой,
Не делит взмах – на «поздний или ранний».

Где похвалы бутон, а где угрозы плеть –
Не разберёшь, не сыщешь пятый угол…
И нелегко понять, тем более смотреть,
Как за любовью мрак идёт по кругу.

* * *
Среди чёрных и белых –
Расскажи мне, какого ты цвета…
Среди слова и дела,
Среди честных и лживых ответов

Проявляются лица,
И – по белому чёрным скрижали.
Время памяти длится,
Время совести? Вот уж, едва ли…

* * *
От сказуемого до подлежащего,
Через скобки, тире, двоеточия,
Через прошлое и настоящее,
Перерыв на рекламу и прочее…

Сквозь карьерные знаки отличия
И глаголов неправильных рвение,
Позабыв про права свои птичьи,
И про точку в конце предложения,

Между строк, между мыслей склоняются
Лица, словно наречия встречные…
Боже мой! И урод, и красавица –
Все туда – в падежи бесконечные.


* * *
Приходили в комнату тени
И вели беспокойные речи
О потерях - приобретеньях,
О грядущих разлуках и встречах.

И язык мне их был понятен,
И в крови стыла дрожью истома,
Словно тенью солнечных пятен
Обожгло окна отчего дома.


* * *
Растекается, плавясь, не прошлое время, а память.
Не на глине следы – на слезах, на снегу, на песке,
Их смывают легко злые будни, как будто цунами.
И парит в небесах, налегке или на волоске,

Отражение эха, улыбки, любви, трибунала…
Отражение правды в сухих, воспалённых глазах.
В этом зеркале времени память почти что узнала,
Как мутнеет от страха судьба, и как прахом становится страх.


* * *
Нет времени объятья раскрывать,
И – уклоняться некогда от них.
И в спешке пропадает благодать,
Чужих не отличая от своих.

Нет времени сравнить добро и зло,
Не забывая в муках о добре…
От «было» до «проходит» и «прошло» -
Нет времени. Нет времени. Нет вре…


* * *
Как живётся? – В контексте событий.
И, наверно, в контексте тревог,
Наслаждаясь луною в зените,
Как мерцаньем чарующих строк.

Как живётся? – С мечтой о Карраре,
Невзирая на то, что труха, -
Повсеместно, не только в амбаре.
И лишь шаг – от любви до греха…

Но, взрывая нелепые будни,
Прорываясь сквозь дни и века,
И сквозь слёзы – любовь неподсудна,
И, как стих, иногда высока.


* * *
Тёплый ветер, как подарок с юга.
Посреди ненастья – добрый знак.
Как рукопожатье друга,
Как улыбка вдруг и просто так.

Жизнь теплей всего лишь на дыханье,
И длинней - всего лишь на него.
Облака – от встречи до прощанья,
И судьба. И больше ничего.

М.Г.
* * *
Обжигающий вкус не у чая,
А у жизни, у встреч и разлук.
Сердце жарче стучится, встречая,
Превращая во взрыв каждый стук.

Кипяток всех житейских страданий
Обжигает сердца вновь и вновь.
И спасительной ложкой в стакане
Защищает аорту любовь.

* * *
Не изабелла, не мускат,
Чья гроздь – селекции отрада.
А просто – дикий виноград,
Изгой ухоженного сада.

Растёт, не ведая стыда,
И наливаясь терпким соком,
Ветвями тянется туда,
Где небо чисто и высоко.


* * *
Всё своё – лишь в себе, в себе,
И хорошее, и плохое.
В этой жизни, подобной борьбе,
Знаю точно, чего я стою.

Знаю точно, что всё пройдёт.
Всё пройдёт и начнётся снова.
И в душе моей битый лёд –
Лишь живительной влаги основа.


* * *
И впрямь, так будет не всегда.
Пронзают время перемены.
И тот, кто присягает: «Да»,
Вдруг, станет символом измены.

И это всё – сквозь скорый суд,
Сквозь пыль дорог и боль утраты.
И сына Богом нарекут,
И потеряют, как когда-то.


* * *
На рубеже весны и лета,
Когда прозрачны вечера,
Когда каштаны – как ракеты,
А жизнь внезапна, как игра,

Случайный дождь сквозь птичий гомон
Стреляет каплею в висок…
И счастье глохнет, как Бетховен,
И жизнь, как дождь, - наискосок.


* * *
От возраста находок вдалеке
Я привыкаю к возрасту потерь.
И где «пятёрки» были в дневнике,
Пробелы появляются теперь.

А я в душе – всё тот же ученик.
Учу урок, да не идёт он впрок.
Хоть, кажется, уже почти привык
К тому, что чаще стал звонить звонок.


* * *
Давай не думать о плохом,
Страницы дней листая.
Пусть даже, словно птица, в дом
Влетает весть лихая.

И день пройдёт, и ночь пройдёт,
И вместо утешенья
Судьбы продолжится полёт
Сквозь память и прощенье.


* * *
Яблоки-дички летят, летят…
Падают на траву.
Жизнь – это тоже фруктовый сад.
В мечтах или наяву

Кто-то цветёт и даёт плоды
Даже в засушливый год…
Яблоня-дичка не ждёт воды –
Просто растёт, растёт.


* * *
Подожди, душа моя,
Слышишь, музыка струится,
То ли грусти не тая,
То ли, как ночная птица,

Превращая ремесло
В Божий дар и вдохновенье,
И мгновенье, что пришло,
Поднимая на крыло,
Вслед за прожитым мгновеньем…

 

* * *
У первых холодов – нестрашный вид –
В зелёных листьях притаилось лето.
И ощущенье осени парит,
Как голубь мира над планетой.

И синева раскрытого зрачка
Подобна синеве небесной.
И даже грусть пока ещё легка,
Как будто пёрышко над бездной.


* * *
Каждый видит лишь то, что хочет
Каждый знает лишь то, что умеет.
Кто-то отметит, что день – короче,
А для кого-то лишь ночь длиннее.

Но и разбив черепаший панцирь
дня или ночи, в осколках желаний
Отблески счастья найдёшь, между прочим,
Словно последнюю мелочь в кармане.

 

* * *
Пока ещё в Луганске снегопад,
Беги за ней сквозь позднее прощанье,
Хватая тьму наощупь, наугад,
И ощущая лишь любви дыханье.

Пока ещё превыше всяких благ
В последний раз к руке её приникнуть,
Беги за ней, хоть ветер дует так,
Что ни вздохнуть, ни крикнуть, ни окликнуть.

И, зная, что сведёшь её на нет,
Не отставай – беги за нею следом,
Пока её скользящий силуэт
Не станет мраком, холодом и снегом.


* * *
Не слова, не отсутствие слов…
Может быть, ощущенье полёта.
Может быть. Но ещё любовь –
Это будни, болезни, заботы.

И готовность помочь, спасти,
Улыбнуться в момент, когда худо.
Так бывает не часто, учти.
Но не реже, чем всякое чудо.

* * *
Самолёты летают реже.
Только небо не стало чище.
И по-прежнему взгляды ищут
Свет любви или свет надежды.

Самолёты летят по кругу.
Возвращаются новые лица.
Но пока ещё сердце стучится,
Мы с тобою нужны друг другу.

* * *
Сигаретный дым уходит в небо,
Тает в воздухе последнее «прости»…
Над дорогой, городом, над хлебом –
Божьи и житейские пути.

Жизнь зависла над чертополохом.
Только мир по-прежнему большой.
Не хочу сказать, что всё так плохо.
Не могу сказать, что хорошо.

* * *
Увидь меня летящим,
Но только не в аду.
Увидь меня летящим
В том городском саду,
Где нету карусели,
где только тьма и свет…
Увидь меня летящим
Там, где полётов нет.


* * *
Претенденты на победу в марафоне!
Марафонский бег в отцепленном вагоне
Предвещает не победу, лишь участье
В том процессе, что зовут
"борьба за счастье".
Претенденты на победу в марафоне!
Марафонский бег в оцепленном вагоне,
предвещает он победы вам едва ли,
Не для вас куют победные медали.
Претенденты на медали в оцепленье
Цепь за цепью переходят
в наступленье.
Претенденты на победу в марафоне -
Это вам трубит труба в Иерихоне.
Не до жиру, не до бега, не до смеха...
Претенденты...
Претенде...
И только эхо...

* * *
Кому-то верит донна Анна.
Не год – который век подряд
Клубится память неустанно,
Мосты над временем горят.

Пренебрежительной ухмылкой
Опять оскален чей-то рот.
И вечность, как любовник пылкий,
Не отдаёт, а вновь берёт.

* * *
За всё приходится платить –
Судьбой, монетой, кровью…
Вопрос «Как быть или не быть?» -
Всегда у изголовья.

Не отрекаясь от грехов,
Любви, ошибок, боли,
На «Будь готов!» - «Всегда готов!»
Твержу, как раньше, в школе.



* * *
По линии руки,
В дыхании пространства
Мы снова не близки,
Как блажь и постоянство.

И вместе – далеки
От знания ответа,
Как поворот строки
От таинства сюжета.


* * *
И, в самом деле, всё могло быть хуже. –
Мы живы, невзирая на эпоху.
И даже голубь, словно ангел, кружит,
Как будто подтверждая: «Всё – не плохо».

Хотя судьба ведёт свой счёт потерям,
Где голубь предстаёт воздушным змеем…
В то, что могло быть хуже – твёрдо верю.
А в лучшее мне верится труднее.


* * *
Взрываются небесные тела,
Земля мерцает сквозь ночной сквозняк.
И только мысль, как будто день светла,
Собою пробивает этот мрак.

Там – сталинские соколы летят,
Забытые полки ещё бредут…
И, словно тысячу веков назад,
Не ведает пощады Страшный суд.

* * *
И всё, как будто, не напрасно, -
И красота, и тень, и свет…
Но чем всё кончится – неясно.
У всех на это – свой ответ.

Он каждый миг пронзает время,
Касаясь прошлого всерьёз,
Смеясь и плача вместе с теми,
Чья память стала тенью звёзд…

 

* * *
Дышу, как в последний раз,
Пока ещё свет не погас,
И листья взлетают упруго.
Иду вдоль Луганских снов,
Как знающий нечто Иов,
И выход ищу из круга.

Дышу, как в последний раз,
В предутренний, ласковый час,
Взлетая и падая снова.
И взлетная полоса,
В мои превратившись глаза,
Следит за мной несурово.


* * *
Среди кривых зеркал, где лишь оскал стабилен,
Где отраженье дня неравносильно дню,
Всесильный бог любви не так уж и всесилен,
Вскрывая, словно ложь, зеркальную броню.

И впрямь прямая речь там ничего не значит.
Но кровь и там, и здесь – красна и солона.
Пульсирует она, как в зеркалах удача,
Чья тень хоть иногда и там, и здесь видна.


* * *
Сединой в бороде
Серебрится прошедшее время.
Чьи-то лики сквозь блики
и вспышки на солнце мелькают.
Бесы рёбра щекочут
И что-то внушают по теме,
Отправляя не время,
А то, что во времени, – в аут.

Что-то ангелы тихо поют
О добре, но не веско.
И пространство души
Наполняется гулом сраженья.
«Про любовь» - это песня,
а, может быть, лишь «эсэмэска»,
Где шрапнелью взрывается
точка в конце предложенья.

 

* * *
«Неделовым» прописаны дела,
А «деловым» - как водится, успех.
«Неделовые» пишут: «Даль светла»,
А «деловые» знают: «Не для всех».

Но где-то там, за финишной прямой,
Где нет уже ни зависти, ни зла, -
Там только мгла и память за спиной,
Но память – лишь о том, что «даль светла».

 

* * *
Какою мерою измерить
Всё, что сбылось и не сбылось,
Приобретенья и потери,
Судьбу, пронзённую насквозь

Желаньем счастья и свободы,
Любви познаньем и добра?..
О Боже, за спиною – годы,
И от «сегодня» до «вчера»,

Как от зарплаты до расплаты –
Мгновений честные гроши.
Мгновений, трепетом объятых,
Впитавших ткань моей души.

А в ней – доставшийся в наследство
Набросок моего пути…
Цель не оправдывает средства,
Но помогает их найти.


* * *
Не хочется спешить, куда-то торопиться,
А просто – жить и жить, и чтоб родные лица
Не ведали тоски, завистливой печали,
Чтоб не в конце строки рука была –
В начале…

 

Луганск, Украина

 

 

МЕДИТАТИВНАЯ ЛИРИКА ВЛАДИМИРА СПЕКТОРА

За последние годы никто, кажется, из тех, кто по долгу своему следит за развитием русской поэзии, не обратил внимания, как постепенно и неуклонно, шаг за шагом выходит из поля литературоведческого зрения, из теоретического лексикона, а следовательно, и из практического употребления понятие медитативной лирики. Не лишне напомнить, что к этой жанрово-тематической разновидности философской поэзии принадлежат шедевры Пушкина «Брожу ли я вдоль улиц шумных» и Баратынского «Осень», Лермонтова «Выхожу один я на дорогу» и Тютчева «Обвеян вещею дремотой». После ярких «вспышек» прошлого века (Блок, Мандельштам, Заболоцкий, Тарковский et cetera) медитативная лирика прижилась в творчестве Анастасии Харитоновой, воплотилась на поэтических страницах Олега Чухонцева, Александра Кушнера.
Медитативная лирика Владимира Спектора находится где-то между двумя этими условными полюсами:

«Кому-то верит донна Анна.
Не год – который век подряд
Клубится память неустанно,
Мосты над временем горят.
Пренебрежительной ухмылкой
Опять оскален чей-то рот.
И вечность, как любовник пылкий,
Не отдаёт, а вновь берёт.

Литературовед Мирослава Радецкая находит ещё одну «точку опоры» в «несущей конструкции лирики» Владимира Спектора – гражданственность. Безусловно, в таких стихотворениях, как «Шестидесятники» уходят в никуда» или «Предатели и негодяи – в большинстве?», до некоторой степени выражен иной, нежели отвлечённый любомудровский, пафос. Однако, прикасаясь к грубой и зримой реальности, поэта всегда привлекает не столько рациональная идея, сколько художественность образа. «Я растворяюсь в житейских проблемах, / Словно сахар в стакане воды», – признаётся автор, и тогда становится хорошо ощутим «вкус» этих стихов – смесь земного и надземного. В иных строках чувствуется не только «вкусовое», но и более тонкое изменение искусства жизнью и – как непосредственный отклик – изменение жизни искусством: «Случайный дождь сквозь птичий гомон / Стреляет каплею в висок… / И счастье глохнет, как Бетховен, / И жизнь, как дождь, – наискосок». Думаю, что читатель обратит внимание на композиционные и стилистические достоинства стихов одного из любопытных и редких, в том числе и по качеству текста, медитативных лириков современности.

Кира Твердеева
(Москва)

“Наша улица” №143 (10) октябрь 2011


Чай пили во дворе, поставив самовар на вынесенный из дома кухонный стол

Четверг, 06 Октября 2011 г. 08:22 + в цитатник

Сергей Федорович Каратов родился 26 января 1946 года в Миассе, Челябинской области. Окончил Литературный институт им. М. Горького, прозаик и поэт, член Союза писателей с 1983 г. Автор нескольких поэтических сборников: “Березовый лог”, 1977, “Снежная ягода”, 1982, “Клинопись птичьих следов”, 1988, “За-дам-с”, 1993. Печатался в журналах “Октябрь”, “Новый мир”, “Юность”, “Смена”, в “Литературной газете”, в альманахе “День поэзии” и др. В “Нашей улице” публикуется с № 2-2003.

 

Сергей Каратов

ОХРА

рассказ

 

Темноволосый Толя, угловатый мальчик, вертел в руке гусиное перо и ждал Юру, своего товарища, который пошел домой помочь маме прибраться в козьем загоне. Толя по своему опыту знал, что Юре надо вынести навоз в огород, постелить свежие опилки и принести из-под навеса сено, душистое и колючее. Он сидел на пригреве, около длинной и глубокой борозды, развороченной бульдозером; борозда прошла вдоль невысокого, покрывающегося первой зеленью холма. Грунт с этого пригорка забирали на ремонт дороги. Тут каждую весну дороги приходится отсыпать от леспромхоза до самого города. На пожарном депо трижды прогудел большой бронзовый колокол. Уже три часа, подумал Толя. Снарядятся скоро парни на клев вечерний, а я валяю тут дурака.

Надоело сидеть без дела Толе, и он спрыгнул в ров, на дне которого впечатались тракторные гусеницы. В одном месте он увидел, что грунт был необычного цвета. Он скорее напоминал подмалевок у местного художника Князева, который иногда выходил с мольбертом, как он говорил: "на пленэр", и рисовал пруд с гусями, а позади него обязательно синие горы. Рисовал главную улицу Александровского прииска, за которой тоже тянулась другая улица с огородами, а позади сельского околотка синели горы. Рисовал дорогу с деревянным мостом через Поперечную речку, а позади широкой поляны обязательно синели горы. Так его и называли за глаза: Князев Синели Горы. Так вот, увиденный грунт очень заинтересовал Толю. Он нагнулся над этим разноцветным пятачком и стал ковырять его в разных местах: то оранжевое пятно колупнет ногтем, то желтое, то вишневое. Стал пробовать растирать на пальцах, гладкая получается очень на ощупь, влажная и красящаяся паста. Решил Толя не ждать товарища, он отыскал пустую стеклянную банку, набрал в нее этой разноцветной глины и понес ее к художнику Князеву. Тот жил в маленькой, но добротно выстроенной самим художником избушке недалеко от конного двора, где он и работал. Сегодня он не дежурил, и был дома. На стук в дверь отозвалась жена Князева, которая улыбнулась Толе как старому знакомому и окликнула хозяина. Князев, крехая, вылез из погреба с крынкой сметаны. На его светлой сорочке, как аксельбант, повисла серая от пыли паутина.

Толя показал вышедшему во двор Князеву свою находку. Тот смахнул паутину, подтянул синие спортивные штаны и дружески похлопал по плечу Толю. Выпятив нижнюю губу, он повертел в руках банку, разглядывая содержимое с разных сторон, и сказал, что это охра. Толя краем уха слышал, что слово это с красками как-то связано, но не знал толком, как и где она применяется. Князев между пальцами тоже стал растирать принесенные образцы и щелкнул языком с удовлетворением: - Отличная вещь! Краски можно самому делать, сроду не будут выгорать. Это же природный краситель, понимать надо!

- Значит, краску сделать я могу из этой охры?

- Для чего, смотря, - почесал в затылке Князев, уже лысеющий.

- Чтобы новую покрасить карету свою, - сказал серьезно Толя.

- Ну, это простого проще сделать.

Но Толе не сказал Князев, как масляную краску надо приготовить. Толя не остался в долгу и художнику-любителю не стал раскрывать секрета, где он раздобыл охру.

Поняв, что охру легко могут отыскать другие любители красок, Толя вернулся в свежий ров, и присыпал обнажившееся под ножом бульдозера месторождение. Своему товарищу Юре он тоже до времени решил ничего не говорить. Вечером, вооружившись саперной лопаткой - подарок от солдат, которым Толя помог ночью вытаскивать их самосвал, Толя отправился на добычу охры. Его холщовая сумка, в которой он носил добычу, когда охотился на щук в Поперечной речке, пригодилась как никогда. С помощью фонарика он высвечивал нужные цвета и копал то тут, то там, на всякий случай, набирая разные тона необычного минерала. Вдруг он тоже, когда вырастет, захочет рисовать картины, как художник Князев Синели Горы. Толя копал старательно, даже язык высунул от усердия. Не забыл он и о том, чтобы замести следы. Толя заровнял поверхность рва и даже воспроизвел лопатой отпечатки траков. О месторождении свидетельствовал только взятый грунт с края бруствера, который Толя сбросил в ров для заравнивания ямок.

Наутро он показал бабушке образцы охры самых ярких цветов: апельсиновый, вишневый, рябиновый. Бабушка тут же смекнула, что это такое. Оказалось, что она знала, как надо делать краску из охры.

- Уральская земля богатая, кто за чем пойдет здесь, то и найдет, - сказала бабушка.

"А я-то, дурень, у человека постороннего рецепт краски пошел искать", - корить себя стал Толя.

По совету бабушки, понес всю охру Толя в баню и около печки разложил ее, чтобы основательно добытую им породу высушить. Толкушку Толя выпилил и выстрогал из круглого березового полена. Возникла и проблема:

- Бабушка, надо мне сито, охру чтобы просеять.

- Охру надо ему просеять. Как же! Так тебе я и дала, чтобы ты сито испачкал, муку в котором я просеиваю.

- Я отмою...

Потом бабушка дала Толе подсолнечное масло и велела его прокипятить. В кипящее масло Толя стал засыпать мельчайший порошок вишневого цвета, - такую краску он захотел получить для покраски своей кареты. И вот краска готова. Мазки разной густоты Толя показал, на фанерку которые он нанес.

Разглядывала бабушка долго мазки, поправляя свои очки с привязанным к ним шнурком от желтого ботинка. Самый густой мазок ей понравился больше всего. Теперь можно было красить приготовленную к новой зиме карету на трех коньках. У него будет самая красивая карета не только среди мальчишек из его шестого класса. Наверняка, что у всех мальчишек из Александровского прииска не найдется такой яркой кареты. Толя вынес кисть и краску, выставил из сарая сделанную им в эту весну карету на середину двора и начал красить, осторожно макая кисть в теплую краску. Сначала он выкрасил нижнюю сторону, включая и перекладины с деревянными колбышками, на которые прикручены на шурупы блестящие канадские коньки. Если краска попадала на конек, то Толя брал тряпку и аккуратно удалял подтеки и кляксы. Верх кареты он покрасил особенно тщательно, да так и оставил свое изделие на солнцепеке, посреди двора.

И дед, вернувшийся с работы, и бабушка, и мама с сестрой, все наперебой стали хвалить карету за ее цвет.

- А хотите, я пол в доме этой краской выкрашу, - предложил Толя.

Знал он, как бабушке трудно было или маме мыть полы, которые никогда не красили, а при мытье терли с помощью проволочной терки и скребка, отмывая доски до их природной желтизны.

Года три назад в их доме временно поселилась приезжая девица по имени Зося. Она никому не давала мыть полы. Всегда сама наберет в таз теплой воды из чугуна и начинает драить пол сначала в комнате, потом на кухне. Если Толя играет на полу с машинкой, то ему приходилось постепенно переползать из одной части дома в другую.

Квадрат солнца из окна тоже скользит по полу и медленно передвигается рядом с Толей.

А Зося закатит подол цветастого платья, широко расставит округлые ноги и старательно скоблит пол проволочной теркой, не обращая внимания на Толю, который лежит на полу, и видит снизу, что на ней нет никаких трусиков. А еще Зося запомнилась тем, что ко всем женихам она относилась одинаково сурово. Поглядит на парня с чубом из-под козырька, в широких брюках с манжетами, в ботинках начищенных до блеска, скривит лоснящиеся алые губы и скажет: "Да нА черта он мне сдался"! Ударение на слог "на" Зося делает особенно задиристо и непримиримо, так что жениху не остается никакого шанса на успех. А бабушка опять тихонько пойдет подыскивать ей ухажера: уж больно хотелось сердобольной удачно выдать замуж полюбившуюся ей трудолюбивую и отзывчивую Зосю.

Услышав предложение Толи, что он готов покрасить полы в доме, все женщины тут же согласились с ним. Все понимали, что мыть крашеный пол будет куда проще. Договорились, что дня три никто не должен мочить его, а Толя тем временем будет готовить краску. Для пола выбрали оранжевую охру.

- От нее будет больше солнца в доме, - сказала Толина мама. Она любила, чтобы в доме было светло, и стояли цветы в вазе, пусть даже и полевые. Никто не стал возражать против оранжевого цвета, и Толя пошел на свое месторождение за одной оранжевой охрой. Опять высушил ее в бане, размельчил и просеял. А бабушка дала ему денег на покупку подсолнечного масла.

- Зачем так много масла берешь? - заинтересовалась продавщица тетя Надя, качая рукояткой насоса, вставленного в большую металлическую бочку. И вот из алюминиевой трубки сбоку полилась тягучая янтарная струя душистого масла. Толя загляделся и не сразу ответил рыжей, веснушчатой тете Наде, зачем ему столько масла понадобилось.

- Рыбу жарить, тетя Надя, я теперь ее ловлю помногу, - приврал Толя.

- Какой молодец! - похвалила продавщица, подставляя под кран большую алюминиевую кружку и подавая бидон Толе.

- Смотри, не пролей, - сделала наказ тетя Надя, убирая полученные деньги в выдвижной ящик кассы.

- Не пролью, - сказал Толя и, попрощавшись, вышел в открытую настежь дверь. При виде янтарной струи у него потекли слюнки. Теперь он в первую очередь придет домой, отрежет кусок черного хлеба, посыплет его солью и станет есть, макая в блюдце. Давно я таким макаром хлеб с маслом не ел, подумал он, спускаясь с высокого магазинного крыльца.

Дома он, дожевывая сдобренный маслом хлеб, принялся разводить огонь в маленькой печурке, построенной дедом для летней готовки прямо с краю огорода. Удобно, никакой копоти и лишней жары в доме. Когда масло раскалилось в чугуне, и начало кипеть, Толя поднял кухонным ухватом чугунок и отставил его с плиты, закрыв огнедышащее отверстие чугунными кольцами.

Когда оранжевая краска была готова, Толя привел бабушку, которая чистила картошку и подошла к расставленным красильным принадлежностям с забытым в руке кухонным ножом. Бабушка одобрила краску, макнув в нее указательный палец левой руки и проведя им по лежащей фанерке.

Оставалось вынести лишние предметы из дома и решить, кто и где в эту ночь устроится спать. Сестра ушла к подружке, мать захотела спать на сеновале, где еще с зимы оставался небольшой запас листового козьего сена. А бабушка с дедом стали устраиваться в чулане. Толя решил, что после обеда накопает червей и сманит своего друга Юру на ночную рыбалку на Коряжистом озере. Там как раз хороший лов плотвы начался.

И вот пол в доме был выкрашен. Краска сохла на знойном летнем сквозняке довольно быстро.

Чай пили во дворе, поставив самовар на вынесенный из дома кухонный стол.

- Лишь бы дождя не случилось, - говорила бабушка, разливая чай из медного крана и оглядывая небо, на котором кое где начинали собираться тучи.

Как и говорила Толина мама, пол в доме получился солнечным.

Уже на следующий день по полу можно было спокойно ходить. Как только внесли в дом вещи и все занялись своими делами, то в дверь кто-то постучал. На стук вышла бабушка. Толя узнал голос ее собеседника: это был Князев Синели Горы. Наверное, секрет приготовления краски решил раскрыть, подумал Толя. Он прошагал во двор, по-взрослому поздоровался с художником и позвал его в дом.

Князев Синели Горы изредка заходил в дом Толи, когда ждал автобус до города. Но это бывало зимой, когда лютый мороз гнал в первый же дом, находившийся вблизи от остановки. Тогда-то и заприметил художник хорошенькую девицу Зосю. Хотя девушка и высказалась в своем привычном тоне: "Да на черта он мне сдался", но приглашение Князева посмотреть его картины она все-таки приняла. Да так и осталась в его новом доме в качестве полноправной хозяйки.

Князев Синели Горы постоял с минуту, пока зрение после яркого солнца привыкало к помещению. Потом огляделся, и зоркий глаз художника сразу же определил, что в доме появился новый цвет - солнечный.

Тогда художник щелкнул языком и, нагибаясь и трогая пол, похвалил мальчишку:

- Отлично получилось, Толям. Сам додумался или кто подсказал?

 

АША УЛИЦА" № 90 (5) май 2007


Юрий Кувалдин: "Я сам пишу, сам редактирую, сам верстаю, сам решаю все производственные вопросы…"

Среда, 05 Октября 2011 г. 09:00 + в цитатник

Маргарита Майская художница и кинодокументалист.

 

ВЫСОКАЯ ПЛАНКА

Беседа с писателем и издателем Юрием Кувалдиным

 

- Юрий Александрович, расскажите, пожалуйста, немного для наших молодых читателей о Вашем издательстве "Книжный сад".

- Моё издательство - это я сам, один, без всяких помощников. Я писатель, издающий книги. Я сам пишу, сам редактирую, сам верстаю, сам решаю все производственные вопросы… И это потому, что я получил колоссальный опыт в советский период, занимаясь распространением и изданием запрещенной антисоветской литературы. На сайте Александра Солженицына размещена моя статья «Антисоветский Солженицын», посвященная этой опасной деятельности. Но эта деятельность принесла свои потрясающие плоды - мы разрушили СССР, тюрьму народов, территорию за колючей проволокой, в которой расстреливали священников и разрушали храмы, положили миллионы ни в чем не повинных людей ради одного идола, да, разрушили страну, в которой везде и всюду было написано «нельзя». И вот с перестройкой Михаила Горбачева, которого я считаю великим политиком не только нашей эпохи, но и всех времен и народов, я создал свой кооператив и начал издавать книги, причем, огромными тиражами, и с отлаженной реализацией через мощную систему книгораспространения - «Союзкнигу». Но время это быстро началось и быстро закончилось. Книги вдруг резко перестали продаваться. В книгах многие люди, кто искал в них политический подтекст, разочаровались. Тиражи упали со 100 тысяч экземпляров до одной тысячи, и дело издательское стало убыточным. Я издал более 100 книг общим тиражом более 15 млн. экз. Среди них книги Евгения Бачурина, Фазиля Искандера, Евгения Блажеевского, Кирилла Ковальджи, Льва Копелева, Семена Липкина, А. и Б. Стругацких, Юрия Нагибина, Вл. Новикова, Льва Разгона, Ирины Роднянской, Александра Тимофеевского, Л.Лазарева, Льва Аннинского, Ст. Рассадина, Нины Красновой и др.

- Когда пройден такой длинный путь и столько сделано, остается ли у Вас запас сил для воплощения новых идей и планов? И каковы они?

- Издательская деятельность – это для меня всего лишь вспомогательная часть моего писательского творчества. Я пишу с юных лет, я одержим литературой, я ориентируюсь на самые высокие имена – на Федора Достоевского, на Данте Алигьери, на Николая Гоголя, на Осипа Мандельштама, на Андрея Платонова… Я пишу только то, что сам для себя считаю важным, я ни с кем и никогда не советуюсь, ибо только так и может жить и работать настоящий писатель. Принцип «ни дня без строчки» возведен мной в идеал. Я каждый день работаю с утра до ночи, пишу, редактирую, читаю, решаю производственные вопросы. Но только такие вопросы, которые связаны с моим писательским делом. Всё остальное - отринуто. Я автор многих романов, повестей, рассказов, статей и эссе, и целого собрания сочинений в 10 томах, изданного к 60-летию моему в 2006 году. А теперь уже набралось произведений томов на 15. После 60 лет я пишу исключительно рассказы, поскольку считаю этот жанр самым трудным, и, отдавая себе отчет в том, что в нем работал такой гигант, как Антон Чехов. У меня всегда была в творчестве высокая планка.

- Есть ли среди молодых и неизвестных авторов, писатели близкие Вам по духу и по стилю?

- Молодыми и неизвестными я сейчас, практически, не занимаюсь. Я им расчистил путь в типографию. Мы устранили церберов-редакторов, цензоров, КПСС! Что еще нужно? Каждый имеет право издавать то, что ему нравится. Да и время сейчас для писателей прекрасное. Написал произведение, накопил денег, и неси в типографию, печатай всё, что твоей душе угодно.

- Каковы шансы у молодых авторов, Юрий Александрович, быть напечатанными в Вашем журнале "Наша улица"? И что для этого нужно?

- Вся штука в том, что на бумаге я перестал издавать журнал с апреля 2008 года из-за банкротства спонсора. Но продолжаю ежемесячно вывешивать журнал в интернете. Для того чтобы стать моим автором, нужно соответствовать тем писателям и поэтам, которых я издал - Юрию Нагибину, Евгению Блажеевскому, Фазилю Искандеру, Станиславу Рассадину, Нине Красновой, Вадиму Перельмутеру, Евгению Бачурину… и мне самому - Юрию Кувалдину.

- Что пожелаете нашим читателям и почитателям Вашего таланта?

- Читать тех авторов, которых я назвал. И писать самим, художественно и оригинально. Потому что только в Слове сохраняется душа, и само Слово есть Бог.

 

Беседовала Маргарита Майская

ART-IZO с Маргаритой Майской


ЮРИЙ КУВАЛДИН О ПРОЗЕ ВАЛЕРИЯ ПОЗДЕЕВА

Вторник, 04 Октября 2011 г. 09:32 + в цитатник

Валерий Аркадьевич Поздеев родился в 1960 году в поселке Кез Удмуртской АССР. После окончания средней школы работал на лесоповале, затем служил в армии. С 1980 года живет в Москве. Окончил Историко-архивный институт Российского государственного гуманитарного университета. Дебютировал в 2000 году в журнале Юрия Кувалдина "Наша улица".

 

Юрий Кувалдин

МАЛЕНЬКИЙ ЧЕЛОВЕК ВЕЧЕН

о прозе Валерия Поздеева

 

Литература для Валерия Поздеева является, прежде всего, формой самовыражения. Но самовыражение, на мой взгляд, не самоцель для писателя, а способ выхода к людям, установления контактов с окружающими, иначе зачем нужно свои мысли и чувства - подлинные и мнимые - предавать бумаге, объективировать, ведь это можно переварить в себе самом.
Постоянный скрытый страх за жизнь, с годами превращающийся в кротость, рассасывается внутри сам по себе. Страху хочется очутиться среди множества людей и заговорить обо всем мире. Чем человек меньше знает, тем больше всего страшится. Маленькому человеку не заказан путь в большие. Я вообще люблю парадоксы демократического свойства, поэтому считаю, что каждый рождается маленьким человеком. Большинство, подавляющее большинство людей так маленькими и умирают. И лишь единицы двигают историю, работают с логосом, со словом. Ибо давно сказано, что слово (логос) - это Бог. Чем больше человек будет становиться человеком, тем меньше согласится он на что-либо иное, кроме бесконечного и неистребимого движения к новому. Для обычного человека новое почти всегда является злым. Зло и новое для него синонимы. Поэтому к новому всегда идет элита, то есть большой человек, а маленький хочет, чтобы ничего не менялось, чтобы трава не росла. В сам ход действия большого человека включается что-то “абсолютное”.
“Повесть временных дней” - одно из наиболее ярких произведений Валерия Поздеева. Эта повесть возникла как итог непрерывных творческих исканий писателя. Поздеев продолжил сотворение мира своего маленького человека. А пространство и время этого маленького человека в русской литературе огромно. Обойдусь назло литературоведам без примеров, поскольку я сам в своем творчестве постоянно работаю с этим маленьким человеком. Но я стремлюсь ему дать хоть луч надежды на преображение в большого. У Поздеева этот выход почти отсутствует, как у всех наших писателей из провинции. По большей части тут дело объясняется отсутствием филологической и философской подготовки.
Была еще одна предпосылка обращения к теме маленького человека. В условиях социалистического периода истории России директивно провозгласили величие этого маленького человека. И он вдруг почувствовал себя равным и Льву Толстому, и Ленину. Ко Льву Толстому путь маленькому человеку был открыт через книги и музеи писателя. К Ленину - тем более, прямо к телу в Мавзолее. Но вот к живым большим людям доступ оказался перекрыт. Доступа к телу не оказалось. И опять маленький человек понял, что его дурят, что он маленький, как Федя Пряшкин.
Через этого Федю начинается путь Поздеева к героям, живущим на грани умирания, путь к художественному исследованию экстремальных человеческих состояний. Социалистическому человеку навязывали мечту о коммунизме, как о земле обетованной. Напрямую понятый этот тезис оборачивается тяжелыми разочарованиями. Страна, обещавшая коммунизм, приказала долго жить, или, переиначивая Пушкина, скажу, что страна самых честных правил, когда не в шутку занемогла, то уважать себя заставила и лучше выдумать не могла. А, например, артист Михаил Козаков слово понял напрямую и поехал в Израиль. Но слово и Израиль, как говорится, две большие разницы. Козаков разочаровался в маленькой, душной и тесной полупустыне и вернулся в Москву, сказав сакраментальное, что его родина - Ордынка. Смыслы не нужно искать в земле, в географии, в реальности. Смыслы находятся только в слове, в серьезной художественной литературе. Мечтают о какой-то конечной точке, в которой и находится счастье, а нужно мечтать о постоянном движении. Ибо точка - смерть, ничто.
Кажется, Валерий Поздеев давно живет в нашей литературе, и без него она была бы решительно не полна. Каждые новые его рассказы или повести, публикуемые мною в “Нашей улице” не оставляют читателя безучастным. О Валерии Поздееве пока широко не говорят, его не цитируют, но те, кто прочитали его произведения, те судят его с какой-то особой, необычной для наших литературных споров требовательностью, которая есть первый знак того, что мы по-настоящему задеты и взволнованы.
Как подчас не хочется всю свою жизнь оставаться тварью, пылью, не заметной для больших людей, которым лишь одним позволено распоряжаться не то что судьбами одного-двух бедолаг, но и целых народов. Сильным мира сего, которым никогда ничего не бывает (по крайней мере, при жизни) за их великие прегрешения, так как все они, как жены Цезаря, всегда и во всем вне всяких подозрений!
Эта же мысль, но по-своему, пронзила однажды и героя повести Валерия Поздеева, грузчика Федю Купряшкина, которого все называли для упрощения короче - Пряшкиным. Он тоже, как новоявленный Раскольников, уверовал, что можно изменить всю свою жизнь одним поступком, одним смелым, как он считал, безрассудным шагом.
Как-то Федя Пряшкин заболел, но был ходячим. Зашел в библиотеку, взять что-нибудь почитать. Сначала он решил почитать про любовь. Книга называлась “Анна Каренина”, была старая и толстая, а Федя никогда в жизни не читал больше десяти страниц. Какой-то князь изменял своей жене с француженкой, был застукан и теперь очень переживал. Федя равнодушно прочитал первую главу, потом посмотрел, как звали автора, и, когда увидел, что это Лев Толстой, его от отвращения даже передернуло. Он вспомнил, как в школе его заставляли учить про какой-то дуб, вспомнил толстого очкастого Пьера, что-то о дубине народной войны и зашвырнул книгу в тумбочку. Вторая книга заинтересовала его больше - она была с картинками. Его заинтересовал Наполеон, и, прежде всего тем, что чем-то был похож на Федю. Особенно его поразила картина “Бонапарт на Аркольском мосту”. Ну, вылитый Федя, как две капли, только гордый, смелый, даже как-то отчаянно смелый.
И вот на рабочем собрании Федя вышел в самый центр, выставил вперед ногу, нахмурил брови, картинно отвел в сторону правую руку (так почти всегда был изображаем Наполеон, и Федя эту позу не раз репетировал перед зеркалом), и обличил, вывел на чистую воду все темные стороны в жизни управления. После чего установилась мертвая тишина. Первым опомнился начальник: “Что ты себе позволяешь, - крикнул он. - Сядь сейчас же на место”. - “Рот затыкают! - громко крикнул Федя. - Рабочему человеку слова сказать не дают. Я что, не имею права сказать то, что думаю”. Начальник заглох. Федя усилил обвинения. Все оцепенели. Голос его гремел громко, решительно. Вперед! Как Наполеон на Аркольский мост.
Так и Поздеев вступил в литературу. Приходится то и дело делать оговорки, ибо не существует науки о воспитании писателя, и каждое, даже самое невинное и вроде бы бесспорное, утверждение можно в два счета опровергнуть, особенно если не искать истину, а тешиться фокусами формальной логики. Подведем итоги: каждый, вступивший на путь литературы, сам определяет для себя, когда ему начинать печататься, - это дело его разума, чувства и совести. Все предназначенное к печати и причастное литературе имеет право быть опубликованным. А уж там видно будет, чего оно стоит. Выводы из читательского отношения к своему произведению будет делать сам пишущий. Опять необходима оговорка: и читательское мнение не бесспорно, не окончательно, оно может быть пересмотрено в пределах одного поколения, и все же нет ничего важнее мнения тех, кому ты несешь - доверчиво и открыто - плод своих мук. Реже всего ошибаются, что ни говори, читатели.
Я не отрицаю метод обстоятельного, неторопливого писания: пристальное наблюдение подробностей жизни заслуживает всяческого уважения, но такое письмо должно быть органически свойственно автору, вытекать из всей его физиологии, устройства хрусталика глаза, слуха, обоняния, их повышенной восприимчивости, да и всего мироощущения, а не навязано со стороны, как некий хороший литературный тон. В этом случае добротная описательная манера при всей своей внешней солидности, густоте, насыщенности будет лишена какой-либо познавательности и художественной ценности, ибо окажется лишь пародией на углубленное раскрытие сути вещей и явлений. Если человек может писать короче, лаконичнее, чтобы словам было тесно, а мыслям просторно, то на здоровье! Поздеев умеет писать “длинно”. Но его “длинность” все-таки кратка, ибо развивается по принципу накопления примеров, а не сложной конструкции из разнопластовых сфер, на чем строится роман. Поздеев краток даже в длинных вещах. Краткость все-таки предпочтительнее долгописи, ну хотя бы потому, что бережет время читателя - ведь жизнь так коротка, да и нет в сдержанной, суховатой прозе шаманства, она честнее.
И все же вопрос о лаконизме, простоте не так очевиден, как представляется на первый взгляд. И я отнюдь не принадлежу ни по собственной литературной практике, ни по убеждениям к тем писателям, которые считают краткость каноном. Таким писателем был Чехов. Он поклонялся пушкинской прозе и считал ее единственным образцом, достойным подражания. В грехе многоречивости он видел источник всякого литературного зла: неясности или затуманенности смысла, фальши, позерства, самолюбования, замаскированной красивыми мнимостями пустоты и прочая, прочая.
Федя Пряшкин Валерия Поздеева не останавливается на одном безрассудном поступке и идет дальше, все больше и больше доводя свою “храбрость” до бессмысленной, животной жажды крови. Повесть поразила меня жестокостью и прямотой своей правды. Что же касается простодушной догадки, что сам Валерий Поздеев и есть Федя Пряшкин, оттого и авторская задача его была легка, то другие его произведения помогли разубедиться в этом. Подобно автору “Мадам Бовари”, говорившему: “Эмма - это я”, Валерий Поздеев мог бы сказать о себе, что он - это и  Мишка Немков из рассказа “Зря”, и Нина из рассказа “Лишняя”, и сам Федя Пряшкин, то есть все те лица, которые изображены в его произведениях с такой высокой объективностью и знанием человеческого сердца, но в которых вовсе не растворяется без остатка личность писателя.
Художественная смелость Валерия Поздеева в его первой повести сказалась уже в том, что он не потворствовал обычным нашим понятиям об украшениях художественности. Он не построил, по существу, никакого внешнего сюжета, не старался покруче завязать действие и поэффектней развязать его, не подогревал интерес к своему повествованию ухищрениями литературной интриги. Замысел его был строг и прост, почти аскетичен - рассказать о человеке наших дней, поставившем перед собой задачу не подчиняться людям, а повелевать ими, как Наполеон. И это была тем большая смелость, что трудно было себе представить, как можно остаться простым, спокойным, естественным, почти обыденным в такой жестокой и трагической теме.
Валерий Поздеев владеет земными профессиями: то работал на лесоповале, то на складе, то в охране. Пребывание в какой-то профессии благотворно для молодого писателя не только тем, что оно держит личность в сборе, заставляет дорожить каждой свободной минутой для творчества, профессия формирует отношение к миру, людям, дает твердые мировоззренческие устои, четкое отношение к окружающему. Он умело использует в своих произведениях опыт собственной трудовой жизни. Есть писатели, которые, придя в литературу из какой-нибудь профессии, замучивают до полного изнеможения материал своей производственной деятельности, но создают литературу спекулятивную по духу.
Маленький человек не хочет ничего знать, не хочет двигаться. Он препарирует череп и не находит там ума. Маленький человек не понимает, что ум - это движение логоса. Маленький человек хочет только счастья, каким будет оно, допустим, в обетованной земле? Маленький человек хочет быть здоровым и ясным, что он будет хорошо думать и хорошо работать. Но будет ли он счастлив, весел, способен к волнению, энтузиазму, внутреннему страданию, обогащающему душу? Да, он будет таким - но в чем будет его счастье, веселье, энтузиазм, страдание? Как он будет ощущать пространство мира, время, космос, свое существование, приближение к смерти?
Поздееву удается передать движение в человеческом характере, смену настроений, чувств, желаний, пробуждение дремлющих потенций, которые и образуют диалектику души. Может быть, Поздееву помогает в этом наивное представление о якобы где-то сберегающейся “тишине истории”, не оглушенной шумом мелочных страстей, о необжитой земле, где будто бы складываются идеальные условия для самостоятельного, стихийного, как откровение, творчества народа.
“Чистый, еще не захватанный грязными руками день, под радостное щебетание пташек, даже не подозревающих о том, какие гадости творятся на белом свете, встает над посеревшей за ночь землей, и земля, вздыхая и томно потягиваясь, тихонько просыпается, подставляя свой лик ласковому утреннему солнышку. Все ночные морщинки постепенно разглаживаются, и появляется чуть заметная улыбка - улыбка Земли”. Эта своеобразная “модель рая” в рассказе “Мрак” взята из бог весть каких времен. Вернее сказать, таких времен вообще нигде и никогда не было. И можно было бы, наверное, отнести сравнение дня со стаканом, к разряду приключений метафизики Поздеева, к его ребусам, излучающим загадочную энергию, если бы... Если бы в этом рассказе автор вновь не представал как человек, еще не преодолевший испуга перед стихией бессмыслицы, невежества, застоя жизни: “День клонился к вечеру. Провожавшие в последний путь небольшими кучками тянулись с кладбища и собирались на уховском подворье. А за магазином, возле огромной кучи битых ящиков, навзничь, широко раскинув руки, валялся пьяный Валерка Тепляшин. Рубаха задралась, обнажив высоко вздымающийся в такт дыханию бледный живот. Рядом лежал большой ржавый лом”.          
Но окончательно сломать старый быт, победить трясину со всем его злом такая стойкость одиночки, почти юродивого, конечно, бессильна. Вывод писателя, скорее всего, говорит о глубине противоречий его мысли. Ведь если механизм улучшения жизни - где-то вне истории, если только всемирная катастрофа (“дерьмократия”, “коммунизм”) пробудит вновь уснувшее, дряблое человечество, то остается только пассивно ждать, глядя на небо и зарастая “салом бездействия”.
Поздеева привлекает таинственная жизнь слов, волшебная резкость и притягивающая яркость метафор. Например, через образ приемщицы посуды в “Повести временных дней” показан все тот же маленький человек, прорвавшийся к кормушке. И сколько здесь “сырья души”, готовности отрицать через абзац то, что сказано чуть ранее, сколько наплыва случайных настроений! Каким образом сочетается поиск счастья для человечества с надеждами на горе, которое “делает сердце людям” вроде Доходяги? Связь не прояснена, и фраза о горе выглядит претенциозной. Поздеев очень поэтичен, мягок, доверчив, он не хочет “соваться” в каждый новый для себя мир со своей неизменной позицией, с окаменевшим уставом норм и застылой шкалой ценностей.
Писатель как бы прислоняется к материалу, “покоряется”, ему как будто трудно выработать резкое осуждение или похвалу, он стремится понять даже героев-антагонистов. Возникает “всепонимание” - но не в том механическом смысле, а сложное единство иронии и патетики, частичного самоотождествления с героями и свободы от них.
В работе по вдохновению или в стихийном нечаянном взрыве энергии - человек и может быть наиболее счастлив, наиболее “похож” на себя. Тогда он действительно открыт другим людям, тогда возможны с ним не казенные, а братские отношения. И вся надежда Поздеева, самая неизменная среди многих мечтаний, одна: пусть люди станут существами, не скованными, не “покрытыми” наглухо, не поглощенными работой по расчету, по тщеславию. Любопытно, что эта мечта, будучи доведена до абсурда в утопическом сне, в реформистском поспешании, приводит иных героев Поздеева к апологии... безделья, к мысли, что в работе люди якобы начинают острее чувствовать инструмент, материал, а не души друг друга. Не отсюда ли общее предрасположение писателя к ситуациям крайней нужды, почти полной свободы от поглощающего труда, который затемняет атомы сознания?
Герой, альтер-эго автора, поскольку в “Повести временных дней” не дано ни имени, ни фамилии, стремится, конечно, ввысь, даже залезает на чердак, чтобы посмотреть на звездное небо. Характернейший момент общения души героя Поздеева. Человек, стоящий перед звездной книгой, раскрытой вечно на одной странице, - это подлинное чудо для героя и, видимо, для автора. Здесь звучит мотив единства, высокой “контактности” неба и земли, упования человека на небо, на далекие звезды, мечта о превращении холодного, отчужденного пространства в пространство сокровенное.
Когда писатель начинает воссоздавать жизнь такой души и такого сердца, исследует завязь характера в обезличенном герое, то он улавливает самое незримое, самое мимолетное, что вообще бывает в человеке: “А звездная бездна таинственно подмигивает, переливается, тихонько колышется, вращаясь и втягивая все в свой круговорот, и так упоительно это завораживающее зрелище, что только когда у меня заныла шея, я понял, что стою, задравши вверх голову, уже довольно долго. Дрянная еда, безденежье, унижения, одиночество, постоянные огорчения - все это сразу куда-то отодвинулось, показалось таким незначительным, такой мелочью, по сравнению с исколотой миллиардами мерцающих точек черной бездной мироздания. И если я поднимался на крышу преисполненный безысходной тоской, может даже с подсознательным желанием броситься в темноту ночи, то спускался уже в совершенно другом настроении. Видно, раскрылась-таки, пусть хоть на время, крышка моего сосуда, и наполнился я исцеляющей душу благодатью. С тех пор на крышу больше не лазил, но зато знал, что когда станет совсем  невмоготу, у меня в запасе есть средство, которое убережет от последнего шага. Во всяком случае, очень хотелось в это верить. И хотя настроение мое день ото дня ухудшалось, и бывали минуты крайнего отчаяния, когда я ненавидел весь мир и самого себя в том числе, но средством этим ни разу больше так и не воспользовался”. Так вот пишет Валерий Поздеев. На глазах у читателя начинается, как с ростка, обогащение души, смена одних состояний привязанности другими, усиление взаимного притяжения. Раз начавшись, это движение чувств становится неостановимым, ни один порыв не замирает в самом герое. Изжив, хотя бы на миг, ощущение своего сиротства, испытав теплоту связанности, душевного сцепления с другим, человек уже не может вернуться к одиночеству. В сущности, мы видим эволюцию, осознавшую и даже подгоняющую саму себя, способную ускорять и направлять энергию единения, братства, сопереживаний. Поздеев, открыв этот закон освобождения света в душах, закрытых или “покрытых” до этого нуждой, неволей труда, классовой отъединенностью, проиллюстрировал некоторые общие положения о человеке. Разумеется, человек не статический центр мира, как он долго полагал, а ось и вершина эволюции, что много прекраснее. В человеке мир приобрел чувство движения, способное воспринимать неодолимое развитие, скрытое величайшей медлительностью, крайнее брожение под маской покоя, новое, закравшееся в сердце, - вину монотонного повторения одного и того же.

 


Заключительный аккорд поездки - Массандровский винодельческий завод

Понедельник, 03 Октября 2011 г. 10:42 + в цитатник

Kligul-gl (486x700, 169Kb)

Эдуард Викторович Клыгуль (1937-2008)

 

Эдуард Клыгуль

 

И ВИЖУ БЕРЕГ ОЧАРОВАННЫЙ...

 

очерк

 

Этим летом я поехал отдыхать в Крым. Живущее в подсознании почти каждого стремление к новизне - одних бросает в солнечно-ударный адюльтер по-бунински, других - в путешествия. Наверное, основоположник психоанализа Зигмунд Фрейд истолковал бы причину таких, вроде бы разных, влечений аналогично, поскольку в обоих случаях идет познание нового, получение новых впечатлений и визуально, и тактильно. Действительно, есть что-то общее в ощущениях прикосновения Черного ласкового моря, с которым встретился первый раз, и поглаживанием нежной незнакомки. А иногда возникает беспокойная, незатихающая тяга - поехать туда, где бывал в молодости. Устремление это - сродни желанию увидеть прежнюю даму сердца, дабы убедиться: не зря же часть своей жизни посвятил ей.

Есть какая-то закономерность: ближе к финишной прямой судьба возвращает нас в места, связанные с началом нашей жизни. Это происходит, как мне думается, для того, чтобы еще раз проанализировать свой земной путь, понять, почему именно так формировался как личность и становился тем, кем ты есть сейчас.

Когда-то я - еще двадцатилетним эмоциональным юношей - проводил студенческие каникулы под Севастополем, у родственников, живущих около места с мистическим ночным названием "Мыс Фиолент". Помнились: обрывистый берег, поросший выгоревшим на ярком крымском солнце кустарником, и девушка из Харькова Галя. Сначала она казалась совсем недотрогой, а через три дня каждую ночь мы с ней  плавали в фосфоресцирующем море и в теплой, темной воде, продлевающей все ощущения, долго предавались молодой любви. Возвратившись в Москву, даже получил письмо от нее, но почему-то не ответил, и память о ней постепенно стерлась жизненной суетой. Может, в поездке по волнам моей юности я надеялся как-то взбодрить себя, ассоциативно вспомнить прежнюю взбудораженную беспокойность души и тела, сбросить давящую унылость от прожитых лет.

А еще было давнишнее желание, как у каждого человека, неравнодушного к литературе, - увидеть последние жилища Антона Павловича Чехова в Ялте и  Гурзуфе.

Военный санаторий, где я провел двенадцать дней, расположен в чудесном Гурзуфском парке, заложенном двести лет назад, еще при генерал-губернаторе Новороссийского края Михаиле Семеновиче Воронцове. А когда имение, ближе к концу девятнадцатого века, перешло во владение Петра Ивановича Губонина, то парк был благоустроен и расширен, в нем построено семь гостиниц, украшенных ажурной деревянной и каменной резьбой по фронтонам и здравствующих до сих пор. Каждый корпус имел свое поющее лиричное название: "Бельвю", "Ривьера", "Альянс"... Перед одним из старинных зданий, на круглой большой площадке, обрамленной душистыми кустарниками, цветущими деревьями и плодоносящей мушмулой, возвышается фонтан "Ночь"  - один из скульптурных символов Южного берега Крыма или ЮБК, как принято здесь называть этот благодатный, укрытый горами от холодных северных ветров уголок на протяжении от Алушты до Фороса. Привез фонтан в Россию все тот же Губонин со Всемирной выставки в Вене. Он считал, что только боги могут украшать божественную красоту Крыма. Основная композиционная фигура - статуя древнегреческой богини ночи Никты, парящей над голубым земным шаром с факелом в руке, вероятно, символом смены темноты ночи светом дня. Слева - бог любви Эрос, всегда готовый послать свою неожиданную и такую сладкую стрелу, справа - бог сна Гипнос, от его имени произошло слово "гипноз", всегда пугающее людей возможностью совершать под гипнотическим воздействием неконтролируемые поступки. Внизу - атланты и кариатиды, держащие рыб. Все это переливается и сверкает в брызгах воды, а факел поблескивает в теплых солнечных лучах.

Когда смотришь на старые парки - будь то дубовая роща в Останкино, рядом с Шереметьевским дворцом, или этот, ухоженный изначально гурзуфский садово-парковый ансамбль, с деревьями, растущими несколько веков, - всегда удивляешься: во все времена жили люди, которых что-то влекло создавать чудо-парки, они чувствовали интуитивно гармонию природы и знали ее воздействие на состояние человеческой души. Можно просто лицезреть старое дерево и проникаться его пожилой силой, почти слышать, как мощные корни питают его земельными соками, а то в яркий, прохладный осенний день подойти к молоденькой рябине,  погладить ее, отведать сочных, прихваченных первыми утренниками, коралловых, горько-сладких ягод и ощутить, как ее юная, ищущая выхода сила вливается в тебя, дает мощный стимул радоваться отпущенному тебе оставшемуся жизненному периоду и не думать о его стремительном сокращении.

Деревья в парке самые разные, южные: шестиметровые в обхвате пятнисто-ствольные платаны, живущие по двести лет, темно-зеленые высокие свечи пирамидальных кипарисов, крымские длинно-игольчатые сосны, глицинии с повислыми, голубыми, душистыми кистями цветов, ясени, китайские айланты, фотинии с метельчатыми белыми соцветиями. Вдоль дорожек ярко-желто цветет и пахнет медом невысокий кустарник, а может, это - высокая трава, - испанский дрог. Весь парк пропитан ароматом сосновой коры и разноцветных роз, перемешанным со свежим духом морских водорослей.

От современного девятиэтажного корпуса, в котором меня поселили, до моря - метров сто. Шлось под гору по аллее писателей легко, дышалось свободно; добротные бронзовые бюсты Антона Чехова, Максима Горького, Федора Шаляпина, Владимира Маяковского, Адама Мицкевича и Леси Украинки  одобрительно взирали на меня. Я шел верной дорогой, поскольку вскоре оказался у изящного памятника юному Пушкину, окруженному небольшой оливковой рощицей, где любил гулять, если верить легендам, двадцатиоднолетний поэт, уже опубликовавший "Руслана и Людмилу".

Из калитки парка сразу попадаешь на набережную. С тротуара можно войти в несколько ресторанов, устремленных на сваях прямо в море, один из них -  отработавшая свой ресурс "Комета" на подводных крыльях. Вечером они все в огнях, у входа стоят приветливые девушки и зазывают отведать дары моря. Вкусно пахнет свежеизжаренной рыбой. Иногда из дверей появляется цветной клоун и начинает играть с проходящими детьми, их родители не выдерживают и устремляются в светящееся, громыхающее музыкой ресторанное нутро.

Если идти из парка налево, то променажного тротуара нет - лишь одна асфальтированная дорога с иногда проезжающими грузовыми и легковыми автомашинами; по бокам ее - ближе к морю - уютные белые открытые кафе, а около изгороди парка - маленькие магазины, торгующие черниговским, очень мягким пивом, напитками с яркими наклейками, мороженым в вафельных стаканчиках, купальными, фривольными костюмами. Тут же можно взвеситься и одновременно измерить рост, причем планка автоматически мягко опускается сверху на голову и при несоответствии роста и веса магнитофонный женский голос  вещает: "Вам надо лучше питаться, вы слишком худы", или наоборот - "Прекращайте есть, вы еле двигаетесь от лишнего веса".

На маленьких рынках, чуть выше пляжа, продается клубника и черешня: по три - шесть гривен. Одна гривна - шесть российских рублей, в выборе валюты стоимостью выше рубля, видно, сказалось желание украинских финансистов подчеркнуть международную значимость Украины. Чем выше поднимаешься по крутым тропинкам и выщербленным самодельным ступенькам от моря, тем фрукты и ягоды дешевле.

Жители Гурзуфа, основной сезонный доход которых - сдача жилья отдыхающим, вступили в неравную заочную конкурентную борьбу с курортами Турции. К услугам приезжих - титан, подогревающий воду, чистый, выложенный светлой плиткой туалет, с освежителем воздуха и туалетной бумагой. Питьевая вода в Крыму - по-прежнему дефицит, во многих местах ее дают лишь в определенное время. Зато, по сравнению с турецкой Анталией, можно снять двухкомнатную квартиру всего за пятнадцать долларов в день. Как и в России, для украинского народа стало естественным понятие о ценах в долларах.

Перламутровая вода с галечным шумом накатывается в медленном ритме на пляж. Едкий аромат чебуреков борется со свежим рыбным запахом моря. Из легко-воздушного здания ресторана, парящего над прибрежной водой, мягко льется почти забытая утесовская песня "Черное море мое". Вдоль берега на голубой от солнца гальке лениво раскинуты тела загорающих.  Лежат ничком девушки в современных купальных костюмах - сзади две тоненьких веревочки: горизонтальная, зачастую расстегнутая, - вверху и вертикальная - снизу, почти спрятавшаяся в уютной ложбинке между двумя светло-шоколадными выпуклостями. Начало июня, народу еще не очень много, но уже можно взять напрокат желтый морской велосипед для двух седоков, промчаться на привязанной канатом к глиссеру "плюшке" - надутой автомобильной камере с ручками, лихо, жестко бьющейся об волны, или сходить на катере вдоль побережья.

Чеховская дача - совсем рядом с центральным пляжем, метрах в трехстах. Надо подняться вверх к Дому творчества имени Константина Коровина - трехэтажному небольшому зданию цвета гальки, затем мимо художественного салона и довольно круто еще выше, где начинается узенькая, типично крымская улочка, с бежевыми домиками, пропитанными солнцем и солеными бризами, с коричневыми деревянными эркерами на редко встречающихся вторых этажах, изгибающаяся по экспоненте над скалистым обрывом вдоль берега. Потом со стороны моря постройки прекращаются, и ошарашивает вид  на плывущие в нежно-голубой воде антрацитовые скалы, мерцающие в бликах света, отраженного от волн. Скалы стремятся ввысь, как темные, сверкающие паруса флибустьерских каравелл. Улица Чехова упирается в железную калитку музея "Гурзуфская дача Чехова", у подножия скалы Дженевез-Кая.  Небольшая, аккуратная, одноэтажная, белая сакля с верандой; перед ней - сад с оливами, кипарисами и белыми розами, заложенный еще писателем и бережно поддерживаемый музейными служителями.  В январе 1900-го года Антон Павлович пишет сестре: "Я купил кусочек берега с купанием и со скалой около пристани и парка в Гурзуфе. Принадлежит нам теперь целая бухточка, в которой может стоять лодка или катер. Дом "паршивенький", но крытый черепицей, четыре комнаты, большие сени".

По выложенной неровным камнем дорожке можно пройти на смотровую площадку: открывается вид на  почти домашнюю бухту, в полукруге скал, на берегу - большие валуны в беловатой пене, около них плавают загорелые, еще не обретшие мужскую жесткость юношеские тела в масках, сквозь чистую воду просвечивают коричнево-зеленые водоросли, запах их не доносится сюда, но его все равно почему-то ощущаешь. Это - сродни предощущению запахов новой женщины: еще не близок с ней, но уже чувствуешь ее природный, притягивающий, заводящий аромат, который или находит ответ в твоих мужских флюидах, или нет. Вдалеке от берега, ближе к скалистым высоким островкам Адалары, покачиваются на мягких волнах темные рыбацкие лодки.

Разговорились с оживленной пожилой худенькой женщиной, показывающей своим знакомым сад. Оказалось, что Эвелина Антоновна Медведева была первым смотрителем Дома-музея, а сейчас на пенсии. Несколько кустарников редкого вида, цветущих желто-розовым, и ароматную жимолость посадила она. Рассказала, что родилась в Киргизии, во Фрунзе, окончила Библиотечный институт в Москве и по распределению очутилась в Крыму. Безумно любит лаконичного Чехова и музыкального Пастернака, чьи стихи тут же нам и прочитала: "Передо мною волны моря. / Их много. Им немыслим счет. / Их тьма. Они шумят в миноре. / Прибой, как вафли, их печет". И еще: "Обрубки дней, как сахар хрупки / и, галек мелко наколов, / знай скатывает море в трубки / белок разорванных валов"... С ней ее приятели из Измаила - военный врач с женой - приехали понежиться в море и прикоснуться к Чеховским местам. Александр Данилович пишет ласково-трогательные стихи о природе и воспринимает мир только благожелательно.

Эвелина поведала, что когда-то у нее были нелады с позвоночником и пришлось ходить на костылях, но тяга к музыке понесла ее на редкий симфонический концерт, исполняемый московскими музыкантами в Ялте. Концерт закончился очень поздно, последний троллейбус довез ее до конечной остановки - Никитский ботанический сад, а до Гурзуфа, где она жила, - еще десять километров. Решила не унижаться - не голосовать проносящимся мимо редким машинам, а идти костыльным пешком. Душистая крымская ночь, горный воздух, настоянный на пропитанной солнцем сиреневой лаванде, и еще звучавшая в ушах музыка Рахманинова прибавляли сил. Поблескивающий в звездном свете асфальт шоссе убегал вверх, вдоль отвесных гор, отчаянный треск цикад усиливался горным эхом. Она громко, во весь голос, подбадривая себя, запела: "Горные вершины спят во мгле ночной. / Тихие долины полны свежей мглой. / Не пылит дорога, не дрожат листы. / Подожди немного - отдохнешь и ты". Остановился только седьмой из нечастых ночных автомобилей, и седой пожилой человек, пораженный видом поющего призрака на костылях, упорно штурмующего пустынное шоссе, бережно усадил женщину на заднее сиденье. 

Думаю, что Чехова повлекли в эти места не только горно-морской воздух, целебный для его страдающих легких, но и возможность побродить по новым местам, связанным с историей Тавриды, ведущей свое начало с третьего тысячелетия до нашей эры, коснуться той земли, на которой влюблялись, изменяли, делая праведный вид, но все равно рожали детей, чтобы продолжить свое виртуальное существование, воевали, умирали от ран и неизлечимых в то время болезней, возносились в вечную память потомков тавры, скифы, греки, римляне, караимы, феодориты... Может, уже познавший известность писатель считал, что эти вечные горы и море не дадут никогда всем последующим, осмелившимся творить словосочетания, и другим людям, просто чувствующим слово, забыть его.

Великий путешественник Афанасий Никитин, возвращаясь из длительного путешествия в Индию, тоже останавливался в Гурзуфе и, очарованный этим уголком, описал его в своей книге "Хождение за три моря". Пятьсот лет прошло, а творение Никитина не умерло; правда, в Доме книги на Новом Арбате мне сказали, что не переиздавалось оно очень давно.

За бухтой Чехова начинается мечта моего пионерского детства - лагерь "Артек". В школе я был продвинутым, говоря на современном сленге, пионером, и даже председателем совета дружины, носил на пионерской форме - белый верх, черный низ - три красных нашивки, очень гармонировавших с галстуком того же цвета. Но никто, ни разу не предложил мне поехать туда, и только в книжках я читал, как увлекательно проводят в этом лагере время "дети рабочих и крестьян".  Я же был сыном инженера, такое происхождение - из "интеллигентской прослойки" - вызывало у социалистических властей всегда подозрение, в отличие от пользующихся безграничным доверием выходцев из рабоче-крестьянской среды. Правда, в нашем классе учился сын генерала, по фамилии Лысов, странный, задумчивый мальчик, успевающий гораздо ниже среднего. Как-то он рассказал, что этим летом был в Артеке и играл в военную игру, по ходу действия которой его брали в плен и  расквасили нос.

Быть рядом и не посмотреть этот лагерь, было бы совсем неправильно, и я пошел по шоссе в гору, мимо белоснежного пансионата "Геолог". Со стороны моря начался высокий, железный, черный забор, ограничивающий территорию Артека. В воротах стоял угрюмый человек, толстый, в темной форме с белой эмблемой, удостоверяющей, что он - охранник. Пустить за забор - взглянуть на розовую мечту всех пионеров Советского Союза - отказался наотрез: "Не положено!". Какова же была моя радость, когда я узнал, что прогулочный катер за шестьдесят гривен новой Украины идет вдоль побережья Артека. Конечно, я решил воспользоваться такой возможностью.

После бухты Чехова - невысокая, вся в плоских сколах, напоминающих стилизованные горы в иконописи, скала Шаляпина, проданная ему перед самой революцией владелицей курорта "Суук-Су", увлеченной его голосом, но не до такой степени, чтобы подарить это, созданное никому не принадлежащей природой, великолепие. Тихо шлепает голубая вода в днище катера, ветер с артекского побережья пытается сорвать мою голубую бейсболку (вот вам и вошедший в нашу обыденную жизнь американизм); до першения в горле пахнет прогретыми водорослями и  мокрой галькой; очень низко проносятся, кричат и выхватывают из моря посверкивающую рыбешку серо-сизые бакланы с темными крыльями.

Федор Иванович построил забор с кирпичными столбами - оградить свое новое владение; уже был готов проект дома-дворца, хорошо вписывающегося в неровную, меняющую в течение дня свой цвет вершину скалы, но планы вождя мировой революции Ульянова-Ленина помешали замыслам не менее известного певца, и Шаляпин уехал за границу. Темно-красно-коричневая скала, отразившая расцветки авторитарных социализма и фашизма, стоит и сейчас, напоминая своей историей и цветом о тех сумрачных для России временах.

В следующей легендарной скале - высокое углубление, входим туда на катере. Мелко, винт чиркает о камни, противно скрежещет. На куполе потолка играют солнечные зайчики, рожденные отраженными от влажных стен волнами. Это - "Грот Пушкина". Скальная фантазия воодушевляла юного поэта, любившего, как говорит предание, приплывать сюда на утлой рыбацкой лодке, чтобы побыть одному.

Дальше - пляж Артека. Видно, что детей не много - путевки очень дорогие. Тщетно ищут по старой привычке: ухо -  бодрящие звуки пионерского горна, маршевую дробь барабана, глаза - красные пионерские легкие шапки - "испанки" и галстуки, пионерскую линейку с трибуной и поднимаемым утром и опускаемым вечером алым флагом на высоком флагштоке. Артек с востока закрывает от ветров гора "Медведь" - мыс "Аю-Даг". Все постройки скрыты кипарисами, а один из многочисленных лагерей Артека так и называется "Кипарисный".

Скульптор Эрнст Неизвестный, прославившийся памятником Хрущеву на Новодевичьем кладбище, в виде правильно-круглой головы вождя на фоне белого и черного мрамора, олицетворяющего борьбу светлых и темных начал его личности, а также проиллюстрировавший в классической сюрреалистической манере одно из изданий книги Достоевского "Преступление и наказание", увековечил себя и здесь, на крымском побережье. В западной части Артека, прямо на берегу, в месте впадения речушки Камака установлена его  скульптурная композиция "Дружба народов".

Ходкий катер поворачивает в сторону моря и обходит по кругу одну из скал Адаларов, находящуюся в  четырехстах метрах от береговой линии. На восточной стороне островка, закрытой от северных неприятных ветров, - зона отдыха и реализации любви бакланов. Они весело галдят, трутся клювами, нас не боятся; резко пахнет бакланьими экскрементами и выброшенными на скалу, высыхающими на жарком солнце водорослями. Вода неправдоподобно прозрачна: видно колышущуюся морскую растительность, шныряющие стайки рыб, вспыхивающих серебром в проникающих вглубь лучах солнца. Меня высаживают на южной стороне скалы на полтора часа.

 Рядом расположились две молодые женщины: Светлана и Ольга, прибывшие сюда на оранжевом морском велосипеде. Они заранее запаслись ластами и масками, пытаются ловить крабов - Оле, невысокой, но с примечательной грудью, умещающейся в купальнике лишь на треть, это удается. Она вытаскивает из воды паукообразное, панцирное, шевелящее всеми лапами существо и бросает его под сиденье  велосипедного транспорта. Узнаю, что они - ученые, приехали из Томска на конференцию "Новые информационные технологии в медицине". "Да, видно наша наука поднимается с колен, если устраивают "саммиты" в таких милых уголках. Можно и научными взглядами обменяться, а одновременно поплавать, позагорать и, естественно, пофлиртовать", - пошла работать в определенном направлении моя, подогретая бодрящей природой мысль. 

Волн никаких нет, голубовато-зеленоватая вода, спокойная, как в бассейне, бережно поддерживает и ласкает тело, плыть легко и радостно. Путаясь ногами в скользких бурых водорослях, вылезаю на горячий от солнца большой серо-фиолетовый камень, видно когда-то оторвавшийся от скалы и отполированный до гладкости морским накатом. Лежу бездумно, вдыхая аромат моря и сморщенных от жары на береговых каменных кругляшах водорослей, с удовольствием гляжу на загорающие рядом, свежие от морской воды женские тела.

Вспоминаю домик  Чехова - меня поразил маленький, однотумбовый, потерто-коричневатый, с зеленым сукном стол писателя, размеры которого не помешали (а может, помогли!)  драматургу Чехову создать на нем замечательную пьесу "Три сестры". В нашей семье был очень похожий стол пятидесятых годов, он стал свидетелем написания пяти диссертаций: моей - технической - и по две - кандидатской и докторской - медицинских, жены и сына. Теперь стол у нас огромный, двухтумбовый, начала прошлого века, с резными стенками-опорами, но диссертаций за ним больше писать некому.

Многие русские писатели считали своим долгом отправляться в путешествия, чтобы запечатлеть для потомков другие части суши и моря,  воспринимаемые новым  человеком свежее, точнее, детальнее, чем коренными жителями, а особенно тем, которому Бог дал дар, жизненное предназначение - понимать слово, проникаться его сущностью и уметь записывать мысль человека, пересылая ее в будущее. Нет слова - нет памяти людской. Новизна ощущений создает новую литературу.

Чехов тоже любил путешествовать. В тридцать лет он едет в глухомань, на самый дальний восток России - остров Сахалин, бывший в те времена основной русской каторгой. В результате появились сначала дальневосточные очерки в журналах, а через пять лет издана большая повесть "Остров Cахалин". Говорят, что Чехов тогда еще не отрешился от своего медицинского прошлого, хотя уже был широко известен как литератор, и хотел написать диссертацию о состоянии условий существования и здоровья каторжан, даже делал первую перепись населения острова. Однако победил художник, и получилось обстоятельное и убедительное литературное произведение о тяжелой беспросветной жизни несчастных людей на забытом Богом, оторванном от берегов России огромном клочке земли. Природа Сахалина в северной его части - под стать каторге, задавливает и удручает. Вот как ее живописует Чехов: "Ни сосны, ни дуба, ни клена, - одна только лиственница, тощая, жалкая, точно огрызанная, которая служит здесь не украшением лесов и парков, как у нас в России, а признаком дурной болотистой почвы и сурового климата". Вещь эта больше века  существует своей независимой от ухода автора жизнью и продолжает действовать на сознание читателя. На Сахалине Чехов продолжает жить в названиях: города Чехова на берегу Японского моря и горы  Чехова - к северо-востоку от Южно-Сахалинска.

От вокзала в Симферополе вез меня в Гурзуф на старом, разболтанном "Опеле" бывший инженер по техническому обслуживанию самолетов Валерий Кириллович, с вдумчивым лицом, седоватый, по виду - между пятьюдесятью и шестьюдесятью годами. Семь лет уже, как он, квалифицированный специалист, бросил авиацию, переставшую давать прожиточный минимум. До Гурзуфа - это километров шестьдесят - стоит пятнадцать долларов или пятьсот русских рублей. В Москве за эти деньги можно доехать только до какого-нибудь вокзала, если заказывать такси заранее, даже если этот путь равен двум километрам. Цены в Крыму на продукты питания раза в полтора-два ниже, чем в нашей столице, самом, как оказалось, дорогом городе Европы. Но тут и заработок  - только в курортный сезон. Указатели на шоссе все на украинском языке, хотя потом украинской  "мовы" в Крыму я не слышал, все говорят по-русски. В гурзуфском газетном киоске мне по секрету сообщили, что за один рабочий день продают три газеты на украинском языке и полторы тысячи - на русском. Все-таки писатели бывают зачастую и провидцами: написал же Василий Аксенов "Остров Крым" задолго до неожиданного "самоопределения Украины".

Валерий Кириллович оставил номер своего мобильного телефона:

- Если надумаете поездить по ЮБК, то позвоните. Я тут все достопримечательности знаю. Стоит поездка не так дорого - сорок долларов за целый день, независимо от километража.

Гляжу на привлекательных молодых научных сотрудниц и неожиданно для себя - очевидно, мое возбужденное подсознание вопрос уже давно сформулировало - предлагаю:

- А что, если нам завтра вместе, на машине прокатиться по побережью до Фороса, побывать на Ай-Петри и в  доме Чехова под Ялтой?

В глазах жриц науки загорелись женские огоньки любопытства, и они с удовольствием согласились.

В девять утра "Опель" ждал нас у центрального входа в санаторий. Машина, ласково обдуваемая утренним, свежим, горным воздухом, бодро бежит по шоссе, голубоватому от отражения южного неба, без единого облачка, и еще не такого жгучего солнца. Справа уносится ввысь Главная гряда Крымских гор. Днем она - желтовато-красноватая, вечером - синяя, с переходом в фиолетовую. Склоны покрыты редкими корявыми соснами, корни которых стелются практически поверх скалы, залезая отростками в те узкие расщелины, где лежат крохи плодородной земли, пропитанной каплями дождевой воды. Деревья и тут, почти на голых камнях, отчаянно, как и люди, борются за свою жизнь. С левой стороны, внизу, поднимается к самому горизонту море, меняя свой цвет от бирюзового - у берега до слабо-сиреневого, с еле уловимыми очертаниями белых кораблей, - вдалеке. С обеих сторон дороги проносятся в белом облаке соцветий "манные деревья". Встречные иномарки, некоторые с московскими номерами, летят разноцветными снарядами и хорошо вписываются в стремительный ритм широкой гладкой дороги.

Иван Александрович Гончаров в сорок лет отправляется в качестве секретаря адмирала Путятина на фрегате "Паллада" в двухлетнее путешествие в Японию и обратно. Как результат - цикл очерков о природе, быте народов Европы и Азии, а полностью "Фрегат Паллада" опубликовывает только через четыре года.

Юрий Казаков - автор потрясающего рассказа "Арктур - гончий пес", одного которого достаточно, чтобы остаться в списке классиков, - изъездил тридцатилетним корреспондентом все приморье Архангельской области. Читаешь его "Северный дневник" - видишь неуютное Белое море и людей, корявых, наивных, жизнь которых зависит от этого моря, от того, что море отдаст им за их тяжкий морской труд. Северные ночи гипнотизировали Казакова: "Опять белая ночь без теней, без звуков - она мучительно непонятна, хотя и бродишь душой где-то на пороге тайны ее, и кажется, что вот-вот все поймешь, все откроешь, и тогда спадет бремя с души". Здесь он встретил пожилую почтальоншу, изо дня в день носящую почту рыбакам, проходящую по тридцать километров ежедневно и давшую толчок для написания сильнейшего рассказа "Манька". Север тянул его всю жизнь, и всю жизнь Казаков своей нежно-ритмической прозой увековечивал непростой для жизни людей Север и себя.  Его ранимая душа считала своей миссией - оставить всем свои впечатления, а особенно тем, избранным судьбой, у кого они могут раздуть беспокойный огонек таланта.

Что потянуло меня через двадцать лет после того, как увидел призрачные, мистические Курильские острова, написать очерк "Шикотан"? Есть, наверное, такие директории в долговременной человеческой памяти, которые не стираются от времени, периодически сами всплывают на экран дисплея души и настойчиво требуют выхода к людям в виде слова. Может, и есть правда в мысли, что писатель пишет для писателя, поскольку точную оценку, пусть и невысказанную, завистливо затаенную, пишущему человеку может дать только пишущий.

Девушки приоделись: Оля - в коротких, светлых, тонких шортиках, сквозь которые просвечивают узкие, в яркий цветочек трусики, и кружевной кремовой кофточке; Света - в голубой короткой майке, с открытой талией, демонстрирующей аккуратный пупок, и белых обтягивающих брюках, как бы случайно задержавшихся на упруго-покатых бедрах. Вечная женская любознательность и жажда новых ощущений повлекли их в это небольшое путешествие с малознакомым человеком.

Ограничения в выборе других партнеров и партнерш, в большей или меньшей степени накладываемые браком, будь он гражданский или законный, наверное, по своей сути противоречат биологической сущности человека, основанной на двух главных стремлениях: самоутверждении и обладании собственностью. Социализм, своим давлением на личность и отрицанием тяги к накоплению собственности, уже пришел к полному краху почти во всех странах, задержав их развитие в создании  благ для человека на много десятилетий. В России после 91-го года только что ушедшего века резко увеличилось количество гражданских браков - как интуитивный протест молодежи против несоответствующих биологическим законов.

Периодически меня тянет обернуться назад - я сижу на первом сиденье, справа от водителя, - и еще раз взглянуть на рельефные, рвущиеся из укороченных шорт бедра Оли. Чувствую их гипнотизирующую притягательность.

Белоснежный дом Чехова - рядом с Ялтой - почти не виден из-за высоких платанов, секвой, кипарисов и бамбука, посаженных еще писателем и переданных нам в наследство вместе с материализованными его мыслями и образами - книжными творениями.

Валерий Кириллович остается со своей машиной в тени деревьев, на большой площади перед входом в музей. Хорошо, что курортный сезон еще не в разгаре: нет кавалькады туристских автобусов и толпы иностранных граждан, вряд ли когда-либо могущих проникнуться альтруизмом чеховской русской души и тонким, на грани патологической психики восприятием мира.

Напротив территории старого сада выстроено новое, одноэтажное, светлое здание музея: здесь экспонируются различные фотографии, документы, имеющие отношение к Антону Павловичу, демонстрируется видеофильм. Почему-то не все понимают, что талант Чехова был подготовлен генетически - отец его, хотя по воле своего родителя и занимался торговлей, был художественно одаренной личностью: прекрасно пел, организовал церковный хор и был его регентом, чудесно рисовал.

Талант и влечение к художественному творчеству живут не в каждом наследнике и могут проявляться как в следующем поколении, так и через несколько колен: все зависит от того, как сложатся условия жизни, какое будет воспитание и образование, насколько эмоциональна и впечатлительна личность художника.

Сейчас я сижу на открытой солнцу и ветру дачной веранде, предо мною букет, собранный из желтых и голубых ирисов, розовых, сладко и слабо пахнущих пионов, маленьких красноватых гвоздик, белых шариков жемчужинок. Наблюдаю, как пушистая, темно-коричневая, в более светлую полоску пчела озабоченно жужжит, забирается внутрь желтого, гармонирующего с ней по тону, цветка ириса и длинным хоботком собирает пыльцу; затем перелетает на медовую гвоздику и вновь возвращается к притягательному ирису. Когда она умчалась со взятком, припорхнула молоденькая оса и тоже проползла на брюшке в желтое соцветие и трудится, трудится...

Если художественное начало досталось личности, могущей и любящей трудиться, то уходят в дальнейшие века и живут в них созданные ею произведения. Отрешенный от мира до шизофрении, ничего не признающий, кроме живописи, Ван Гог; отрывающийся к бумаге и пастели посреди застолья, до конца еще полностью не оцененный, рано закончивший земное существование трагический лирик, художник Виктор Попков; заставляющий нас плакать над несчастным гончим псом Арктуром, тонко выбирающий ритм словесного завораживания Юрий Казаков; истекающий душевно-туберкулезной кровью, но продолжающий истово писать для нас, пока остающихся в этом мире, Антон Павлович Чехов - всех их съедал трудоголизм,  с болотным хлюпом затягивающий и разрушающий их организмы не меньше, чем его порочный собрат - алкоголизм; недаром в творческом индивидууме они, зачастую, и симбиозничуют.

По комнатам в Доме Чехова походить, поскрипеть половицами не пускают: боятся, что полы провалятся - строению сто лет; уже стало просительным штампом - клянчить у русского и украинского правительств денег на реставрацию. А вот во Франции как-то, не так уж и давно, премьер правительства Жорж Помпиду был составителем антологии отечественной поэзии, а наш современник Анатолий Лукьянов собирает всю жизнь записи голосов русских поэтов.  Вероятно, надо, чтобы поколение жестких, безкомплексных строителей нового общества сменили несколько таких же цепких продолжателей их дела, и только потом, может быть, еще через два поколения появятся правящие народом лирики, вдруг заново увидевшие, как порхают диковинные бабочки и в утренней, прозрачной тишине поют маленькие птицы.

Наша цель - Мыс Форос, где была правительственная дача и который запал в российскую память ассоциативно с Горбачевым 1991-го года, отгородившимся от путчистов ГКЧП и даже заснявшим фильм о себе самом, делающим им строгое предупреждение. Высоко над Форосом, почти в конце петляющей по склонам дороги, упорно карабкающейся к горному перевалу, видна  с шоссе церковь Воскресения. Снизу она кажется совсем игрушечной, сверкает маковками, отражающими теплое крымское солнце и как бы освящающими церковным светом все окрестности и людей, смотрящих на нее. Вблизи храм выглядит очень аккуратным и ухоженным - недавно реставрирован. Пожилой экскурсовод с гордостью рассказывает, что здесь, не так давно, венчался украинский президент Кучма.

С площадки около церкви открывается вид на еле различимый внизу поселок Форос и примыкающую ломаную линию берега. Чувствуешь себя, как бы парящим над горными склонами, начинаешь слегка понимать, как птицы видят нашу землю. Кладу руку Оле на плечо - она не отстраняется, а, наоборот, прижимается ко мне:

- Спасибо, что пригласили нас в эту поездку. Изумительные виды, такого чудесного настроения у меня не было давно.

Древнее название церкви - "Воскресение" - полностью соответствует выбранному месту ее постройки: на этой высоте, в этой горной природе почти физически ощущаешь Дух Высшего Начала.  Входим в церковь:  приглушенных золотистых тонов небольшой иконостас, мерцающий свет разноцветных лампад, запах горячего воска. Ставим зажженные свечи: перед темной иконой с изображением распятого Христа - за упокой ушедших, около иконы в позолоченном окладе - Богоматери с младенцем, нежно прижавшимся ликом к ее щеке, - за здравие живущих.

Еще метров пятьсот вверх по узкому дорожному серпантину - и мы у "Байдарских ворот", вернее их желтоватых остатков, за которыми начинается дорога в центр полуострова. Здесь ощущение прозрачной высоты еще радостнее, чище. Мы с Ольгой стоим сзади всех, я наклоняюсь и целую чуть загорелое, теплое от горного солнца, пахнущее еле уловимым, чуть острым, женским ароматом ее плечо - она с радостными глазами поворачивается и слегка прикасается своими губами к моим. Обнимаю и нежно, но сильно, впиваюсь в ее небольшой горячий рот. Чуть отстранив меня, она шепчет, что на нас смотрят.  Вровень с нами, над скалистым обрывом, молчаливо парят единственные живущие на этой высоте крупные птицы - горные орлы. Тишина...

Посоветовавшись со спутницами и шофером, решили в этот же день "штурмовать" еще одну крымскую вершину - "Ай-Петри" (1234 метра над уровнем моря). Поднимаемся по канатной дороге в ярком красном вагончике. Стоимость подъема и спуска - божеская, тридцать пять гривен (чуть больше двухсот рублей). Транспорт поскрипывает и раскачивается, чуть не ударяясь о высокие опоры, напоминающие ажурные сооружения высоковольтных линий электропередач. Вагоновожатая, наверное, для нагнетания свойственной многим людям боязни высоты, рассказывает, что, бывало, канатный трамвай и ударялся об опоры, а изредка, даже останавливался, вися над пропастью часа два - три. Внизу медленно плывут верхушки крымских сосен, с длинными бледно-зелеными иголками, унизанные продолговатыми шишками, между стволами вьется бледно-бежевая грунтовая дорога, в пыльном облаке тоже вверх ползет оранжевый, бликующий на солнце автомобиль. Канатная дорога - с пересадочной станцией, последний участок - без опор, вагон поднимается почти вертикально вдоль скалы, физически ощущаешь, как тяжело натянутым тросам. Инстинктивно наши с Олей тела, как разноименные полюсы магнитов, тесно прижались друг к другу в толпе пассажиров.

На ровной площадке вершины горы обступают молодые люди, по виду татары, хватают за руки, галдят, перекрикивая друг друга, зазывают в ресторанчики отведать шашлык, терпкий, всепроникающий аромат которого носится в воздухе, к аппетитным бочонкам с молодым вином, купить сувениры, не имеющие к этому месту никакого отношения, но с надписью "Ай-Петри", покататься по кругу на непонятно откуда взявшемся здесь верблюде с красочной попоной и сфотографироваться верхом на нем. Есть также предложения съездить на машине в долину духов или просто воспользоваться автотранспортом, чтобы спуститься вниз, на побережье (это, как я подумал, для тех, кто был очень напуган последним участком канатного подъема).

При обратном спуске, когда мы как бы медленно летели над резко уходящим вниз склоном, я начал по-настоящему понимать дельтапланеристов, которые могут наяву, а не только в сновидениях, насладиться этим ощущением невесомого парения в восходящих теплых горных потоках воздуха.

Заключительный аккорд поездки - Массандровский винодельческий завод. В розоватой постройке, слева - буфет, где можно попробовать всю дурманящую продукцию комбината, а справа - дегустационный зал и магазинчик, где можно приобрести на вынос понравившийся продукт. Заходим в уютное, небольшое помещение буфета, с невысокими потолками. Теплый, сладкий букет ароматов   разных вин окутывает нас и начинает пьянить. Пробуем наливаемые приветливой, совсем юной девушкой, в сарафане с большими, яркими пионами, вина, разных оттенков красного и розового, различных по запаху - от слабого, нежного до терпкого, сильного, со вкусом всех сортов винограда, рождающихся в микроклиматических условиях благодатных крымских долин. Единодушно останавливаем свой выбор на легенде всего Крыма - "Мускате белом Красного камня". Единственное место в мире, где растет виноград, идущий на приготовление этого благоухающего, нежно уводящего в нирвану опьянения напитка, - это село Краснокаменка в Гурзуфской долине. Покупаю несколько бутылок. После посещения винного рая глаза моих спутниц стали еще очаровательнее и призывно, по-женски заблестели. Я мягко целовал и Олю, и Свету. Чувствовал, что они обе возбуждены и довольны нашим путешествием.

Расплатившись около санатория с водителем, я пригласил девушек к себе - продолжить дегустацию. Настроение у всех было великолепное. Внезапно Света, о чем-то тихо поспорив с подругой, засобиралась уходить, сказав, что ей не здоровится, хотя я интуитивно почувствовал, что ей совсем не хочется покидать компанию. Оля, изначально настроенная на приключение, немного кокетливо поломавшись, осталась. Чистый горный воздух, теплое мускатное вино, влившееся непосредственно в кровь, чудесное, пропитанное женским ароматом, перемешанным с запахами лаванды и цветущей жимолости, молодое, пружинящее тело увлекли меня в активное бодрствование до первых птиц, поющих на рассвете.

В моем сознании нежный берег Крыма навсегда остался ослепительным, солнечно-голубым облаком, пропитанным острым, женским запахом моря - солью смысла моря, первым ощущением, с которым люди рождаются, и последним, вспоминаемым, уносимым с собой в небытие.

 

"Наша улица", № 12-2003


Перед поворотом в переулок она снова обернулась

Воскресенье, 02 Октября 2011 г. 11:24 + в цитатник
Volobuev-2 (283x378, 25Kb)

Писатель Александр Тихонович Волобуев родился 20 апреля 1939 года в Москве. Окончил Московский авиационный институт. Работал ведущим конструктором в ОКБ имени Артема Ивановича Микояна, редактором в центральных издательствах и журналах. Автор двенадцати поэтических книг для взрослых и детей: “Отблески неба”, “Передай все хорошее сыну”, “Ратник”, “В ожиданье света и добра” и других. Прозаические произведения для детей и взрослых публиковались в журналах “Детская роман-газета”, “Стригунок”, “Скопинские страницы”, “С 3-х до 8-ми”, в газетах “Московский литератор”, “Крестьянская Россия”, “Литературный базар”. Член Союза писателей России. Постоянный автор “Нашей улицы”.

 

Александр Волобуев

 

ЛЮБИМОЕ ТАНГО

 

рассказ

 

 

Остались позади остановки "Метро Сокол", "Поселок Сокол". Трамвай 23 маршрута поднимался на мост над железной дорогой Рижского направления. Сережа Лапчиков, ученик 10 "Б" класса 212 московской средней школы, возвращавшийся со своей мамой Клавдией Никифоровной от тети, у которой были по случаю ее дня рождения, все больше приходил в возбуждение. Он то и дело припадал лбом, точнее, шапкой к оконному стеклу, предварительно продышав там дырочку, и пытался что-то разглядеть. На улице стоял сильный мороз, и хорошо продышать и рассмотреть не удавалось - стекло сразу же затягивалось инеем.

- Ничего там не увидишь, да и далеко еще, - сказала Клавдия Никифоровна.

И действительно, даже если бы стекло было совершенно прозрачным, с этого места Сережа все равно бы не увидел того, чего желал - розоватого ореола над стадионом, нимба, который появляется над катком, когда он работает и включено все освещение.

- Я думаю, что каток закрыт, - Клавдия Никифоровна сочувственно посмотрела на сына, - в такой мороз вряд ли кто пойдет кататься.

- Но ведь в школах-то не отменили занятий, - возразил Сережа.

Он снова стал дышать на стекло и попытался что-то высмотреть. Трамвай уже сделал правый поворот и шел по Новоподмосковной улице. При небольшом морозе через окна на левой стороне, у одного из которых сидели Сережа с мамой, можно увидеть не только свет над стадионом, имевшим в разные годы названия "Машиностроитель", "Зенит", "Крылья Советов", а сейчас бывший безназванным, но увидеть и уголок самого стадиона.

- По-моему, работает, - сказал Сережа неуверенно, поскольку не понял: есть нимб или нет, - стекло и само было бледно-желтым от фонарных уличных огней и внутреннего трамвайного освещения.

- Даже если и работает, я бы тебе не советовала идти, - попыталась повлиять Клавдия Никифоровна, - если и придут, то один-два таких сверхэнтузиаста, как ты.

- Но ведь сегодня суббота...

- И чего ты так рвешься на этот свой каток?

Сережа промолчал. Конечно, откуда маме знать, почему он так стремится туда? Просто покататься? Нет! Предоставь ему стадион одному, он вскоре перестанет на нем появляться. Главное - общение. Много знакомых ребят из его школы и соседней 201-ой. И еще - много девчонок, а это приятно. И еще - при мысли о ней даже екнуло сердце - в предыдущие две субботы там каталась Юля Николаева из 9-го "А".

Трамвай шел полупустым. Во втором вагоне, кроме Лапчикова и его мамы, пассажиров не было. У двери сидела, плотно прижавшись к стенке, озябшая, одетая в тулуп и валенки, перевязанная крест-накрест темно-серым шерстяным платком кондукторша. На ее боку позванивала черная сумка с деньгами, на груди висели три ролика билетов. Перед каждой остановкой и отправлением она дергала за веревочку над головой. Один раз - если имелись выходящие, два раза - если можно проехать мимо остановки. Также два раза, когда все, кому нужно, вошли или вышли, и можно продолжать движение.

Когда Сережа с Клавдией Никифоровной на своей остановке вышли из трамвая и поравнялись с просветом между ближайшим и своим домами, то ореол (с небольшим сиреневым отливом) над стадионом различили явственно. И еще, на что сразу же обратили внимание, выйдя из трамвая, - мороз, к радости Сережи, значительно ослаб.

Войдя в квартиру, Лапчиков быстро скинул и, почти не глядя, определил на вешалку бобриковое пальтишко, подбитое ватином. Снял с гвоздя висящие на связанных шнурках - свою гордость, "ножи" - беговые коньки с ботинками, купленные в прошлом году. Проведя ногтем поперек ребра лезвия и убедившись, что ноготь почти не цепляется (не срезается), Сережа побежал к соседу Толику, на коньках не катающемуся, но имеющему станок для точки, оставшийся от отца. В мороз с неточеными коньками на стадионе делать нечего - будешь как корова на льду.

Сегодня Лапчиков одевался теплее обычного: под брюки спортивного костюма поддел двое тренировочных штанов, под куртку - байковую рубашку и свитер. Прежде чем надеть вторые шерстяные носки и черные с широкими белыми полосами гетры, обернул ступни ног двумя слоями газеты - так, по словам его отца, еще в двадцатые годы, когда было плохо с обувью, утепляли ноги. Сережа уже имел возможность убедиться - газета хорошо держит тепло. Коньки с ботинками он надевал здесь же, дома, а не в раздевалке на стадионе, как делали некоторые, - благо, идти ему не так далеко.

Приятели - соседи по подъезду - к катку не пристрастились, он в одиночестве преодолевал дорогу. Там, где дворники недобросовестно выполняли свои обязанности, двигаться было легко, удавалось скользить по ледяной корочке. Когда же пешеходная дорожка повернула вправо и пошла наискосок между домами, - скользить стало невозможно, пришлось идти по краю сугроба: лед был либо сколот до асфальта, либо посыпан песком.

 

Каток, к Сережиному восторгу, действительно работал. Но вот беда - как пару раз с ним случалось, - торопясь, он забыл взять деньги. Кассирша продавала через окошечко билеты, при входе стояла строгая мрачная женщина - тетя Нюра - и отбирала их.

Лапчиков помялся в сторонке, стараясь не попадаться тете Нюре на глаза. Стал ждать знакомых, чтобы одолжить мелочь. Как назло, никто из своих не появлялся. Просить тетю Нюру смешно - не пустит да еще и обругает. Но трагедии в данной ситуации не было. Сережа пошел к углу высокого забора, за деревянное административное строение с залом и кабинетами, расположенное на стадионе, но на полметра выступающее за ограду. Ему уже доводилось перелезать здесь с одноклассниками, и он никогда не слышал, чтобы кого-нибудь поймали.

Обошлось и сегодня. Перелезая, Лапчиков, находясь наверху, быстро, но внимательно окинул взглядом пространство перед и за забором - ничего опасного взгляд не зафиксировал. Спрыгнув, Сережа подошел к углу строения, готовый, если понадобится, махнуть обратно, и, не выходя из его тени, оценил обстановку. Чувствовать себя нарушителем не очень-то приятно, но трусить - недопустимо. Перед взглядом была привычная диффузия движущихся людей, только один мужчина, смотрящий в его сторону, вызвал беспокойство. Но вид его был мирным, и стоило ему отвернуться, - Лапчиков смешался с катающимися.

Не так уж и холодно, а народу всего на треть, пожалуй, от обычного заполнения. Из осторожности Сережа сделал пару кругов по льду, чтобы затеряться, смешаться с присутствующими, и лишь после этого подкатил к месту своей излюбленной стоянки - слева от раздевалки, невдалеке от въезда на лед, и начал осматриваться.

Катающиеся двигались по кругу против часовой стрелки: в одиночку и парами - чаще две девчонки, реже - парень с девушкой. Взрослых мало. Всюду - школьники. Освещение включено полностью, из репродукторов льется приятная мелодичная музыка, и создается праздничное, приподнятое настроение. Лапчиков вертел головой в разные стороны, пытливо оглядывая всех.

Юли не видно. Сережа загрустил и стал бросать частые взгляды на вход и на раздевалку. К нему подъехал одноклассник Санька Сигачев:

- Привет, Лапа, Вовика не видел?

- Нет. А что - он здесь?

- Обещал прийти.

Вовик - это сосед Саньки по парте.

- А ты что, ждешь кого-нибудь? - спросил Сигачев с любопытством, заметив, что Сережа все время бросает взгляды в сторону входа на стадион.

"Нет, не жду", - хотел соврать Лапчиков, но не пришлось. - А вон и Вовик! - произнес он почти с радостью.

Втроем сделали несколько кругов. Разговаривали больше Вовик с Санькой. Лапчиков молчал и старался незаметней озираться. Нет, Юли не было.

Снова встали на привычном месте. Обсуждали школьные события и начавший позавчера демонстрироваться в клубе "Машиностроитель" новый кинофильм. Сережа, как бы ненароком, встал спиной к катку, лицом ко входу. Так не нужно вертеть головой - обзор прекрасный.

Разговор Лапчикова не интересовал, отвечал он односложно, настроение портилось. Вовик с Санькой снова поехали кататься, а Сережа сел на перекладину барьера, отделявшего поле стадиона от трех рядов скамеек. Он начал подумывать - не отправиться ли домой. Все теряло для него значение: и мелодичная музыка, и предвещающий дальнейшее уменьшение мороза, начавший падать снежок, и услышанные школьные новости. Он поднялся и направился к выходу, точнее к административному строению, чтобы перелезть обратно, - встречаться с вредной тетей Нюрой ему не хотелось.

 

На полпути Лапчиков остановился. Юлю, выходившую из раздевалки, он скорее угадал, чем узнал. Одета она не как прежде в голубой костюм с темно-синими юбочкой и вязаной шапкой, а была в коричневой шубке и шапке-ушанке. Рядом шла ее одноклассница Аня, тоже миловидная девчонка, со вздернутым носиком, ростом пониже подруги. Они прошли к группе девятиклассников, самой многочисленной из образовавшихся у края катка. Сережа, сразу же вернувшийся на прежнее место - шагах в десяти от них, с неудовольствием заметил, как оживился долговязый Борька Десинов из 9-го "Б". Тот сразу же начал "травить", рассказывать что-то интересное - все заулыбались.

Нечего и говорить, что подойти к Юле в такой ситуации Лапчиков не мог. Но и стоять наблюдать, когда сердце часто-часто колотится и необходимо какое-то решительное действие, он не хотел. Поехав мимо этой группки, он покосился: смотрит ли Юля на него, заметила ли, что он здесь. Понять трудно - она чему-то улыбалась и смотрела в его сторону, то ли на него, то ли мимо.

Сделав пару кругов, Сережа сильно разогнался и, подъезжая к своему месту, не снизил скорости. Казалось, он сейчас врежется в барьер, но он резко повернулся всем телом, поставив оба конька поперек движения, отчего лезвия их заскрежетали по льду, срезая верхний слой и поднимая его веером, резко отклонился, чтобы не упасть вперед по инерции, и метра через полтора - в доли секунды - встал как вкопанный. Торможение получилось эффектным. Девчонки - какая-то мелюзга,- в сторону которых он летел на полной скорости и перед которыми резко затормозил, даже взвизгнули от испуга и инстинктивно отшатнулись. Стоявшие вокруг повернули головы в его сторону. Он и раньше иногда любил так порисоваться, но сегодня это было, как он считал, просто необходимо.

Лапчиков увидел, что Борька Десинов бросил реплику, кивнув в его сторону. Но смысл сказанного им Сережу не очень-то интересовал. Она его заметила, она наверняка обратила на него внимание!

В школе Лапчиков с Юлей даже не здоровался, как впрочем со многими. Когда он увидел ее на катке впервые, никаких особых эмоций у него не возникло. Но он стал замечать, что непроизвольно то и дело ищет ее глазами, выделяет из других. Когда увидел Юлю на стадионе во второй раз, появилось большое желание подъехать: постоять, поговорить, покататься с ней. Но повода не представилось...

Девятиклассники поехали по кругу. Юля с Аней - держась за руки, Борька и еще какой-то хмырь - имени его Лапчиков не знал - около. Потом все четверо и еще двое с ними гоняли "паровозиком" - цепочкой, держась за талию предыдущего.

Сережа то ревниво смотрел, то катался с Санькой и Вовиком, то один делал круги, выхватывая куски разговоров и косясь на Юлю. Снежок продолжал идти, образуя яркие белые конусы под фонарями, покрывая лед слоем легкого пушка. Музыка в падении снежинок казалась еще более приятной, но Лапчиков не очень-то прислушивался - все его мысли были об одном: "Как подойти к Юле?"

И случай представился. У Юли, видимо, развязались или ослабли шнурки, она отступила в сторону и присела, поправляя. В это время кому-то снова пришла в голову идея прокатиться "паровозиком". Первые поехали, остальные торопливо бросились за ними, хватаясь на ходу. Поднявшись, Юля даже и не попыталась догонять.

У Сережи внутри все напряглось, он понимал, что другой такой возможности может не появиться, но сильно волновался, - от холода или от нервного напряжения даже начали постукивать друг о друга зубы. Увидев, что "паровозик" заходит в последний вираж, он решился. Подъехал к Юле и, собрав всю волю, как можно более спокойным тоном произнес:

- Поедем прокатимся?

Она внимательно посмотрела Сереже в глаза, протянула ему руку и вложила свою яркую шерстяную варежку в его кожаную перчатку.

Но это был не первый случай, когда Лапчиков держал Юлину руку в своей. Сейчас шел декабрь, а тогда приближались ноябрьские праздники...

 

212 школа строилась до войны. Актового зала она не имела, поэтому, когда проводились собрания и торжественные вечера, коридор первого этажа заставляли стульями и ставили стол, покрытый красной материей.   

Так сделали и на этот раз. После митинга стол и часть стульев унесли, а оставшиеся расставили вдоль внутренней стены, загородив и двери в классы. Противоположная стена с окнами осталась свободной.

Начались танцы. Школа пустела - остались только старшеклассники и несколько учителей. Из репродуктора зазвучала музыка - заработал школьный радиоузел.

Лишь в середине танца вышли на всеобщее обозрение самые смелые - две восьмиклассницы, затем две девчонки из 10-го "А". Лапчиков с ребятами стоял у окна в конце коридора. Говорили о чем-то серьезном, но то и дело бросали взгляды на танцующих, на сидящих и стоящих девчат. Первая пластинка кончилась.

- А я пошел, - Санька Сигачев театрально встал по стойке смирно, потом с усмешкой сделал вид, что перекрестился, и пошел через весь коридор наискосок. Кого он пригласил, Сережа не рассмотрел, да это его и не очень-то интересовало - танцевать он не умел.

- Во дает! - кто-то посмотрел вслед Саньке с завистью, кто-то презрительно. Происходило все в середине пятидесятых годов, шел всего второй год совместного обучения мальчиков и девочек - до этого были раздельные школы. Ребята еще не привыкли к женскому обществу, дичились. Поувереннее себя чувствовали те, у кого имелись сестры.

- А чего такого? И я пойду, - Вовик пригласил Лиду из своего класса.

До возвращения ребят все молчали, сосредоточенно разглядывали танцующих - в основном, девчонки, ребят всего четверо.

- Мужики! - воскликнул Сигачев, вернувшись. - Чего вы стоите? Не робейте, идите топайте, это же так просто!

Любимыми танцами тогда были танго, фокстрот, вальс. Иногда играли некоторые бальные - падекатр, падеспань и тому подобные.

- Давайте быстро научу. Кто хочет? Тут всего-то два-три движения. Ну?

- Давай я! - Лапчиков игриво приподнял подбородок и сделал шаг вперед.

- Ну, значит, смотри, - Санька выгнул правую руку крючком, словно обнял партнершу, левую поднял на уровень плеча и, переставляя под собственный ритм ноги, продекламировал нараспев:

 

Тан-цуй тан-гo,   

Не так лег-ко,

Та-та-та-та.

 

Понял?

Лапчиков кое-что понял, но не совсем. Нога прямо, другая приставляется поперек к пятке, затем...

- Не тушуйся, ерунда это, всего три движения. Давай начнем, сам убедишься как просто.

Сигачев взял Сережу за талию, и они начали с небольшими поворотами топтаться на месте.

- Ну вот, ты почти и освоил. Только не шагай как слон - полегче, повоздушней и, самое главное, не наступай на ноги партнерше. Ладно, у тебя все нормально получается. Кто следующий?

- Попробую я что ли? - вызвался небольшого роста парнишка Вася Мушин.

Как прошло его обучение, Лапчиков не видел, он смело пошел к однокласснице Наташке. Они жили в одном доме, вместе играли с раннего детства, с ней можно не церемониться.

Их классный руководитель, бывший фронтовик, серьезный мужчина, стоял у окна в середине коридора и улыбался. Он видел и обучение, видел и, так сказать, "премьеру". Сережа считался способным, прилежным учеником, быстро все схватывал. Танцевал он сносно, только один раз отдавил Наташке ногу, отчего она поморщилась и слегка оттолкнула его.

На следующее танго Лапчиков пригласил  другую ученицу своего класса, переступал смелее, увереннее. Собрался было пригласить кого-нибудь на зазвучавший новый танец, но что-то его остановило. Музыка показалась быстрой, и Сережа понял - это не танго. Когда вернулся Санька, Лапчиков спросил его:

- Что сейчас плясали?

- Фокстрот. Обыкновенный фокстрот.

- Научи уж и его.

- Чего учить, он почти так же танцуется, только побыстрей. Вот смотри, - и показал несколько движений. - Запомни: надо чувствовать ритм, если его чувствуешь - безо всякой теории сумеешь правильно переставлять ноги. Понял?

На первый свой фокстрот Лапчиков опять же пригласил Наташку. Обошлось, хотя и не так удачно, как танго. Наташка посмеивалась над ним, доучивала. И все же фокстрот он больше ни с кем повторить не решился. А вальс - тем более. Зато ни одного танго не пропустил, и каждый раз - с новой девчонкой из девятого или десятого класса. А сейчас и вообще с восьмиклассницей. Ее подружки стояли в самом углу и пока Сережа отвел ее туда и сказал "спасибо", закрутилась новая пластинка, его любимая - "Брызги шампанского". Лапчиков стрельнул глазами по сторонам и увидел поблизости девушку в голубой блузке с бантом и в темно-синей юбке, светловолосую, с косичкой, уложенной на голове. Им все еще владел азарт то ли охотника, то ли первооткрывателя - только с новой! - и он подошел:

- Пойдемте?

Она, как показалось Лапчикову, равнодушно, безо всякого желания протянула ему правую руку, а левой взяла его пониже плеча. Звали ее, кажется, Юлей, а фамилия - вроде бы Николаева, или Никифорова - как-то на "Н". Сережа сумел хорошо освоить повороты и старался делать их почаще. С Юлей танцевать ему было легко, она не просто слушалась руки, - словно бы предугадывала его движения. В одном из поворотов Лапчиков, как бы нечаянно, посильнее прижал партнершу, так, что почувствовал ее грудь у своей, и задержал чуть дольше поворота. Такие "фокусы" он проделывал и с другими девчонками и они "не замечали" его проделки. Она же спокойно, так же глядя мимо него вбок, не резко, но настойчиво отжала его плечо. Они продолжали танцевать. Но Сереже до того стало стыдно, что он покраснел и уставился в пол, его словно бы уличили в чем-то очень некрасивом, недозволенном, мерзком.  Потом он начал злиться: "Подумаешь! Ну и ладно. Наплевать. Тоже мне..." Он безо всякого удовольствия домучивал танго и, слава Богу, оно кончилось. Лапчиков отвел Юлю на место, буркнул, глядя в пол, "спасибо",  и все-таки что-то заставило его взглянуть ей в глаза.  Видимо, хотел прочитать реакцию - смеется, злится, презирает? Но взгляд был спокойным, внимательным и никаких эмоций не выражал.

Лапчиков отошел к ребятам, и до конца вечера никого больше не пригласил...

 

На стадионе заиграли "Брызги шампанского", Сережа и Юля одновременно посмотрели друг на друга.

"Неужели и она запомнила - что мы танцевали?" - подумал Лапчиков. Снег падал на ее шубку, ушанку, так идущую ей, на светлый завиток, выбивающийся из-под шапки и даже на ресницы. Сережа старался на своих беговых делать шаги как можно короче, чтобы попадать в такт со снегурками. Это ему удавалось, тем более, что лед все больше покрывался снежком и скольжение стало хуже.

Когда заканчивали второй круг, Лапчиков заметил, что после реплики стоящего со своими Борьки Десинова те повернули головы в их сторону. Народу на катке еще поубавилось - некоторые потянулись домой. Мелюзги, снующей взад-вперед и поперек, и против потока, почти не осталось.

Юля каталась не очень уверенно и раза два чуть не упала на повороте. Сереже пришлось поддерживать ее под руку. На виражах он теперь крепче сжимал ее руку - для страховки и, взглянув, замечал ее улыбку - благодарную или извиняющуюся.

И все же один раз она упала. И не на повороте, а на прямой. Шпанистый Генка Слипикин, живущий в одном доме с Десиновым, обгоняя, неожиданно поехал наискосок перед Юлей и зацепил ее конек своим. Она сбилась с шага, ноги ее стали разъезжаться в стороны и, как Лапчиков ни пытался ее удержать, упала на колено и руку.

Сережа помог ей подняться, участливо спросил:

- Больно?

- Ничего, - Юля сдвинула брови и принялась отряхивать с ноги снег.

- Не больно, - она посмотрела в сторону и еще больше нахмурила брови.

Лапчиков взглянул туда же и увидел невдалеке ухмыляющегося Генку. Ярость охватила Сережу, не помня себя, рванулся он за Слипикиным и, догони его, неизвестно что бы с ним сделал. Но не так-то легко набрать скорость на "ножах", да и она не помогала - Генка на "канадах" легко увертывался от него.

Юля медленно двигалась по направлению к выходу. Лапчиков поспешил за ней.

Хотя настроение испортилось, уходить Сереже, как вроде бы и Юле, не хотелось. Лапчиков расчистил край занесенной снегом скамейки и они присели. Но, разгоряченные катанием, быстро стали зябнуть. Сережа почувствовал облегчение, когда Юля, словно бы извиняясь, произнесла:

- Надо идти домой.

В раздевалке она только переобувала ботинки, это заняло немного времени. Гремя коньками по деревянному полу проходной будки, Лапчиков шел за Юлей, держа ее за руку. В свободной руке он нес сумку с ее коньками. Вредной тети Нюры на вахте не оказалось - да и кто в это время пойдет на стадион, поток уже тянулся оттуда. На выходе у Сережи екнуло сердце - в группе ребят перед входом он увидел пристально глядящего, явно ждущего его, Борьку Десинова. Все тоже были на коньках.

"Дрянь дело", - подумал Лапчиков, заметив рядом с Борькой ухмыляющегося Слипикина.

- Закурить не найдется? - Генка выступил вперед, загораживая дорогу.

Юля торопливо потянула Сережу за собой.

Борька Десинов, увидев это, сжал губы, нехорошим взглядом окинул Лапчикова и за ворот оттянул Генку.

- Ты чего?! - недоуменно воскликнул тот.

Ребята у входа заспорили, громче других звучал визгливый голос Слипикина. Юля несколько раз бросала тревожные взгляды в их сторону. Сережа не обернулся, он шагал спокойно, с чувством собственного достоинства, а нервы были напряжены до предела. Он представлял себе, как встретят они его, когда проводит Юлю, и пытался прогнать противное чувство страха.

Юля жила ближе, чем Лапчиков, и чуть в стороне. Перед поворотом в переулок она снова обернулась. Видимо, тоже боялась преследования. Когда зашли за угол и стадион скрылся из глаз, она, поежившись, сказала:

- Что-то стало зябко. Может, зайдем в подъезд погреться?

- Пошли. - Сережа с удовольствием принял предложение, его уже начинало слегка трясти. И хорошо, что он не держал Юлю за руку, ковылял около, выбирая участки с хорошим льдом, - а то бы она почувствовала его дрожь.

Ближайший подъезд оказался полутемным: лампочка при входе хоть имелась, но не горела, а горела та, что повыше - у первых квартир. Батарея висела между входными и внутренними дверями, на уровне груди Сережи. Без коньков Юля была на целую голову ниже его. Войдя, она сразу же прижала варежки к ребрам батареи.

Лапчиков стоял и смотрел на нее.

- Грейся, чего же ты?

Он тоже взялся руками за ребристые чугунные секции. Молчали. Прошел в дом, покосившись на них, мужчина. Через некоторое время Сережа, перехватывая руками батарею, как бы нечаянно прижал руку к плечу Юли. Она не отодвинулась. Лапчиков почувствовал, что теплей стало не только рукам, но и в груди. И все же мысли постоянно возвращались к Десинову и компании. Сам-то он вряд ли полезет в драку, но вот его приятели... Юля, как видно, тоже переживала. И эта общая тревога, когда, с одной стороны, периодически портилось настроение, мысли возвращались к неприятному, а с другой стороны, они чувствовали себя союзниками, сообщниками, - сближала. Минут через двадцать Юля провела ладошкой - варежки она сняла - по его рукаву:

- Пойдем, Сережа?

- Пошли, - с легким вздохом ответил он, и что означает этот вздох, сам бы не объяснил, хотя явно присутствовал в нем  налет обреченности - либо от того, что надо покидать теплое место с милой Юлей, либо от ожидания стычки, а скорее всего - от того и другого вместе. 

Переулок выглядел пустым - ни поблизости, ни в концах его не видно ни одного человека. Ковылять Лапчикову становилось все труднее - он проклинал себя за то, что не захотел переобуваться. Сдал бы чемоданчик с ботинками в раздевалке, ну постоял бы немного в очереди, зато сейчас уверенно бы шел, держа Юлю за руку, и не болели бы ноги - тротуар отвратительный, посыпанный солью и песком. Там, где проступал асфальт, из-под коньков вылетали искры.

У Юлиного парадного тоже никого не было. Она, поеживаясь от озноба, взяла у него сумку и протянула руку:

- До свидания.

Он осторожно сжал между своих перчаток ее руку в мягкой варежке, так бережно, словно это была птичка или зверек, которого хочется погладить. Она неуверенно, легонько покачивая руку, высвободила ее.

- До свидания, Сережа.

- До свидания.

Юля быстро подошла к двери подъезда, открыла ее и скрылась за ней. Сережа тоже подошел и потянул за ручку так, что образовалась небольшая щель. Через нее он слышал Юлины шаги до третьего этажа, легкий стук в квартирную дверь, открывание ее и захлопывание.

Ковыляя к дому, Лапчиков заметил, что снег пошел еще гуще. Безлюдные улицы выглядели по-новогоднему, сказочно. У подъезда дома его тоже никто не поджидал.

 

В воскресенье Сережа на каток не пошел, не хотелось, - Юля сказала, что будет с родителями у бабушки.

Утром в понедельник Лапчиков проснулся с радостным чувством - сегодня снова увидит Юлю. Проснулся поздновато - мама пожалела его, не будила до последнего момента. Наскоро перекусив, побежал в школу. До звонка оставалось еще несколько минут. Но... его не пустили.

Директор с неделю назад жестко потребовал наличия у всех школьников дневников. А поскольку слова не помогали, пришлось у входа устраивать дежурства старшеклассников. Каждый ученик, войдя в вестибюль, доставал дневник и показывал дежурным, и те пропускали, время от времени важно поправляя красную повязку на рукаве.

И надо же так случиться, - торопясь, Лапчиков забыл - впервые - дневник дома. Учащимся десятых классов обычно делали скидку - пропускали, не глядя, в школе их считали взрослыми. Но как назло - сегодня дежурил Борька Десинов и еще какой-то лоб из его девятого.

Лапчиков попытался проскользнуть, но долговязый Десинов, бывший выше его ростом, крепко взял за руку. "Лоб" загородил дорогу.

- Дневник!

- Да забыл сегодня.

У Борьки появилась злорадная усмешка превосходства:

- Приказано всех отправлять назад.

- В переменку принесу.

- Нет, без дневника не пустим, - Десинов улыбался с чувством удовлетворенной мести.

Сережа попробовал было пробиться силой, но дежурные цепко схватили его за руки. Улыбка сошла с Борькиного лица, оно налилось злобой. Не драться же! Продолжать лезть глупо. Спешащая мимо мелюзга с любопытством останавливалась и смотрела. Лапчиков скрипнул зубами, выругался про себя и побежал домой. Благо, недалеко - менее трамвайной остановки.

Когда он распаренный, потный от бега, возвратился - пять минут уже шли уроки, вестибюль был пуст. Только уборщица гремела ведром.

- Ишь как раскраснелся, проспал что ли?

Лапчиков, не отвечая, пролетел мимо. В класс его пустили, не спрашивая объяснений. Когда прозвенел звонок, он спустился этажом ниже, чтобы увидеть Юлю. В коридоре ее не оказалось. Он прошел мимо 9-го "А" - она с соседкой по парте разбирала что-то, водя пальцем по тетрадке. На следующей перемене Сережа застал ее в коридоре - она стояла у окна, разговаривала с Аней.

- Здравствуйте, - как можно небрежней произнес Лапчиков.

- Здравствуй, - ответила Юля, улыбнувшись и кивнув головой.

- Здра-авствуйте, - протянула Аня, удивленно и подозрительно посмотрев на Сережу, затем на Юлю, - раньше-то он с ними не здоровался.

Как только закончился последний урок, Лапчиков схватил папку из кожзаменителя с учебниками и, перескакивая через несколько ступенек, бросился в раздевалку. Быстро нахлобучив шапку и накинув пальто, выскочил на улицу.

Было градусов десять - не очень холодно. Сережа дошел до Юлиного дома. Во дворе выделялась деревянная с конусообразной крышей, вся окрашенная в зеленый цвет беседка, за которую он зашел и стал ждать. Вскоре на перекрестке он увидел Юлю и еще двух школьниц. Те, махнув ей рукой, прошли мимо, а Юля повернула в свой переулок. Лапчиков вышел из-за укрытия и медленно пошел навстречу.

Чем ближе к ней подходил, тем сильнее колотилось сердце. Юля, как ему показалось, совсем не удивилась, увидев его тут, улыбнулась. Он пошел рядом.

- Сегодня вечером будешь гулять? - спросил Сережа, повернувшись к ней и ловя ее взгляд. Он ожидал, что она тут же ответит: "Буду". Но она, глядя вниз, сжала губы, в раздумье свела брови. Потом произнесла:

- Нет, наверно. Сегодня по телевизору будут показывать пьесу Горького "На дне". Мои будут смотреть и я тоже.

- Понятно, - бросил Лапчиков огорченно. Телевизоры только начинали широко распространяться, имелись у немногих. Телепередачи являлись событием, на которое собирались целыми квартирами.

- Но ты знаешь, если хочешь, можешь тоже прийти.

"Вот те раз!" - подумал Сережа, к такому повороту он совершенно не был готов. Довольно застенчивый по натуре, он сразу же представил себе удивление ее родителей, которых никогда не видел, и себя, не знающего куда шагнуть, на что сесть.

- А родители? - неуверенно спросил он.

- Так это мама и предложила тебя пригласить.

"Ну и болтушка! - подумал Лапчиков, - вероятно, все рассказывает матери, как большинство девчонок".

- Хорошо, - не без колебания решился он.

- К семи часам, одиннадцатая квартира.

- Лучше бы с тобой вместе. Ты выходи полседьмого на улицу, а?

- Ладно.

Юля махнула рукой, произнеся "до вечера", и пошла к подъезду. Там обернулась и еще раз помахала остававшемуся на месте Лапчикову.

 

Вечером она ждала его на перилах той самой беседки, за которой он сегодня стоял. Сережа сел рядом.

- Наверно, рано еще идти? Надо бы узнать время, - Юля посмотрела по сторонам.

Лапчиков отодвинул рукав пальто и взглянул на свои старые швейцарские часы фирмы "Мозер", оставшиеся от умершего отца, и подтвердил:

- Да, рано. Еще двадцать минут.

- Давай походим здесь.

Они прошли несколько раз взад-вперед по переулку, снова вернулись к беседке. Говорила в основном Юля. Сережа чувствовал себя почему-то скованно. Посидели молча на перилах.

- Борис Десинов тебе не грозил, не приставал?  - резко повернувшись, словно внезапно что-то вспомнив, спросила Юля.

- Нет, - пожал плечами Лапчиков, - не приставал. - Он вспомнил сегодняшний инцидент с дневником, нахмурил брови, но не говорить же об этом Юле. И снова повторил: - Нет, не приставал. - Он-то понимал, что месть только начинается.

- А то он почему-то весь день с ухмылкой на меня смотрел.

- Не приставал, - еще решительнее произнес Лапчиков.

Юля посмотрела на него внимательно и вдруг неожиданно сменила тему разговора:

- А ты стихи любишь?

- Н-не знаю, - вопрос застал Сережу врасплох. Просто сказать "не люблю" он не решился. Он не очень-то понимал, зачем нужно искусственно переставлять слова, рифмовать, высокопарно декламировать, когда можно абсолютно все тонко, умно, спокойно - но так, что будет сердце щемить - сказать прозой. Девчонки-то почти все любят стихи. Впрочем, и ему кое-что нравится, особенно у Лермонтова. Конечно, нравится, вдруг ободрился он и, не кривя душой, заявил: - Лермонтов мне нравится, сильно пишет, вот например:

                               

Блеснула шашка. Раз - и два!

И покатилась голова...

И окровавленной рукою

С земли он приподнял ее.

И острой шашки лезвеё

Обтер волнистою косою.         

 

Лапчиков прочитал эти строчки, хотел добавить еще что-нибудь, но больше ничего путного вспомнить не мог. На ум приходили строки из школьной программы (не читать же их!) и распространенные среди ребятни романтические песни типа "В нашу гавань заходили корабли...", "Есть в Италии маленький дом...", "На корабле матросы ходят хмуро..." и тому подобные - о "красивой", в детском понимании, любви.

- Это откуда? - спросила Юля.

- Из "Хаджи Абрека".

- А мне Блок нравится.

- Да, интересная у него поэма "Двенадцать".

- Мне больше нравятся его стихи. - Юля чуть прищурила глаза, посмотрела в сторону - вдаль, в небо, - словно представила себе то, о чем собралась читать, и негромко задумчиво начала:

 

Ты в поля отошла без возврата.

Да светится ИмяТвое!

Снова красные копья заката

Протянули ко мне остриё.       

 

Сережане отрываясь смотрел в глаза Юли. Днем они казались голубыми, а сейчас, при свете фонаря, темно-серыми. Юлин голос, музыка строк очаровывали его. Он даже не представлял, что стихи могут так действовать. Его душу щемила грусть, но какая-то особенная, приятная грусть, после которой обязательно должно случиться что-то радостное, - он смотрел и смотрел в устремленные вдаль, теперь уже широко открытые Юлины глаза.

 

О, исторгни ржавую душу!

Со святыми меня упокой,

Ты, Держащая море и сушу,

Неподвижно тонкой Рукой!

 

Юля продолжала смотреть туда же, в пространство, словно не отойдя от стихотворения. Помолчали. Сережа, ошеломленный, но мало чего понявший, тронул ее за рукав:

- Прочитай еще что-нибудь.

- Хорошо. "Сукин сын".

Лапчиков удивленно и недоверчиво посмотрел на нее.

- Это название такое. Сергей Есенин.

В те годы Есенина, записанного в кулацкие поэты, заново открывали. Лапчиков эту фамилию слышал, но не читал ничего.

 

Снова выплыли годы из мрака

И шумят, как ромашковый луг.

 

Здесь Юля даже вздохнула. Она читала негромко, но вкладывая в строки всю душу. Лапчиков представлял себе  и луг, и клен, и собаку, и девушку.

 

...Но она мне как песня была,

Потому что мои записки

Из ошейника пса не брала.

 

Никогда она их не читала,

И мой почерк ей был незнаком,

Но о чем-то подолгу мечтала

У калины за желтым прудом.

 

Я страдал... Я хотел ответа...

 

Голос Юли стал выше, звонче, затем постепенно начал слабеть и закончила она почти шепотом:

 

Да, мне нравилась девушка в белом,

Но теперь я люблю в голубом.

 

"Вот это да! Надо же как написано, - прямо захватывает. Не фига себе! - Когда Юля читала, он смотрел на нее во все глаза. - А в школе почему-то не проходят этого поэта".

Вид у Лапчикова был, наверно, слегка ошарашенный, потому что Юля засмеялась, вставая с перил беседки:

- Прохладно. Пойдем в подъезд погреемся.

"Вот это девчонка, - думал Сережа, идя к подъезду. - Столько стихов знает! Да и прозы, видно, много читала, - упомянула какого-то Булгакова, я о таком и не слышал никогда. Я-то ведь мало читаю. Примитив..." - дал он себе неодобрительную оценку.

Войдя в парадное, Лапчиков неожиданно для себя заявил:

- А я в авиационный хочу поступать.

- Да? Как интересно! - воскликнула Юля. - Мой папа МАИ закончил, вечерний факультет. Он - начальник цеха.

У Сережи потеплело на сердце - все-таки свой круг, из авиаторов. Он тут же решил рассказать что-нибудь интересное об авиации, а интересного - и героического, и трагического - он вычитал достаточно, к таким книгам его тянуло. Но Юля спросила:

- А сколько времени?

- Может, не пойдем? - Лапчиков нехотя взглянул на часы. - Десять минут восьмого. - И он отстранился, пропуская мимо женщину с тяжелыми сумками.

- Здравствуй, Юленька, - произнесла та.

- Здравствуйте, - ответила Юля. Чуть помедлив, она решительно тряхнула головой: - Нет, надо идти. Я обещала маме.

Сережа пожал плечами и, как провинившийся, стал подниматься по ступенькам вслед за Юлей.

- Входите, Сережа, - как будто знала его раньше, приветливо встретила Юлина мама - молодая улыбающаяся женщина. - Мы уже решили, что вы не придете. Раздевайтесь.

Лапчиков снял пальто и шапку, повесил их и встал у вешалки, не зная, что делать дальше. Юля бросила свои шубку и ушанку на трюмо:

- Пойдем.

- Они вошли в залитую синим светом комнату.

Телевизор "Ленинград" (раньше Сережа видел только "КВН - 49", он поменьше) стоял на тумбочке у левой стены. Два человека сидели напротив него на диване, двое - на стульях.

"Родители и соседи, наверно", - догадался Лапчиков.

- Юленька, идите сюда, - с дивана поднялся высокий полный мужчина с гладко зачесанными волосами. Сережа сразу понял, что это ее отец - так они похожи. - Садитесь, а я на кровати устроюсь.

Юля присела с правого края, Сережа - в середине. Сидевший с другого края мужчина только покосился на него, продолжая смотреть спектакль. Диван скрипнул пружинами, Сережино плечо оказалось плотно прижатым к Юлиному.

Артисты играли вроде бы хорошо, но Лапчиков не очень-то вникал, все время косился в Юлину сторону - незаметно, не поворачивая головы. Чтобы лучше ее видеть, плотнее прижался к спинке дивана. От прикосновения к Юлиному плечу разливалось приятное тепло по всему телу.

Они, оказывается, явились не самыми последними. В дверь постучали - звонки еще не вошли в моду, - пришли "соседи сверху", как шепнула Юля. Женщина была небольшого роста, полной, ей предложили стул.

- Потеснимся, друзья, - бодро произнес Юлин отец, - посадим Игоря Витальевича.

Освобождая место, сосед слева плотней придвинулся к Сереже, отчего тот оказался прижатым к Юле не только плечом, но и бедром. Было приятно чувствовать ее так близко, но стало неловко, показалось, что все обратили внимание, как неприлично близко они сидят, все - и Юлин отец, и ее мама, присевшая рядом с ним на кровать, и даже не отрывающий взгляда от экрана сосед слева. Сережа покосился на Юлю - вот сейчас она встанет и пересядет на какую-нибудь табуретку. Но она сосредоточенно слушала разглагольствования Луки.

Лапчиков сидел напряженно, боясь пошевелиться. Правая нога начала затекать, но передвинуть ее он не решался. Юля тоже, вероятно, устала сидеть в одной позе: немного отклонилась от спинки дивана, изменила положение, при этом голень ее ноги коснулась Сережиной. Он покраснел (хорошо, в комнате разливался синий полумрак) и весь напрягся, ему стало еще более неловко. Но что сделать? Отодвинуть свою ногу? Некуда. Положить ногу на ногу? Тесно. Слава Богу, Юля, конечно же, прижалась случайно - она быстро сама отодвинулась.

Эта двойственность - с одной стороны, очень приятно чувствовать Юлю рядом, с другой - очень неловко за это перед окружающими, держала Лапчикова в напряжении, мешала вникать в спектакль. И когда в конце первого действия Юля шепнула: "Пошли гулять?", он обрадовался.

 

На улице тихо, безветренно. Они прошли переулком, пересекли "Бродвей" - местную главную улицу с трамвайным движением, где вечерами слоняется много молодежи, школьников. Раньше Лапчиков любил здесь гулять с приятелями, они заговаривали с девчатами, в некоторых - не сильно - запускали снежком, здесь можно было встретить одноклассников и поболтать с ними. Но сегодня Сережа и Юля не хотели попадаться на глаза знакомым, они пошли в сторону - маленьким переулком вдоль забора лесопилки. На небольшой кочке Юля поскользнулась. Она устояла бы, но Сережа все равно подхватил ее под руку и уже не отпускал. Так они и бродили - вдоль лесопилки, по Вокзальной, по Коптевской. На углу Коптевской стояли две женщины лет тридцати, одна с сильно начерненными бровями и ярко-красными губами - в манто, другая, гораздо скромнее, - в сером клетчатом пальто. Накрашенная громко выговаривала:

- Жди-жди. Дождешься, как же! Где их, хороших мужиков-то, взять?

Она с видом превосходства посмотрела на проходящих мимо Сережу и Юлю:

- Вот и дети уже под ручку ходят. А ты дожидайся, - и противно засмеялась.

Лапчиков вспыхнул, хотел ответить что-нибудь резкое, но Юля потянула его дальше.

Неприятный осадок от этой встречи быстро исчез.

Вернулись в Юлин подъезд. Встали под лестничным пролетом, у батареи. Здесь была полутень, - прямой свет от лампы первого этажа не попадал. Стояли и грелись, изредка бросая как бы ничего не значащие взгляды друг на друга. У кого-то на первом этаже заиграла музыка - пластинка или радио. Взгляды их встретились, и столько тепла, столько щемящего нежного чувства, которого Сережа раньше просто не знал, наполнило его грудь. Он взял ее руку в свои и стал медленно гладить. Юля как бы нехотя, мягко высвободила руку и вдруг, привстав на цыпочки, припав на мгновенье к Сереже всем телом, поцеловала в щеку. Он не успел опомниться, а ее каблуки уже быстро стучали по лестнице.

Лапчиков слышал - как открылась и захлопнулась дверь ее квартиры, как перестало звучать на первом этаже танго "Брызги шампанского", а он все стоял и держался рукой за щеку, за то место, где запечатлелся поцелуй, словно так он дольше мог сохранить ощущение ошеломляющей радости.       

 

"НАША УЛИЦА", № 4-2004


Фёдор Крюков, автор романа "Тихий Дон": "Родимый край... Как ласка матери, как нежный зов ее над колыбелью..."

Суббота, 01 Октября 2011 г. 10:57 + в цитатник
Kryukov-rost (246x700, 109Kb)

Писатель Федор Дмитриевич Крюков родился 2 февраля 1870 года в станице Глазуновской Усть-Медведицкого округа земли Войска Донского. Ф.Д.Крюков окончил Петербургский историко-филологический институт, статский советник, депутат Первой государственной Думы, заведующий отделом литературы и искусства журнала "Русское богатство" (редактор В. Г. Короленко). В Гражданскую войну Ф.Д.Крюков выступал на стороне белых. Секретарь Войскового круга. В 1920 году, собрав в полевые сумки рукописи, чтобы издать их за рубежом, отступал вместе с остатками армии Деникина к Новороссийску. В дороге Федор Крюков заболел сыпным тифом и умер 20 февраля. Автор романа "Тихий Дон" и других произведений, положенных в основу так называемого "писателя Шолохова".

 

ТЕРПИ, КАЗАК, ТЫ ЖЕ - АТАМАН
К 135-летию со дня рождения Федора Крюкова, певца Тихого Дона
Юрий Кувалдин

 

Без вывертов

Случилось так, что с моей негласной подачи издательство "Советская Россия", с которым я сотрудничал как новый издатель в производственной сфере, в 1990 году на пике литературного бума выпустило в свет толстый том рассказов и публицистики истинного, как считают многие, автора "Тихого Дона", писателя Федора Крюкова (1870-1920).

"Крюков - писатель настоящий, без вывертов, без громкого поведения, но со своей собственной нотой, и первый дал настоящий колорит Дона", - писал Владимир Короленко в 1913 году. Вывертов и случаев громкого поведения в то время было предостаточно. Здесь Короленко подразумевались, несомненно, футуристы, модернисты, сбрасывавшие "с корабля современности" классическую традицию. Крюков же в меру таланта утверждал ее. Тем он и был дорог Короленко. Максим Горький назвал имя Крюкова в ряду тех, у кого следует учиться, "как надо писать правду". А еще раньше, в сентябре 1909 года, он напишет Крюкову с острова Капри: "Рассказ Ваш прочитал. В общем - он мне кажется удачным, как и все напечатанное Вами до сей поры в "Русском богатстве"... Коли не ошибаюсь да коли Вы отнесетесь к самому себе построже - тогда мы с Вами поздравим Русскую литературу еще с одним новым талантливым работником". Горький имел в виду рассказ "Зыбь", который был им тогда же включен в 27-й сборник товарищества "Знание". Но оценка распространялась и на другие произведения: в "Русском богатстве" были напечатаны "Казачка", "На тихом Дону", "Из дневника учителя Васюхина", "В родных местах", "Станичники", "Шаг на месте", "Жажда", "Мечты", "Товарищи".

Поэтический прозаик

Я с небывалой жадностью листал книгу Федора Крюкова, как будто опасался, что ее могут у меня отобрать, и мою душу забирала полностью, зачаровывала и доводила до трепета уже сама мелодика его письма:

"Родимый край... Как ласка матери, как нежный зов ее над колыбелью, теплом и радостью трепещет в сердце волшебный звук знакомых слов... Чуть тает тихий свет зари, звенит сверчок под лавкой в уголку, из серебра узор чеканит в окошко месяц молодой... Укропом пахнет с огорода... Родимый край..."

Эта будто песенная основа, строжайше выверенная тонким, чутким внутренним слухом и безукоризненно выдержанная, это - переливы голоса, долгое, почти певческое дыхание. Это поет казак Федор Крюков, гениальный писатель, я бы даже сказал, поэтический прозаик.

Федор Дмитриевич Крюков родился 2 февраля 1870 года в станице Глазуновской (бывшая Область Войска Донского, теперь - Волгоградская область). Отец - казак, землероб, урядник, долгое время был атаманом в родной станице. Мать - донская дворянка. Первоначальное образование - станичное приходское училище. Затем - с 1880 по 1888 год - Усть-Медведицкая гимназия. Окончил ее с серебряной медалью. Годы детства, отрочества и юности Крюкова прошли в местах, которые он назовет потом в своих очерках, прямо так и озаглавит их: "В сугробах", "В углу" - районе пустынном, бездорожном. В весеннее и осеннее время даже главная станица бывала отрезанной от мира широко разлившимися реками, непроходимой грязью. Зимой надо было пробираться туда по снежным заносам. И все-таки лучше родных мест Крюков ничего не знал. Реки Медведица и Дон, балки, буераки, полынные степи стали той милой средой, куда он всегда стремился, где бы ни жил и ни ездил.

Федор Крюков готовил себя к служению народу в духе идей Некрасова, Толстого. Окончив институт в 1892 году, вернулся в родную станицу. Но с филологическим дипломом там нечего было делать. Ему представилось, что лучшим местом, которое сближает с людьми и удовлетворит его порыв к любви и самопожертвованию, может быть духовная служба.

Крюков поехал с дипломом к донскому архиепископу Макарию в Новочеркасск. Перед спокойным старичком в скромном монашеском подряснике стоял безусый мощный юноша в тужурке, просился на службу. Благодушный и словоохотливый владыка усомнился в его призвании к духовному сану, посоветовал ему идти в гимназию: "Не хочешь в учителя, подавайся в артиллерию: парень крепкий, плечи у тебя здоровые, орудия ворочать можешь - казаку самое подходящее дело..." - "Каюсь, ушел я от архиерея теми же легкомысленно весомыми ногами, какими и пришел, не огорчившись отказом", - рассказывал Крюков...

Гимназия с испорченным воздухом

В сентябре 1893 года Федор Крюков поступает на службу в Орловские гимназии - мужскую и женскую. Сначала - воспитателем пансиона. Прослужил в должности семь лет, с августа 1900 года был назначен сверхштатным учителем истории и географии. Он напишет о своем настроении этого времени: "Что за жизнь! Позади - длинный ряд дней, до тошноты похожих один на другой. Ничего яркого, захватывающего, поднимающего дух, даже просто занимательного не было! Пыльная, серая, однообразная дорога по одноцветной, мутной, немой пустыни. Впереди... впереди вырисовывалась та же безотрадная картина: однообразные дни без радости, одинокие ночи с бессильными думами. Та же гимназия с испорченным воздухом, корпус, пансион... Невыносимое, пестрое, одуряющее галдение в тесных классах и коридорах, убожество духа, лицемерие и тупость в учительских... Все на свете меняется, но тут, в этой духоте, жизнь как будто окаменела навеки в своих однообразных казарменных формах... О, незаметная трагедия учительской жизни! Мелкая, жалкая, возбуждающая смех и нестерпимый зуд поучений о высоком призвании..." В Орловской гимназии у Крюкова учился, между прочим, выдающийся поэт Александр Тиняков.

Двенадцать лет провел Крюков в Орле. И все эти годы ежедневно для совершенствования мастерства записывал хотя бы одну строчку, абзац, и прочитывал на ночь хотя бы одну страницу Чехова или Достоевского, Канта или Шопенгауэра. Когда уезжал, почувствовал: прошли лучшие годы в милом и скучном городе. В Нижегородском училище дослужился он до чина статского советника, получил орден Станислава. Но свое призвание видел в другом - в служении Слову, в постоянном повышении писательского мастерства. Хотя, надо заметить, не гнушался и гражданской деятельностью. В 1905 году раздавал в Глазуновской нелегальную литературу, ругал царя, составил демократического содержания прокламацию нижегородских граждан.

И вот открылось перед ним - как он полагал - широкое поприще: в начале марта 1906 года ему доставили в Нижний Новгород казенный пакет с печатью Глазуновского станичного правления: его извещали, что он избран уполномоченным в окружное Усть-Медведицкое собрание по выборам членов Государственной Думы. В гимназии предоставили месячный отпуск. Он прошел выборы и в округе, и в Области Войска Донского - Новочеркасске.

"Первый момент - после нашего избрания, по-особому сильный, торжественно трогательный, необыкновенный - первые народные избранники! - как будто спаял всех близостью осуществления лучших надежд в уповании. В приветственных речах говорилось о свободе, о праве, о восстановлении старой забытой славы и достоинства... Много хорошего..." - вспоминал он через десять лет.

Желудь свободы

Крюков ехал в Петербург, вез в Думу наказы-требования народа. "Я люблю Россию - всю, в целом, великую, несуразную, богатую противоречиями, непостижимую, "могучую и бессильную..." Я болел ее болью, радовался ее редкими радостями, гордился гордостью, горел ее жгучим стыдом", - писал Крюков. Страдал стыдом за казачество, "зипунных рыцарей", которых гнали на усмирение восставшего народа в города и села. Дума открылась 27 апреля (10 мая) 1906 года в Таврическом дворце. Крюков выступал от фракции трудовиков, состояла она из крестьян и близких к ним интеллигентов. Они требовали отмены сословных и национальных ограничений, отстаивали неприкосновенность личности, свободу совести и собраний, демократические формы самоуправления, справедливое разрешение аграрного вопроса на принципах уравнительного распределения земли, протестовали против репрессий и особенно смертной казни, использования казачьих войск для разгона демонстраций и усмирения бунтов.

В Думе был зачитан запрос о казаках. Донцы привезли и зачитали "приговор" одной из станиц, в котором, между прочим, говорилось: "Мы не желаем, чтобы дети наши и братья несли на себе обязанности внутренней охранной службы, так как считаем эту службу противоречащей чести и доброму имени казачества. Теперь, когда мы узнали, что на требования Государственной Думы дать русскому народу свободу и землю правительство ответило отказом, для нас стало ясным, где наши друзья и где враги. Крестьяне и рабочие, требующие от правительства земли и воли, есть наши друзья и братья. Правительство же, которое не желает удовлетворить этих справедливых и законных требований всего русского народа, мы не считаем правительством народным... Само собою разумеется, что оставаться долее на службе у такого правительства не позволяет наша честь и совесть. Служить такому правительству - значит служить интересам помещиков-землевладельцев и богачей, притесняющих трудящийся русский народ, крестьян и рабочих и выжимающих из него последние соки". Станица не была названа. Стояло 73 подписи казаков. 13 июня на 26-м заседании Думы протестующее, гневное, требовательное слово произнес Ф.Крюков. Это была речь борца за демократию, порядок в стране. Против него выступили три бывших станичных атамана. Завязалась острая борьба среди земляков в самой Думе. Если Крюков закончил речь под бурные аплодисменты, то возражения его оппонентов вызвали раздраженные возгласы, хохот, шум. Крюков выступил еще раз и ответил атаманам-"нагаечникам". Крюков в числе других депутатов подписывает ряд запросов министру внутренних дел: на каком основании содержится в тюрьме четыре месяца учитель и продолжаются увольнения со службы учителей и фельдшеров; об уголовных преследованиях железнодорожных служащих за октябрьскую забастовку. В таганрогской тюрьме много месяцев томились без предъявленных обвинений пять человек. Объявили голодовку. Двое находились в тяжелом состоянии. Крюков поддерживает запрос и по этому случаю.

Когда Крюков приехал домой после избрания в Думу, его брат, студент-лесник, посадил в палисаднике по этому случаю дубовый желудь, чтобы выросло в память народного представительства вечное дерево как памятник свободы.

Дума, где кипели народные страсти, высочайшим повелением была распущена. После Крюков иронически заметит: желудю, который посадил его брат, не суждено было произрасти. "Забралась в палисадник пестрая Хаврошка, нашкодила в цветнике и выковырнула тупым рылом своим нежный росток нашего дубочка. Погиб памятник".

Терпи, казак

Постигать Федора Крюкова, впитывать сердцем такую прозу, чувствовать ее дыхание, ритм, буквально любовное совокупление слов - наслаждение почти эротическое... Те, кто откроет для себя Федора Крюкова, узнают этот ни с чем не сравнимый эффект, этот, смею сказать, высокий эстетический восторг, когда, читая, то и дело, едва ли не на каждой странице, почти в каждом абзаце, в каждой фразе невольно ахаешь про себя, потому что постоянно слышишь такие песни:

"Перед самым закатом выглянуло на минутку солнце, и степь ненадолго оделась в прекрасный багряный наряд. Все вдруг осветилось, стало ярко, необычайно выпукло и близко. И далеко, на самом горизонте, можно было различить масти лошадей, отчетливо перебиравших тонкими ногами, как будто легко, без напряжения, словно шутя, таскавших бороны. Казачка, верхом на рыжем коне, гнала быков в балку, к водопою. Пела песню. И было какое-то особенное обаяние в этом одиноком молодом голосе, который так сладко тужил и грустил о смутном счастье, манящем сердце несбыточными грезами..."

Перед нами широко распахивается и беспрепятственно впускает в себя знакомый и словно бы незнакомый мир степных трав и вод, закатов и рассветов - мы будто заново начинаем жить на этих страницах, жить с новым, промытым зрением, обострившимся слухом. Совершается художественное колдовство, неуловимое, текучее, всякий раз иное...

После 1906 года Крюков становится профессиональным литератором. Он связал свою судьбу с журналом Владимира Короленко "Русское богатство", обрел здесь единомышленников и свою трибуну как прозаик и публицист. В 1912 году, когда ушел из жизни поэт, революционер-народоволец Петр Филиппович Якубович, Крюков был взят на его место редактором по отделу художественной литературы. Крюков становится помощником Короленко, который, видя, насколько тяжело было на первых порах новому редактору, ободрял его в письмах 1913 года: "Вообще с редакционным делом не робейте - обвыкнете". "Не унывайте, Федор Дмитриевич. Поначалу-то оно трудненько, да и после работа не ахтивеселая. Но привычка все-таки великое дело", "Терпи, казак, будучи одним из атаманов "Русского богатства"...

Красные флажки на казачьих пиках

Во время Первой мировой войны Крюков побывал на фронте в составе санитарного отряда Государственной Думы на турецком участке, в Галиции в качестве корреспондента, писал об этой войне очерки и рассказы.

Он воспринял как вполне естественное событие 28 февраля 1917 года. У Серафимовича были все основания для радостного поздравления друга "с чудесным праздником". "Дожили-таки мы с Вами", - писал он Крюкову 9 марта из Москвы в Петербург.

В марте 1917 года в Петрограде был созван Общеказачий съезд, избран совет Союза казачьих войск. В него вошел и Крюков, но практических дел не вел и вскоре уехал в родные места. В апреле собрался Войсковой съезд в Новочеркасске. Крюков был делегатом от Глазуновской. Выступал с речью.

Крюков стоял за продолжение войны, считая ее для России оборонительной. Надо полагать, что он с сочувствием воспринял пафос манифестации, устроенной после Общеказачьего съезда в Петербурге: казаки на лошадях, с пиками, украшенными красными флажками, с лозунгами на знаменах - "Война до победного конца", "За свободу Родины в крови немецкой выкупаем коней своих", "Всколыхнулся тихий Дон", "Да здравствует свободный народ", "Да здравствует республика".

Революционная Россия - считал Крюков - может погибнуть, если не остановить милитаристскую Германию, которая вторгается в пределы страны. Национальная задача - отражение мощного натиска. Вина за состояние фронта лежит на самодержавии. Временное правительство отстаивает единую неделимую республиканскую Россию. Для ее спасения надо оставить в стороне все внутренние неурядицы, все групповое, личное, вносящее рознь, мешающее прочному единству...

Здесь Крюкова можно сопоставить с Достоевским по страстности патриотического чувства, но верх, конечно, в нем всегда брал художник, впрочем, как и в Достоевском: не ненависть и вражда, а красота спасет мир.

Проза Крюкова целиком принадлежит русской классике. Классик вырастает из классика. Чтобы быть великим, нужно читать великих и дружить с великими.

Буржуй

Казаки настороженно присматривались, как отнесется к ним Временное правительство. Положение складывалось довольно благополучно. Военное ведомство в марте 1917 года отменило распоряжения царского времени о предоставлении войсковым наказным атаманам права налагать на казака административные взыскания. Была обещана скорейшая отмена и других правоограничений, реорганизация местного управления на демократических принципах.

Крюков находится в гуще взбудораженного, митингующего, кочующего по дорогам страны народа. Ездит по России. Приходилось и на буферах вагонов, и в кочегарках, в теплушках. Научился проникать в вагоны через окно, когда невозможно было войти через дверь. Сидел на станциях, лежал на платформах вместе с мужиками и бабами, добывавшими хлеб. Приходилось спать в реквизированных учреждениях на тюках бумаг. "Каких только схваток и столкновений я не видел, каких споров и суждений не слышал! Были ослепительно блестящие планы перестройки всего мира; были робкие вздохи о том, чтобы сохранить то, что есть, не ломать старенькое, а осторожненько, с рассмотрением, бережно починить его; были буйные озорно гогочущие призывы "взять" и были степенные, но твердые разводы в тех смыслах, что взять - не шутка, а вот как распределить без обиды, без греха? Как бы промежду себя ножами не перерезаться". Ослепительные планы перестройки всего мира ему казались фантастическими, потому что он хорошо знал жизнь в глубинной России. Ему ближе были те, кто не хотел ломать старое, а предлагал осторожно приспособить его к новому. Политическая программа Крюкова - это программа "Русского богатства", взгляды Короленко, изложенные в статьях о мировой войне и в некоторых письмах. Не сошелся он и с большевиками. В частности, Брестский договор, по которому границы на западе страны передвигались до территориальных пределов XVII века, он воспринял как предательство.

Не согласен был и с тем, что большевики сделали опорой в деревне, станицах, хуторах бедноту, иногородних. Он протестовал против притеснения середняков, интеллигенции, крепких, но трудолюбивых хозяев, которых нередко подводили под категорию "буржуев". Он не прощал гонения на Церковь, духовенство. Считал неправильным огульное обвинение старого офицерства, служилых людей в контрреволюционности.

В июле 1918 года, когда красногвардейцы вошли в Глазуновскую, Федору Крюкову лично, как "буржую", пришлось уйти в поле с подростками - сыном и племянником. Поймали, привели в станицу, посадили как арестанта в дом станичного правления атамана, затем повезли в революционный центр на Дону - Михайловку. К счастью, там он встретился с Ф.К. Мироновым, в то время заведующим военным отделом ревкома. Это спасло от расправы. Дом его был за это время разграблен, сад вырублен. Бесследно это не проходило, гнев накапливался. И Крюков все больше склонялся к тому, что красные несут казакам разорение, отбирают права, проводят колонизацию.

Отличный был человек

В августе 1918 года в Новочеркасске собирается Большой круг. Крюков был снова представителем от Глазуновской. Его избирают секретарем круга. Теперь он должен был ставить свою подпись под некоторыми воззваниями, распоряжениями донского правительства. Но и в это время близости к белогвардейскому лагерю он был противником планов сепаратистов, стремившихся отделить Дон от России. Когда Войсковой круг учредил донской герб - олень, пронзенный стрелой, и свой флаг - васильково-золотисто-алый, Крюкова радовало это как сына родимого Дона, но как гражданина России опечалило. Он писал: "Звучит гордо это - "собственный флаг", но обязательно почувствовалось тут же, что сироты мы и "бесквасники", голыши у разваленной печки, холодной и ободранной, и нечем обогреть нам иззябшее сердце...

Нет России, но да здравствует великая Россия... Почему кажется сейчас, что все в ней было такое чудесное и славное, какого нет ни в одной стране на свете? И почему так тепло было около ее патриархальной печки с лежанкой и так сиротливо холодно теперь, под собственным флагом?.. Олень, стрелой пронзенный, еще бежит. Но долго ли?" Тяжелыми для казачества и всей страны стали последствия осуществляемой в эти годы от имени большевиков авантюристической политики "расказачивания". Не зная народную среду, не разбираясь в социальном составе населения, рьяные администраторы из советских органов считали все казачество страны железной гвардией царя, сословным монолитом, контрреволюционной силой. Соответственно разрабатывались директивы для армии. Так, в феврале 1919 года, когда произошел перелом в настроении казаков и основная часть отошла от Краснова, переходила на сторону Советов, ждала Красную Армию с надеждой, что она принесет мир и защитит от местной контрреволюции, - "Известия народного комиссариата по военным делам" выступили с большой статьей "Борьба с Доном". Она печаталась с продолжением в четырех номерах, имела директивное значение. "Разъясняла", кто такие казаки в прошлом и теперь, как надлежит к ним относиться. Статья очень показательна как большевистская программа искоренения казачества. В статье из истории донцов исключалось все передовое, патриотическое, доблестное, что восхищало еще Пушкина, Гоголя, Толстого.

Статья в газете военного наркомата служила комментарием к секретному циркулярному письму Оргбюро ЦК РКП(б) от 24 января 1919 года, которое рассылалось с напутствием Я.Свердлова строго придерживаться указаний циркуляра. Предписывалось физическое уничтожение всех верхов казачества, всех состоявших в армии Краснова, всех бывших атаманов, офицеров и служилых людей.

Так началась массовая расправа над населением. Красноармейцы расстреливали в станицах и хуторах кого попало, не щадя стариков, женщин, молодых девушек. Об этом с тревогой сообщали в Москву честные советские работники, командиры и комиссары, возмущенные дикой вакханалией. Но нередко дело кончалось тем, что сами они попадали в волчьи ямы, приготовленные чекистами для несогласных. Такая участь постигла Ф.К. Миронова, чьи подвиги приписал себе С.М. Буденный. Принцип отобрать и поделить действовал во всех сферах жизни. К чему все это привело? К дискредитации идей советской власти, восстанию казаков против репрессий и прочих беззаконий, переходу их на сторону Деникина, к развалу Южного фронта.

Крюков, ставший с апреля 1919 года редактором "Донских ведомостей", печатал обличительные материалы против массового террора, опубликовал немало раскаленных статей - своих и чужих, воззвания казаков, свидетельства с мест о том, как проходил фронт. Опубликовал он и текст циркулярного письма. К сожалению, многочисленные факты, приведенные в газете, оказывались действительными.

Крюков осуждал не только "леваков" из советских органов власти, но и белогвардейцев, Крюков вел борьбу на два фронта. Поддерживая повстанческое движение, Крюков сам, однако, в боях не участвовал. Он присутствовал иногда на фронте как журналист.

В 1920 году, отступая вместе с остатками армии Деникина через Кубань к Новороссийску, Федор Крюков заболел сыпным тифом и умер в станице Новокорсунской 20 февраля.

Похоронен писатель Федор Дмитриевич Крюков близ ограды монастыря в станице Новокорсунской. "Очень жалею об этом человеке, - отозвался на смерть Федора Крюкова Владимир Короленко. - Отличный был человек и даровитый писатель".

Нынешнему поколению читателей почти неизвестно имя Федора Дмитриевича Крюкова. Между тем его по праву можно считать одним из крупнейших донских литераторов дореволюционного периода. Побывайте в любой казачьей станице - там и поныне сохранилась память о нем.

(Печатается в сокращении.)

"НЕЗАВИСИМАЯ ГАЗЕТА"- "Ex Libris", 3 февраля 2005


Слыша смешки, и проклятия вдогонку, и вой милицейской сирены...

Пятница, 30 Сентября 2011 г. 10:17 + в цитатник

Кира Грозная родилась 4 сентября 1975 года в Майкопе. Окончила РГПУ им. Герцена. В 2009 году в изд. «Геликон +» издала книгу «Китайская шкатулка», куда вошли её стихи, проза и рисунки. Публиковалась в газетах и журналах «Чехия сегодня», «Аврора», «Молодой Петербург», «Второй Петербург», «Парадный подъезд», «Мост», «Молоко», «Folioverso». В “Нашей улице” публикуется с №137 (4) апрель 2011.

 

Кира Грозная

ЗВОНОК

стихи

 


Мечты в ванной

Расслабляясь в нежной пене ванны,
Бросив кости – невесомый груз,
Вижу в бездне белоокеанной
Блёстки соли и глаза медуз.

Вижу ноготков своих кораллы
Под водой и вспоминаю риф,
Где совсем недавно я ныряла,
Диск закатный, бархатный прилив.

И на целый вечер забываю
Снежные сугробы, лёд дорог,
Неуютный двор, где обитаю,
Город, где меня оставил Бог.

Неудачный портрет

Штрих – и превращение свершилось.
Вслух смеялась, про себя молилась,
Чтоб и через много, много лет
В памяти седой твоей хранилась
Та, с которой ты писал портрет.

Пусть на пыльном чердаке теснится
Заточённая тобой в темницу
Суть преображённая моя.
Превратил в безмозглую Жар-птицу
Мастер невеличку – соловья.

Превратил, от Господа безбожник,
Горький и целебный подорожник -
В сладкую, но сорную траву…
Где ты, где ты, Истинный художник?
Без тебя уже не оживу.

Вечер на даче

Сегодня вечер кажется простым
И серым, словно тётка Антонина
Из детских лет, но нега паутиной
Разрисовала травы и кусты,
Как позолота – классиков холсты.

Я еду на велосипеде сына,
Подпрыгивая средь корней и ям.
И не приходит ни хорей, ни ямб
Мне в голову. Дорожная рутина
Заносит в верлибрический бурьян.

Над лесом – дым, но не лесной пожар
Тому виной. Отходы жгут пейзаны,
Рай превратив в освенцимский кошмар.
Вонь, смог, и рифма просится «бараны»,
Но вечер побеждает. Промолчу,
Дым в волосах с собою захвачу.

...Вот, помню, вечер в Петербурге был…
Промозглый с виду (как дрожали плечи
Под тонкой тканью платья), этот вечер
Все льды, зимы подарки, растопил.
На ярком полотне остался мутный штрих
Лишь там, где город прятал нас двоих…

Корабли, которые не горят

У меня было детство и синие горы, где гнёзда свивали орлы.
У меня была юность и призрачный город, восставший из пены морской.
Рыжий хаер, панамка, ветровка и джинсы, которые стали малы.
А сейчас у меня – только годы твои, да твои города за спиной,

Да твои корабли, что, как рукописи, не горят, ну, а что же потом?
Только не вспоминать бы тепло этих рук, полуночного лепета вздор.
И не радуют волны, не хочется звёзды морские считать за бортом,
Потому что корабль никуда не приплыл до сих пор.

Неприрученный зверь

Он один, он сердит. Взгляды молнии мечут. Бессонница злая.
Не звони поутру – проще тигра будить на заре, забавляясь хвостом,
И рычащего нежить, ласкать, первозданную плоть усмиряя…
Полруки отгрызёт, и не станет страдать животом.

Правда, если представить на миг: эти искры погаснут в глазах,
Этот голос сердитым прибоем в ушах перестанет шуметь –
Сердце ёкнет, качнётся волна, ветер всхлипнет в тугих парусах
И обрушится небо потоками ливня на хлипкую твердь.

Лучше не помышлять о таком, лучше не… Дождь стучит по стеклу.
Скажут - штамп, ну, а как обозначить ещё поведенье его?
Я рифмую, плету свой орнамент и строчки роняю в золу.
Но зола – только тело огня, и не теплится в ней ничего.

Проезжая через Финляндию

В Финляндии такая скукота,
Что остаётся лишь писать стихи,
А память – словно чистый лист холста,
И выбелены прежние грехи.

Хотя мои грехи – скорей грешки
(Простив себе, отпустишь и другим).
Хотя мои стихи – скорей стишки,
Чуть мутные и лёгкие, как дым.

Вот coffe hause, можно в нём застрять.
Я ем калач и думаю, жуя,
Что где-то два часа околевать
До сбора группы; что, наверное, я –

Зануда из зануд. Что снег устал.
Что умер Селлинджер и бункер опустел.
Что с карточки Сбербанка деньги снял
Какой-то хакер и меня нагрел

На ползарплаты… Впрочем, пустяки
Все деньги мира по сравненью с тем,
Что я дышу, и что мои стихи –
Или стишки – не умерли совсем,

Что этот снег – не как отживший век,
Стерильный белый саван, а всего
Лишь снег. Что где-то в Хельсинки Олег.
Я здесь для рифмы приплела его.

Пирамиды

Смотровая площадка колышется пёстрым ковром.
Мы с тобою – песчинки на фоне гигантских гробниц.
Да, они настоящие… камешек отколупнём,
Чтоб друзьям показать, и накормим прожорливых птиц.

Голод снова напомнит о том, как ты мал и нелеп,
Ноги стёрты ходьбой, и закончится скоро вода.
И последние деньги потрачены, чтобы зайти в этот склеп,
Потому что тоска человечества гонит сюда.

А вокруг простираются серым асбестом пески,
Стерегут полицейские мёртвые груды камней.
В ряд повозки, верблюды, автобусы, снова пески,
В паранджах привидения, торговцы и стайки детей.

Ты за этим ли ехал? Наверное, снились во сне
Ночь, безмолвие, Вечности колотый сахар во льду…
Так вот люди мечтали летать среди птиц в вышине,
А не в замкнутой капсуле, плавясь в тошнотном аду.

Посмотрели. Отметились. Можно заснять этот вид –
И домой… А казалось вчера ещё, что ничего
Нет на свете значительней этих седых пирамид,
Но сейчас твои голод и жажда важнее всего.


Послежизнь

Когда я решу уйти – в девяносто два –
Моя очерствеет плоть, как пожухлый лист.
Останутся в прошлом луга, где нежна трава,
Вода бестелесна и снег неприлично чист.

Я стану букашкой, землёй, я не лягу в гроб.
Глаза мои будут галькой на дне реки.
Пусть ветер ласкает пергаментный твёрдый лоб,
А тело корнями станет и даст ростки.

Я буду верлибров твоих пенногривой волной,
Ну, и, как водится, дождь помянем и гром,
И судорогой предсмертной, и тишиной,
Которая нежно обнимет тебя потом.

Поэтам

О чём-нибудь – ведь «ни о чём», пожалуй,
уже не модно, что известно всем –
пиши, пока реальность не достала,
и твой поток не замутнён ничем.

Пока ещё рассветы торопливо
приходят в виде таймера-звонка,
пиши о них, пиши легко, красиво,
пока бежит по клавишам рука.

Пока под белым меховым покровом
скрыт мусор во дворе, пока метёт –
пиши о снеге, согревайся словом,
всё приберём, когда весна придёт.

Пока ведётся счёт приобретениям,
не жаль на сострадание души,
пока ещё есть силы поражения
оплакивать – пиши, пиши, пиши.

Ну, а потом, когда отдашь все соки,
когда ростки тебя перерастут,
испишешься, устанешь, выйдут сроки –
даст Бог, твой многотомник издадут.

Смерть поэта

Смерть поэта – это повод для пьянки, и ничего более.
Ни к чему оплакивать того, кто «умер не весь»,
И к тому же навеки избавлен от горькой доли
Меж двух разных миров болтаться, как в море взвесь.

И когда прорастёт трава сквозь его останки,
Его строчки будут цитироваться и жить.
Смерть поэта – всего лишь повод для грандиозной пьянки,
Или – единственный шанс самому бросить пить.

Ночные бдения

Ночью зима хозяйничает и вымерзает дом.
А в кухне горят две конфорки, и жарко, как в бане.
Моё окно одиноко свет рассеивает маяком.
Надеюсь, маньяка какого-нибудь не приманит.

Опять стихи разыгрались, как радикулит, мигрень,
Как пара пушистых котят у маминой юбки.
Они мне спать не дают, а ведь завтра начнётся день,
Который ещё с рассветом покажет зубки.

Я буду крутиться, как электровеник, скакать козой,
Бороться за выживание во всех своих сферах,
Чтоб не быть вытесненной суровой внешней средой,
Не расположенной к сюсюканью и полумерам.

А ночью всё по-другому. Луна молчит,
Сугробы светятся, каждый миг прозрачен и тонок,
И кажется всякий раз, что это не мы в ночи,
А ночь потерялась в нас, как в дремучем лесу ребёнок.

Вдохновение

Хрустнул багет в руках. Пепси-кола в стакане.
Накатило – ушло, мне оставив тоску.
Тень прекрасных стихов растворились в тумане.
Это вам не грибы собирать на поляне –
Рифмоблошек ловить и низать на строку.

За окном простирается белая зона.
Лучший цвет и сезон для усталой души.
Тяжесть в теле, глаза закрываются сонно,
А Оно подступает к груди непреклонно,
Тормошит и бубнит: напиши, напиши…

Вдохновение не даст отдохнуть и забыться,
Выйти в лес и на лыжах легко пробежать,
Посмотреть телевизор, с друзьями напиться,
Стать живой и обычной, нормально влюбиться,
Кроме писем родным, ничего не писать…

Нет, встаёшь - и на кухню, где тебя поджидает
Ноутбук, где есть кофе, где спит домовой.
И до часа, пока ночи тень не растает,
Будто дятел, стучишь… И Оно отпускает,
Так уходит на время фантомная боль.

Спектакль и жизнь

Посмотри на экран, или сцену, где вновь суетятся герои.
Им так важно успеть прокрутить свой сюжет и прожить всё за час.
Только мы тягомотно и нудно играем бессменные роли,
Потому что не знаем, что кто-то глядит и на нас.

Ну, а ТОТ недоволен всегда, если судьбы не остросюжетны.
Раздражают его неудачный сценарий, длинноты, Бормочет: «не верю, не то…»
Нам же кажется: зрителя нет, пусто в зале, усилия тщетны.
Оттого и халтурим, надеясь, что переиграем потом.

Свойство памяти

Как известно, последним вытряхивается из тайника
То, что на дне, а лежащее на поверхности кажется нудным,
Суетливым, случайным, ненужным, и гладит рука
Серебристую ребристую клавиатуру, крутые бока
Одиночества, свернувшегося на коленях клубочком уютным.

Наш тайник так устроен, что всё нужное оседает на дно.
Наверху – суета сует, шелуха бытового свойства.
А важней всего то, что вспомнится, когда чья-то рука занавесит окно,
Впрочем, это, видимо, тоже будут не тайны мироустройства,
А котёнок, в кроватку запрыгнувший, аллерген разбрасывающие тополя,
Мамин русый локон, от бабушкиной колыбельной оторвавшаяся нотка «ля».

Жёсткий критик

Это был мой главный успех –
Оборвать последнюю нить
И уйти в свободный свой путь.
Это был и главный мой грех.
Ты был самым жёстким из всех
Тех, кто направлял мою жизнь,
Кто определял, куда плыть.
Ты был самым первым из всех.

И твои глаза сквозь очки
Били дальним светом в ночи,
Били в цель и в лоб.
Я не знала, как ты был прав,
Говоря о том, кто есть кто
И не ошибаясь почти:
Этот – трус, а тот – просто жлоб,
Этот – раб.

Как же можно так обсуждать,
Как же можно всех осуждать?
Я была упряма, как ёж,
Обижаясь, злясь и грубя,
В людях ошибаясь, опять
Продолжала всем доверять
Дни и ночи, правду и ложь,
Кроме тебя.

А когда на самом краю
Встала, предвкушая полёт,
Размышляя, сделать ли шаг -
Ты сказал, за плечи обняв,
Позабыв суровость свою:
- Дочка, всё пройдёт.
И случилось именно так.
Всё прошло
мимо меня.

Мы встретимся в аду

Чем дольше живёшь, тем меньше оглядываешься назад
Мужчин было столько, что каждый как будто и не виноват
Вслед смотрят угрюмо, отводят глаза, закуривают в кулак
Мужчин было много разных, и каждый второй – дурак

А ты – не дура? Родное к родному притягивается, учти
Жаль, что цинизм и разум проявляются лишь к тридцати
На улице пасмурно, мерзко; май обозлён и неправ
Прах Курта Кобейна украли у Кортни Лав

Наверное, она долго, не веря, искала ладанку на груди
А потом собирала таблетки, чтоб скорее к мужу прийти
Лбом уткнуться в душу, утратив осязаемой плоти щепоть
Я возьму твою душу, можно, когда оба утратим плоть

До небес, до мохнатых Медведиц и до Вероники волос
Даже до стратосферы, где воздух разряжен и жуткий мороз
Не подняться на крыльях, которые сам придумал в бреду
Я прижмусь к чадящей душе, когда тебя встречу в аду

Так что дай мне знак, когда соберёшься… а пока – пополняй ряды
Мёртвых глаз, которым и звёзды в горсти - до звезды
Мертвых глаз, которым, в отличие от меня, не дано описать без прикрас
Мир, из окон которого на них пялятся ряды других мёртвых глаз

Уйти от себя

Это я, я ушла, а не ты! В черном сне, в депрессивном бреду
Я опять и опять возвращалась в гнилую весну
И тонула в тоске, и топилась в холодном пруду.
Каждый сон – это смерть. Я теперь никогда не усну.

Я спускалась в психоз, как еврейская девушка – в огненный ад,
И не знаю, могло ли больней быть – настал мой предел.
Всё фигня, кроме пчёл; только как мне вернуться в родной Петроград,
Где помечено всё, где везде – отражения двух наших тел,

Где вода – как мазут, лето – хмуро и серо, зима – не зима,
Где стихи неизбежно приходят чуть ближе к шести,
Где напишешь шедевр, сменишь имя, причёску и вектор ума,
Только вот от себя никуда не сумеешь уйти.

Кризис творчества

Покидаешь возраст Христа, - и своё второе дыхание, как от номера ключ, сдаёшь.
У тебя было преимущество перед теми, кто старше или моложе, от этого устаёшь.
Торопливо прощаясь с вахтёром, забираешь вещи и выходишь под дождь.

А ещё - не писала долго, так в мозгах – завал бытового мусора и иной чепухи.
А редактор звонил - соврала, что рассказ готов и «чистится от шелухи»,
Словно это - не твой прорыв (раньше были только всеми ругаемые стихи),
И ты стоишь чего-то лишь потому, что глаза непоправимо сухи.

И сюжет безнадёжно вязнет в трясине авторских сверхзадач,
Как в грязи - внедорожник с коробкой автоматической передач.
Хоть вычищай все файлы из папки «Проза» и от бессилия плачь.
Хоть опять напивайся, а потом глаза от собственного отражения прячь,
Потому что твой трезвый опыт стал успешной компенсацией неудач.

И ты вновь открываешь зонт, выходишь в дождь и в осень, в неяркий свет,
Затыкая уши наушниками, шаря по карманам в поисках сигарет,
Которые в этих карманах, как и в твоей жизни, отсутствуют уже столько лет,
Отключая функцию «мать – жена», как нажатием кнопочки выключают свет,
И, садясь за руль, заводя мотор, вспоминаешь: ёлки зелёные, меня ведь нет,
Но проехав квартал, понимаешь, что это всё – несусветный бред.

Двадцать пятый кадр

Ну, здравствуйте, вот и осень, а лета и вовсе не было, я готова поклясться
Всё происходит на острие двадцать пятого кадра, его не надо бояться
Правда, качество съёмки расплывчато, что вызывает некоторые сожаления
Хотелось бы большей чёткости, но так уж устроено моё ретроспективное зрение

Жизнь по-прежнему отупляющее многогранна и заточен клинок филигранно
И его грани-плоскости скользят друг к другу, играя блеском отполированного экрана
Только мы никогда не сблизимся, как два параллельно бегущих рельса
Я в осеннем вакууме жду подбадривающего «согрейся»

Всё построено и выверено понотно, построчно, всё предельно ясно и чётко
Правда, наш оркестр – расстроенное фортепиано, барабан, губная гармошка, трещотка
Мы погрязли в ворохе предысторий, превысив скорость, погнув пространство
И пришли, и уходим порознь, простив друг другу мелкое хулиганство

Одиночество

Одиночество – отличная штука, но это понимает лишь тот, кого все достали.
Тот, кто никому не нужен, не знает, как это ценно – быть никому не нужным.
Он листает тупо записную книжку, погрязает в прошлом, поддаётся сплину,
Неразборчив в связях, нестабилен в планах, откровенно навязчив и невыносимо скучен.

Мне недавно открылась правда: одиночество – это подарок.
Оно не изменяет, не надоедает, не лжёт и не просит денег.
От него все бегут, а оно всё равно прощает и принимает обратно.
От него безрезультатно ищут лекарство, а оно безвозмездно лечит.

Оно приходит, как первый глоток воздуха – в лёгкие, едва мы успеваем крикнуть.
В браке с ним рождаются дети и живут в полотнах, в строках, в столбиках, в нотах.
Одиночество делает нас бессмертными и нужными, и тогда оно умирает
От невостребованности и одиночества, став ненужным и потеряв смысл жизни.

Девяностые

Из метрополитена вырывается толпа и выплёскивается на проспект
Мир спросонья кажется нагромождением кубов и призм
Мне опять семнадцать, и я на ходу листаю конспект
Мои волосы дольше, чем вся моя событийная жизнь

Ни один бородатый клоун в белом халате меня ещё не нашёл
Чтоб, потирая руки, поставить красный штамп со словом «Delete»
На мой смуглый живот. Моя будущая подруга ещё ходит пешком под стол
И пластмассовым фотоаппаратом снимает кукол, а мой ещё сын не увидел свет

А отец мой видит, пусть одним глазом, нечётко, завершая последний гештальт
И спеша додышать и домыслить, весь в себе, от меня отрезан уже
Капитальной перегородкой. И коротким вечером за окном ландшафт
Три трубы, дымовая завеса, комбинат мышиного цвета в пять этажей

И ещё всё в будущем; в прошлом и настоящем же – никого
Из числа тех, кто будет определять, чем дышать и куда идти
И от облачка сигаретного дыма, длинных рыжих волос не останется ничего
И с каждым из тех, кто любим, нам окажется не по пути

Звонок

Ну и майские праздники выдались - ни на миг
Не давали покоя. Пыль вытирая на полках,
Я случайно открытку нашла среди детских книг.
Одноклассник писал, ждал ответа, наверное, долго.

Он писал мне о том, что у них выпал снег в октябре,
И всю осень в горах на лыжах наш класс катался.
И мне снились горы, фиолетовые на заре,
А на солнце - стальные, когда вдруг телефон взорвался.

Третий час. Я трубу отключила, но сон был стерт,
Так как, в общих чертах, было ясно, что завтра снова
Неустойчивый мир шандарахнет, качнув, о борт,
Покосившуюся из-под ног выбивая основу.

А наутро продолжился бред: вновь звонки и звонки...
Записав абонента в справочник под именем Nechto,
Я хотела было уже удавиться с тоски,
Но потом взяла трубку, нельзя ведь прятаться вечно.

То была… в общём, всё равно чья, жена.
Пререкались мы долго, так как обе были на взводе.
Я молюсь каждый час, чтоб мой номер забыла она,
Как кошмарный сон, наихудший сезон в природе.

А потом, усмирив свою дрожь, я писала Ему,
В город детства: ну здравствуй, мальчик, как жизнь сложилась?
Умолчу о себе - полный бред, и тебе не к чему.
Извини за почерк; ночь прошла, а я не ложилась.

Между прочим, твой адрес искала пятнадцать лет.
Боже, сколько воды утекло, но не знаю, когда я
Научусь разбивать телефонные трубки в ответ
На ночные истерики, тут же о них забывая.

В общем, я все та же, какой ты меня узнал,
И все годы помню твои дурацкие шутки.
Я надеюсь, ты стал моряком, как всегда мечтал.
Жду ответа, пиши поскорей, дорогой Мишутка.

Я письмо прочитала еще и еще, подряд -
Десять раз, но в конце концов отправлять не стала,
Спохватившись, что он, наверно, давно женат.
Вдруг жена позвонит – только этого мне не хватало.

Поэты, психиатры и бабушки

(размышления на кухне)

Бабушка моего сына пришла помочь по хозяйству.
Мнёт пюре, разводит молочную смесь (у ребёнка хроническое заболевание).
Что-то бормочет под нос, критически настроенная к моему раздолбайству.
У нас с бабушкой моего сына разные жизненные ценности, как и призвание.

Вот так всегда: в своём кругу ты - практически совершенство само,
НА тебе: отдельную нишу, трубку мира и в руки - полную чашу.
А для всех родственников ты – самое обыкновенное чмо,
Которое даже не в состоянии сварить ребёнку манную кашу.

Мне-то что, я давно научилась, незаметно для окружающих, покидать своё тело,
Когда в нём находится не очень приятно, а психиатры это по-своему расценили.
Ну, а если бы им старшие родственники запретили заниматься непосредственным делом,
То есть психиатрическими экспертизами – как бы все они взвыли!

Под давлением бабушек, сочиняли бы стихи, разгребали снег и стригли газоны,
Постепенно охреневая от невозможности отравлять существование поэтам,
И тогда бы поняли, что такое для творческой личности подчиняться тупым законам,
Лишь ночами в глазок наблюдая тот мир, на который наложено вето.

Ладно, мы с тобою, мой друг, пусть и ноем частенько, что на нас все наср#али,
И к реальности не приспособлены в той же мере, что бабушка моего сына,
Но когда вдруг напишем нечто сносящее крышу - парим в астрале,
И идём пить водку, и хотим жить вечно… и умрём не все - а лишь – наполовину...

Самый страшный сон

Мне приснилось, что мы с любимым куда-то шли, по-походному снаряжены
И повстречали подружку с мужем, с которым её познакомила я
То была застенчивая простушка, неуверенно-угловатая в роли жены
Краснорожего, от гордости надутого деревенского бугая

С ними были какие-то попутчики, представленные друзьями, омерзительные до дрожи
Малоинтеллигентные хари, деформированные черепа, оскаленные клыки
Я вдруг вспомнила невзначай, что недавно обидела эту девочку, и сама обиделась тоже
И представила, ёжась, что с нами щас могут сделать эти уродливые мужики

И вот мы, взявшись за руки и фальшиво улыбаясь, с моим любимым
Делая вид, что очень спешим, в ответ на её жалкую попытку заговорить
Бодро и резво, не оборачиваясь на чудовищ, просвистали мимо
Направляясь в гостиницу, где можно двери номера на десять замков затворить

Но как только мы ввалились в свой номер, оказавшись за спасительным порогом
Я поняла, с опозданием и каким-то интуитивным чутьём
Что чудовища уже здесь, в темноте, они нас опередили, и показали дорогу
Не кто иные, как моя подружка со своим бугаём

Далее – они что-то сделали с нами, отчего мы потеряли сознание
Слыша жуткий хохот этих тварей, готовых сотворить беспредельное зло
И я очнулась с обречённым, опять же, интуитивным знанием
Что мы от их манипуляций стали бесполыми, как два манекена, и сердце в пятки ушло

И вот мы сидим за столом в пустом номере, тихие, пришибленные, не зажигая света
И я говорю любимому: слышишь, сунь руку в штаны, может быть, всё на месте, а
И он послушно выполняет действие и отзывается дрожащим голосом: ничего там нету
И я обмираю, так как без продолжения рода человеку швах, это ясно, как дважды два

И я, посмотрев на своего любимого внимательней, замечаю
Что он раздвоился: один сидит, убитый горем, а второй за плечи обнял его
И бормочет на ухо слова утешения; тут я выворачиваю шею и понимаю
Что за моим плечом, вот несправедливость, почему-то не стоит никого

Дальше я выбегаю из этого номера с воплями - и просыпаюсь с любимым рядом
И - ни упырей поблизости, ни подружки, ни бугая – в общем, то был всего лишь бред
А через девять месяцев мы стали счастливыми родителями, чему были безмерно рады
Вот только у подружки с краснорожим уже столько времени почему-то потомства нет

Сверхличность

Я случайно узнала о некоем Человеке, который
Учит маленьких личностей добиваться больших успехов.
О Нём даже написана книга. Я решила сходить, поучиться
Как стать «успешной», как учатся макраме или танцам.

Я – не самый маленький человек. Я – публикуемый автор,
Сотрудник большой конторы, мать, жена, дочь, подруга
И молодая, полная жизненных сил блондинка.
Во мне сто семьдесят семь сантиметров роста.

У меня есть успехи, но, конечно, хотелось бы бОльших.
То есть, очень большИх. Итак, я иду к Человеку,
Который меня научит, как стать очень успешной.
Я открываю дверь, и вижу Мужчину. Он старше

Среднего возраста, в изящных очках и дорогих ботинках.
У Него небольшие, внимательные «змеиные» глазки.
И о-очень чувственный рот (алые, полные губы,
Растрескавшиеся, как у вампира). Он невысок и строен.

И только белые волосы, и усталый голос, выдают Его возраст.
Он приводит меня в большую комнату, даёт бумагу,
Мел, карандаш, инструкцию. И уходит. Сцена вторая:
Я в центре большого, нарисованного мелом круга.

В моих руках – сорок бумажек, на которых написаны фразы.
Это – мои жизненные цели. Я их выкладываю по кругу.
Он приходит, обходит круг, внимательно смотрит, кивает –
И неожиданно предлагает: взять одну - и уйти из круга,

Потому что оставшиеся тридцать девять будут мешать мне
На пути к Единственной Цели. Это – Его работа,
О которой написана книга, и за которую Он берёт
Фантастические, по моим понятиям, гонорары.

Я в великих раздумьях, ибо я молода и тщеславна.
Мне хочется самореализации, признания, денег и секса.
Хочется видеть здоровыми двух сыновей. Моему мужу
Хочется видеть меня идеальной хозяйкой, секса и денег.

Моей старенькой маме хочется видеть меня идеальной мамой.
Моим сыновьям хочется дорогостоящих игр, сладостей и свободы.
Моим друзьям хочется попасть в большую литературу, денег и секса.
Как так сделать, чтоб всем угодить? Я в великих раздумьях.

Может быть, выбрать славу? Но слава бывает спорной.
Это может быть слава предателя, падшей женщины, жертвы маньяка.
Может быть, выбрать участь высокооплачиваемого сценариста?
Или – редактора самого крупного в истории литературы журнала?


Ведь понятия - «крупный», «высокооплачиваемый» - это уже полдела.
Это деньги, а за деньги можно купить здоровье, секс, славу и дружбу.
Что же выбрать, чтоб – безошибочно и «единым махом»?
И внезапно меня озаряет. Я беру клочок, на котором

Размашисто написано самое бредовое из всего, что могла я придумать:
«Хочу Стать Сверхличностью». Вот так. Ни больше, ни меньше.
Я беру эту бумажку, выхожу из круга и комнату покидаю,
Чувствуя затылком Его внимательный взгляд и улыбку.

На следующее утро я просыпаюсь рано. Подхожу к зеркалу
И смотрю, придирчиво и сурово. Да, сработало определённо!
Я не стала старше или моложе, смазливее или выше ростом.
Но из зеркала, прищурив глаза и сжав губы, на меня смотрит Сверхличность.

Теперь у меня – нереально высокий айкью, запас сил и воли.
Я буду пахать, как робот, приобрету славу, создам себе статус,
Сформирую круг преданных лиц, реализую все тридцать девять целей,
Растолстею, разбогатею и вытащу своё семейство из ж**ы.

Но по мере того, как разум трезвеет, картинка меняет свой ракурс.
Я – Сверхличность, а оттуда, сверху - прежние игры смешны и нелепы.
Что такое для меня теперь статус? Что такое для меня литература –
Наркотик для затемненного сознания баранов, ведомых на бойню?

Я не напишу больше ни одного стишка и рассказа, с меня довольно.
Я сейчас же позвоню шефу и скажу, что увольняюсь с работы.
Я – Сверхличность, и мне больше не нужно зарабатывать деньги.
Мне не нужен секс, и отныне никому не важно, какого я пола.

Я сейчас же скажу своему супругу, что он – свободен,
Ведь Сверхличность сама абсолютно свободна и не связывает другого.
Я свободна от обязательств перед своей старенькой мамой,
Потому что родственные узы и чувство долга – это стереотипы.

Я сейчас же скажу своим сыновьям, что они – свободны.
Пусть по дому ходят в ботинках, говорят мне «эй, детка»,
В два пальца сморкаются и воруют из сумочки деньги.
Я – сама себе Вселенная, и никто никогда не изменит это сознание.

Я перестану мыться, буду ночевать в бочке или собачьей будке.
Мне плевать на условности, и я выбрасываю в помойку
Паспорт, документы на собственность, диплом об окончании вуза.
Мне плевать на условности, и я выхожу на улицу голой,

Слыша смешки, и проклятия вдогонку, и вой милицейской сирены,
Не ускоряя шагов, и уже чувствуя лопатками свист первого камня…
Просыпаюсь. Сквозь щель в занавеске бьёт луч света. По стене ходит муха.
Муж храпит. От соседей доносится звук перебранки. Всё как обычно.

Я встаю, одеваюсь, иду на работу, приветствуя утро, нараспашку пальто.
По пути достаю из кармана скомканную бумажку и кидаю в пухто.
У меня всё есть, что нужно обычному человеку, и мне ничего не надо.
Под ногами рассыпчатый снег скрипит, искрится и блестит парадно.

Санкт-Петербург

 

 

"Наша улица” №142 (9) сентябрь 2011


Давай крутить снова, как мы делали прошлым летом...

Четверг, 29 Сентября 2011 г. 11:01 + в цитатник

Юрий Кувалдин родился 19 ноября 1946 года прямо в литературу в «Славянском базаре» рядом с первопечатником Иваном Федоровым. Написал десять томов художественных произведений, создал свое издательство «Книжный сад», основал свой ежемесячный литературный журнал «Наша улица», создал свою литературную школу, свою Литературу.

 

Юрий Кувалдин

ТВИСТ

рассказ

 

А потом они зашли толпой в «стекляшку», денег хватило только на чай в тонких стаканах, но в мельхиоровых подстаканниках с изображением главной арки выставки, и по пирожку с повидлом, и им всем сразу стало очень весело, начали ржать от каких-то глупых анекдотов, а то и просто без таковых, как гогочет в общественных местах беспричинно молодежь, выставляя белые, не тронутые возрастом зубы хищников, хотя на улице был мороз, и ноги гудели от усталости катанья на хоккейных высоких «канадах»-сапогах, черных с красными носами и белой шнуровкой, четыре часа.
Генка, худощавый невысокий паренек, в малиновом свитере грубой домашней вязки с зеленым оленем на груди, все время оглядывался на каток, стараясь не упустить из виду девочку с солнечными волосами, выбивающимися из-под вязаной шапочки с красным помпоном.
В последнее время Генка просто не мог оторвать глаз от красивых девушек, где бы он их не замечал. Едет в троллейбусе, вспыхнет перед его взором красавица, и он глаз отвести от нее не может, и боится подойти, не то что заговорить, а если она заметит его и посмотрит, то тут Генка делается цвета шиповника в июле, от ушей до кончиков пальцев - весь красный, как ошпаренный, но и возбужденный. Переживать такое состояние ему было очень трудно, и он даже не знал, как из всего этого жара выбраться.
Ребята как-то действовали смелее, уже обнимались в подъездах, некоторые целовались, а такой орел как Витька Жуков даже спал с соседской девчонкой. Дверь в дверь, в углу. Он позвонит, она одна дома. Ну входит, и заваливает её сразу без всяких церемоний на кровать. А она и не сопротивляется, добровольно ноги поднимает. Говорит, что ей очень это дело нравится. Еще бы! Таким образом это у других происходит, а Генка даже не представляет, как там у девчонок выглядит под юбкой.
Ребята, истерически похохатывая, бросают:
- Ты не стесняйся, попроси её показать, она покажет!
Но Генка и тут заливался краской.
И чего у них после каждой фразы, после каждого слова этот дурацкий смех вырывается?! Прямо истерика какая-то. Не только у его приятелей. У всех молодых подряд. Скажет что-то и: "ха-ха-ха". Иногда и без слов сразу: "ха-ха-ха". Пойдем в кино: "ха-ха-ха". Да еще не простое "ха-ха-ха", а с каким-то хрюканьем и повизгиваньем!
Когда небо задергивалось занавесом тяжелых облаков, то лед становился серым, и была хорошо различима под ним фактура асфальта с камушками. Но как только занавес открывался, то казалось, что ты катишь по реке, абсолютно синей.
Особенно здорово было катиться от главного входа к центральному с золоченым острым шпилем павильону, уменьшенному подобию высотного здания у Красных ворот, над которым небо казалось очень чистым, прозрачным, словно промытым морозом, и эту необыкновенную чистоту придавали ослепительно голубому небу плотные белые облака, как будто там проплывали парусные яхты.
Лед заливали и на центральной широкой аллее, и по боковым. Еще в раннем детстве, когда он на выставку приходил с родителями, Генку ошеломляла арка гигантских размеров, а после реконструкции выставки в 1954 году родителей сильно удивляло отсутствие статуи Сталина там, где теперь павильон "Космос". И обрадовал при входе фонтан Дружба народов, вокруг которого и любил кружить на катке Генка. Шестнадцать золотых женщин сначала изображали союз советских республик. Но история пошла поперек замыслам, и республик стало пятнадцать, упразднили Карело-финскую, идея опять развелась с жизнью. Главная выставка страны была открыта в 1939 году и первоначально носила имя ВСХВ - Всесоюзная сельскохозяйственная выставка. По количеству экспонентов ВСХВ сразу стала самой крупной сельскохозяйственной выставкой в мире. Для того чтобы заслужить почетное право участвовать во Всесоюзной сельскохозяйственной выставке...
Летом справа от главного входа, у боковой дорожки строилась летняя танцплощадка, окруженная кустами сирени, и многочисленными цветниками сначала с тюльпанами и нарциссами, затем пионами и гладиолусами, и всюду цвели весь сезон розы на любой вкус и цвет. Оказываясь на танцплощадке, ты находился как бы в сердцевине сада с чудесными ароматами. Простой широкий настил с ограждением, и входом, где контролеры отрывали контроль. Только оркестр сидел под навесом. Оркестр большой, саксофоны, трубы, кларнеты. Эстрадный. Начинали танцевальный вечер всегда одной и той же мелодией из «Серенады солнечной долины», между ребятами называемой «Чучей».
Но еще клёвей было, когда Генка передавал кассету своему приятелю Толику из радиорубки, чтобы тот, когда оркестр отдыхал, врубал через громкоговоритель подпольный "Твист эгейн" в исполнении короля твиста Чебби Чеккера - 'Let's twist again'' (1960/61) Chubby Checker:

Камон эврибади
Клап ю хэндс
Нау юур лукинг гуд
Им гона синг май сонг
Энд ю вонт тэйк лонг
Ви гота ту зе твист
Энд ит гоус лайк зис

Все записи тайно приходили из Штатов или из Европы и с молниеносной скоростью распространялись по Москве, переписывались с магнитофона, "мага", как тогда его называли, на магнитофон. В стране всё было запрещено, и всё запрещенное существовало в подпольной жизни. Ребята собирались у кого-нибудь на квартире и до одурения слушали рок-эн-ролл, буги-вуги, и вот теперь ошеломительной силы воздействия твист. "Твист эгейн" - "Крутись снова"... Давай-давай, не останавливайся. Опять крутись-вертись! И еще раз, и еще раз! Как в нашей цыганочке: "Еще много-много раз!"
Генка образовывал кружок с ребятами, немножко приседал и начинал в такт твиста раскачивать колени справа налево, туда-сюда, а руки, немного согнутые в локтях, показывают движения бегуна на короткие дистанции - правая вперед, левая назад, тра-та-та-та-та, твист эгейн! А корпус сильно склонялся то вправо, то влево. А Генка еще ухитрялся доставать затылком пол, когда падал на колени, и склонял корпус назад. Все ребята были в сильно расклёшенных брюках. На коленях и бедрах обужены, а внизу ширина брючины доходила у некоторых отчаянных стиляг до полуметра. Когда ребята шли вразвалочку от центрального входа на танцплощадку, то пыль разлеталась от клёшей с асфальта. О них говорили: "Во, подметают мостовую!" Так ходили матросы, принесшие эту моду расклёшенных брюк. Клёш появился вместе с "Твист эгейном", как бы освободившись от брюк-дудочек времен "Рока вокруг часов" Билла Хэлли.
И тут кто-то из ребят выкрикивает:
- Что вы хотите танцевать? Вальс?
Остальные твистующие, промокшие от пота, хором голосят:
- Ноу!
- Может быть, хотите танцевать танго?
- Ноу!
- Твист?
- Йеэээсссз!
И снова:

Камон, летс твист эгейн,
Лайк ви дид ласт саммар.
Йеэ, летс твист эгейн,
Лайк ви дид ласт иер...

Она как будто чувствовала, что за ней он наблюдает, поэтому кружилась на своих фигурках в пределах видимости.
Не допив чай, Генка сказал ребятам, что он все-таки осмелел и поедет кадрить эту красотку.
- Ну давай! - ободрили ребята.
Генка пошел на коньках неуклюже к выходу, но когда вступил на лед, то превратился в изящного конькобежца. Он то набирал ход, качаясь из стороны в сторону, то вдруг резко разворачивался, и летел задом, выписывая через ножку круги. Его «канады» были хорошо заточены и позволяли делать крутые виражи почти что под острым углом, когда он виртуозно, как завзятый фигурист, одной рукой прямо опирался на лед.
- А как тебя зовут? - подкатив к ней, с паром изо рта спросил Генка.
Она была на голову выше Генки, тем особенно привлекала его.
- Света, - тоненьким голосом сказала она.
Генке очень понравилось её имя, и от этого еще сильнее забилось его сердце. Оно даже как бы пульсировало в самом горле, в самом языке, в щеках, в голосовых связках, и от этого голос его дрожал, как гитарная струна.
- Давай парой покатаемся, - сказал Генка, и тут же вспотел, даже почувствовал, как горячая струйка побежала по позвоночнику.
- Нет, мне уже на работу пора.
Генка тут же, прямо на ходу расстроился. У него так всегда было - настроение менялось буквально за долю секунды. Но он все же попытался приободриться, и сорвавшимся голосом, как говорится, пустив петушка, спросил:
- А ты где работаешь?
- Здесь, - кивнула она в сторону Северного входа.
- Где здесь? - не понял Генка.
- В парикмахерской.
Когда Света ушла, Генка покатался с ребятами еще часик, но все мысли его были о ней. Под предлогом, что он очень спешит, Генка откололся от компании, и уже через несколько минут был в парикмахерской. Сначала Генка заглянул в мужской зал, где сильно пахло одеколоном "Шипр", который как раз в эту минуту распылял парикмахер на голову толстого клиента, но там Светы не обнаружил. Затем, миновав холл, осмотрел из-за стеклянной двери женский зал. Здесь запахи были более приятные, нежные. И Сердце его стукнуло, звякнуло, упало и поднялось. Света была еще привлекательнее, чем на катке, в белом халатике, в туфельках на очень высоких каблуках и в чулках со стрелкой.
Она, почувствовав его взгляд, оглянулась и сделала лицо очень строгим, говорящим, что ему не следовало сюда приходить. Но он сначала не мог отлепиться от двери, затем на подкашивающихся ногах прошел к столику с газетами и журналами, сел на стул и принялся листать журнал «За рулем», которые ребята с усмешкой называли «За рублем». Генке было 17 лет, но на вид ему больше 15 лет дать ну никак было нельзя, такой он был щупленький, поэтому на киносеансы, на которые дети до 16 лет не допускались, Генку всю дорогу тормозили строгие контролерши, посылая его смотреть передачу по телевизору "Спокойной ночи, малыши!", поэтому Генка должен был доказывать свой возраст документально - постоянно носил с собой паспорт. Генка уже окончил школу, был в допризывном возрасте, от военкомата его определили на курсы шоферов, окончив которые он устроился в 10-м таксомоторный парк на Маломосковской улице.
Закончив работу с клиентшей, Света вышла в холл, и кивнула Генке в сторону выхода. Он против воли встал и вышел в вестибюль парикмахерской.
- Ты подводишь меня! - с некоторой долей злости сказала Света.
Генка от неожиданности на мгновение задумался, затем неуклюже спросил:
- Почему?
Она, помолчав две секунды:
- Потому!
Ответ очень содержательный, даже философский.
- Ну давай вечером встретимся, - робко, краснея, сказал Генка.
- Ладно. Под аркой Северного входа в восемь часов.
- Хорошо! - повеселев, сказал Генка.
И со спокойным, или почти спокойным сердцем, пошел домой. Он жил у выставки.
В таксопарке Генку, прежде чем дать ему возможность самостоятельно ездить, стажировал старик-инструктор Иван Кузьмич, широкоплечий, с седыми вразлет усами. Чаще всего он приходил в серой плащ-палатке с капюшоном и в солдатской серой шапке со звездой. Иван Кузьмич так замысловато ставил машину, что Генке не приходило в голову, как выехать из такого затира. Перед капотом стоит машина, у багажника машина, и с правого бока, со стороны пассажирского сиденья - машина. Вот и выруливай, как хочешь! Усмехаясь, подобрав полы плащ-палатки, Иван Кузьмич, не без удовольствия подкручивая усы, через водительское сиденье перебирался по дивану на место пассажира и с усмешкой говорил:
- Давай, Генка, вывози меня из гаража!
Генка сначала обходил машину, приглядываясь к зазорам сзади и спереди. И там, и там прямо-таки пядь, любимая старинная русская народная мера длины, равная расстоянию между концами растянутых пальцев руки большого и указательного. Генка задумчиво садился за руль, заводил машину, и, включая то заднюю, то переднюю передачу раз по тридцать, то и дело выжимая сцепление, отчего левая нога, как будто она специально была у Генки только для выжимания этого сцепления, сильно ныла, болела, и выкручивая двумя руками руль то туда, то сюда, аккуратно выбирался из западни, на что Иван Кузьмич всегда непременно говорил:
- Будешь ездить, будешь!
Перед выездом с Маломосковской на проспект Мира Иван Кузьмич учил:
- Ты покажись, продвинь машину вперед на метр, чтобы твой капот видели с проспекта, и поворотник включай!
Как только давали желтый, Генка бил по газам и лихо закладывал левый поворот, ему никто не мешал, потому что шофера с проспекта Мира видели его уже моргающим до переключения светофора.
- Всегда нужно показывать себя, что ты есть, что ты открылся. Другие заметят и поймут, что тебе нужно на главную дорогу!
К восьми вечера он пришел за двадцать минут. Выставка для Генки представлялась каким-то сказочным городом, совершенно другим, нежели остальная Москва. Город в городе. Да что там говорить, выставка стала архитектурным шедевром эпохи социалистического реализма, оцененным Генкой должным образом. Эмблемой выставки стала огромная скульптура тракториста и колхозницы, высоко поднявшими над головами золотой сноп пшеницы. Почти все павильоны представляли собой совершенные по форме творения, уникальные памятники, отразившие дух и суть того идеального и, возможно, недостижимого мира истинной свободы, которая бывает только в сказке... или в запрещенном твисте... Хотя и потеплело немножко, но у Генки начали мерзнуть ноги, потому что он был в модных остроносых на высоком скошенном каблуке туфлях, летнего предназначенья.
Пошел легкий снег, особенно белый в свете фонарей.
На фоне снега небо стало казаться еще чернее.
Когда стрелки больших часов на высоком столбе показали ровно восемь, он ног почти не чувствовал. Зато с каким-то неконтролируемым восторгом увидел солнечную Свету, и забыл о замерзших ногах. Но очень странно, солнечная Света шла под руку с пожилым седым человеком в каракулевой черной "москвичке" и в драповом зимнем пальто с каракулевым черном же воротником, на котором искрились снежинки. «А, это она с отцом!» - подумал Генка.
Света подошла к Генке и тут же тоненьким своим голосом сказала:
- Это мой муж, Николай Иванович. Извини Гена, но он купил билеты в «Космос» на «Великолепную семерку».
Генка вздрогнул и побелел. Он сам себя увидел белым, как снег, со стороны, и хотел куда-нибудь от обиды провалиться. Даже чуть не заплакал. Неужели Генка всерьез поверил, что Света придет к нему на свидание? Он не понимал, чему верить ему теперь, а чему - нет. События этого дня сгустились до неузнаваемости.
Света и её Николай Иванович вежливо кивнули Генке, как-то изящно развернулись, и с солидностью семейной пары не спеша направились к главному выставочному входу, в сторону кинотеатра «Космос».


О, детка, сделай меня, знаешь, ты любишь меня оооочень. А потом:
Давай крутить снова, как мы делали прошлым летом,
давайте крутить снова, как мы это делали в прошлом году!

Твист снова,
как мы делали прошлым летом.
Ну же, давайте снова поворот,
как мы это делали в прошлом году!

 

слушать в исполнении чебби чеккера "летс твист эгейн"

"Наша улица” №142 (9) сентябрь 2011


А что сейчас вот дочке выдумаешь и скажешь?!

Среда, 28 Сентября 2011 г. 06:27 + в цитатник

 

Николай Толстиков родился 19 сентября 1958 года в городе Кадникове Вологодской области. После службы в армии работал в районной газете. Окончил Литературный институт им. М.Горького. В настоящее время - священнослужитель храма святителя Николая во Владычной слободе города Вологды. Публиковался в газетах "Литературная Россия", "Наша Канада", журналах "Север", "Лад", альманахах Северо-Запада, в Вологде издал две книги прозы. В "Нашей улице" публикуется с № 93 (8) август 2007.

 

 

Николай Толстиков

ИСТОРИЯ ПАПИНОЙ ДОЧКИ

рассказ


Свекор угнал «джип» из двора дома, едва забрезжил рассвет. Бездыханное тело его сына еще остывало где-то в больничных закутках, а он уже, пробежав пешком половину ночного города, торопливо вскрывал взвизгнувший истерически автомобиль.
Анька прижала к оконному стеклу мокрое от слез лицо и безучастно наблюдала за тем, как долговязая седоголовая фигура свекра по-воровски копошилась возле «джипа», как замигали фары, и автомобиль, тихо журча мотором, выкатил на улицу….
Свекор, отставной вояка, еще пару дней назад раскачивался в кресле-качалке у камина и, по-армейски залпом осушив стаканчик, обводил взглядом просторную, со вкусом обставленную, гостиную.
- Не грех вам и позавидовать, ребята!
Его сын Виктор, в свои сорок пять с седой уже, как у отца, шевелюрой, невысокий и одышливо плотный, с Анькой сидели напротив гостя, перебирая в пальцах тонкие ножки высоких хрустальных бокалов с заморским вином.
Да, десяток лет назад вряд ли бы кто им позавидовал, вся родня Виктора их только проклинала…
Виктор от своей семьи ушел к Аньке, можно сказать, в одной рубашке. И ее, с грязным воротом, Анька азартно стирала в ванной на квартире старой подружки. Вернулся подругин муж и обалдело уставился на полуголого «шефа» - он у Виктора в фирме работал водителем. Увидев выходящую из ванной с мокрой рубахой в руках Аньку, все понял, и потом, за столом, хмурый, не проронил и слова – «шеф» для него, видно, был образцом семьянина, и теперь авторитет рушился. За ужином выпили, разговорились, но подружкин муж долго еще недоумевал: как так, все бросить – и семью и квартиру, и ради смазливой тороватой молодухи уйти неведомо куда…
Взглянув на льнущую к Виктору счастливую Аньку, хозяин вздохнул: сердчишко-то у него чем-то вроде доброй зависти все-таки пощекотало.
«Ладно, поживите пока у нас!»
Анька тоже ведь к Виктору – как в омут головой!..

Замуж за своего первого, Васька, она выскочила – восемнадцати еще не сровнялось. Промаялась полгода в заводской общаге в Вологде, куда ее после школы из деревенского захолустья папа с мамой вслед за четырьмя братьями и сестрой выпихнули.
Скоро тут заувивался возле глазастой свеженькой девчонки шоферишка Васек. Парень на личико – не уродина, постарше только Аньки намного. Он ее подарками забаловал – «дальнобойщик», деньги всегда есть, и барахлишко по дороге подкупит. Время, тем более, постсоветское: везде, хоть в городе, хоть в селе – тюк на крюк. Дома, у Аньки в деревне, и обычных конфет на столе, отродясь, не бывало.
Подглядели братья, что мать однажды купила-таки леденцов, собираясь на какой-то праздник к кому-то в гости, спрятала лакомство в чулане под замок. Браташи, забравшись на чердак, отжали в перекрытии потолка доску и на веревке спустили в полутемное нутро чулана младшую Аньку. Потом ее еле вытащили обратно: тесноват лаз был, но поцарапанная Анька в скрюченной ладошке накрепко сжимала горстку слипшихся леденцов, которые потом аккуратно разделили на всех.
А сейчас Васек привозил из очередного рейса такое изобилие! Анька пошла за него, не раздумывая, когда замуж ее позвал, отчаявшись, видно, добиться от девчонки-недотроги взаимности иным способом.
- Я тебя все равно любить не буду! – заносчиво фыркнула из-под свадебной фаты Анька.
- За то я буду! За двоих! – ответствовал, не унывая, Васек.
Мужем он стал заботливым. Над Анькой с малолетства никто особо не трясся, у матери черед не доходил – шестое чадо в семье; отец баловал иногда младшую лишней сладостью или подарочком каким и то – втихаря от всех. Старшие все равно подметили это и завистливо прозвали Аньку «папишной» - папиной дочкой.
Васек же с юной жены только что пылинки не сдувал. Бережно снимал с ее ножек обувь, на руках кружил Аньку по комнате, сам стирал, сам готовил, и пол в комнатенке драил истово шваброй. А когда Анька «уступала», после того и вовсе убиться был готов!
Вот только две беды не оставляли их: катились год за годиком, а у пары никак не нарождалось дите, и еще – Васек до «рюмашки» оказался слабоват. Возвратясь из рейса и завалив жену подарками, он отправлялся ставить машину в гараж и… под утро, если не приползал сам, то приволакивали его, бесчувственного, сами туго соображающие, дружки-шоферюги. Кроя матюками, сваливали Васька на супружеское ложе и уходили, норовя напоследок с гоготом шлепнуть Аньку по заду.
Васек мог и порядочную лужу запросто в постели напрудить: что-то у него застужено было. Наученная уже горьким опытом Анька, сталкивала муженька с кровати на пол. И после того, как почти бездыханное тело его шмякалось на мягкий пушистый ковер, заливалась слезами.
Утром Васек, страдая с похмелья, виноватился, стоя на коленках перед кроватью, пытался целовать Аньке ноги, и, когда у молодой жены начинало помаленьку отмякать ретивое, оправдывался: дескать, коллеги перестанут уважать, коли выпить с ними побрезгуешь. Нельзя отрываться от коллектива и, вообще, все это в последний раз. Аньку он любит и ни на что не променяет.
Вскоре он опять уезжал в дальний рейс. А Анька, отработав смену на радиозаводе, то шла с подружками в кино, то просто скучала дома, иногда в погожие летние вечера подруги вытаскивали ее на природу на пикничок. На работе она особо не уставала: после окончания курсов, паяла детальки в блоках аппаратуры на конвейере.
Холостые подружки вертели «шуры-муры» с залетными хохлами – шабашниками со стройки. Один чернобровый хлопец-закарпатец стал ухаживать за смазливой кареглазой девчонкой – ведь никто не верил, что такая еще пигалица уже замужем, клялся ей, что бросит свою семью в «ридной Украине», только бы быть рядом. Даже где-то уж комнатушку для любовных утех снял. Анькин «амур» не успел далеко зайти: кто-то из подруг «настучал» Ваську. Тот поговорил с воздыхателем по-мужски, и он без боя отступился. На самое Аньку Васек посмотрел только с укоризною: что, мне по попке тебя ремнем, как отцу, попотчевать?!
И – в рейс ушел. Новое увлечение жены – Виктора – он прозевал. Да и Аньку, как соплюху, обещанными шлепками по заднице тут стало не испугать: взрослела женщина…
С Виктором встретились, когда Аньку с родного завода «сократили». Баклуши бить и скучать дома ей не дала сестра Соня.
Она задумала провернуть за один скрип два дела, действуя через своего хахаля, пузатенького пухлячка Анатолия Федоровича Тросова – устроить на работу Аньку и познакомить с главой фирмы свою одинокую приятельницу. Но в тесной компании, собравшейся в офисе, глава Виктор Иванович Альбов глаз положил не на пожилую Сонину подругу, а весь вечер поглядывал пристально на хлупавшую скромно ресницами Аньку. И Аньке тоже понравился уверенный в себе, с ранней сединой на висках мужчина.
Она много не ломалась: отдалась ему, когда все разбрелись, на кожаном диване и стала вместо предполагаемой курьерши и секретарем и любовницей шефа. Подумывала поначалу, что все это так, «шуры-муры», а получилось накрепко…
Виктор прежде был заурядным инженеришкой в конструкторском бюро; папа его, старый вояка, желал, конечно, видеть в сыне своего продолжателя, но тихий и послушный мальчишка воспротивился и поступил в гражданский институт. Осталось майору безнадежно махнуть рукой: протирай, чадо, портки за сотню «рваных»!
Что, собственно, Виктору и пришлось делать. Он женился, сотворил двух дочерей, постепенно жизнь для него стала чем-то вроде обитания в застоялом болоте, как на работе, так и дома с обрюзгшей, охладевшей к ласкам женой, способной только ворчать из-за нехватки денег, одинокими ночлегами на старом диване в тесной захламленной квартире, куда порою не хотелось и возвращаться.
Может быть, так и жил бы Виктор, смиренно коротая время к старости, кабы не начались все эти перемены и катавасии в государстве. Конечно, можно было обреченно ждать, когда разгонят конструкторское бюро и прикроют сам завод, но Виктор решил заранее побарахтаться, чтоб камнем на дно сразу не пойти. К тому же подвернулся бывший одноклассник Толька Тросов, директор городского рынка. Правда, вскоре из директоров его вытеснили залетные кавказцы-мафиози, но Толька, благополучно унеся ноги целым, не унывал, идеями «генерировал».
Однокашники посидели в дешевом ресторанчике, потолковали за «жисть» и расстались компаньонами зародившейся за рюмкой водки фирмы «Альбатрос».
Решили заняться бартером, как тогда все в России, менять вологодский лес на украинский «цукор». Очереди за сахарным песком у магазинов в северном городе змеились, ожидающе-рассерженные, постоянно: самый ходовой товар. Зато штабель отличного елового бруса раздобыть не составило труда – Толька Тросов расстарался. Сопровождать нагруженный лесом «Камаз» предстояло Виктору, Тросов остался дома для «общего» руководства операцией.
Виктор взял с собой в дорогу Аньку: куда ж без секретарши? Спокойнее во всех отношениях…
На границе их ждал перекупщик-армянин. Товарообмен состоялся успешно: хмурые работяги выгрузили брус, взамен закинули кули с сахаром. Но на обратном пути прицепились то ли таможенники, то ли бандюги. Водитель «Камаза», мужик бывалый, свернул на развилке на неприметную дорогу, а Виктору на своем «москвиченке» пришлось выполнять отвлекающий маневр – что есть мочи удирать от погони по «большаку».
Анька, скрючась на сидении, прижимала лицо к коленям и скулила, будто собачонка, от страха – из мчавшегося по пятам фургона «незалежников» стали постреливать, прежде хоть только сигналили и орали по-хохлацки что-то в «матюкальник». И вдруг отстали: то ли машина у них забарахлила, то ли уразумели, что «куш» упустили и проку гнаться сломя голову за нищими «москалями» мало.
Виктор съехал с трассы в перелесок затаиться и перевести дух. Жадно, взахлеб, они с Анькой целовались. И остаток ночи провели в жарких объятиях на откинутых сиденьях: Анька с того часа «понесла»…

Теперь о той давней погоне, когда поняли, что любят друг друга, вспоминали редко, обычно в день рождения дочки.
Фирма «Альбатрос» процветала; хозяева построили новый особняк напротив отреставрированного храма; по утрам Аньку с дочкой будил веселый перезвон колоколов.
Анька иногда заходила в храм. Выстоять долгую малопонятную службу у нее не хватало терпения; ей больше нравилось, когда здесь было тихо, малолюдно, полумрак. Перед образами теплились, потрескивая, редкие свечки. Анька стояла, сложив руки на груди, перед иконой Богородицы, не зная слов молитвы, просила простыми, идущими от сердца, словами счастья, здоровья. Выходя из храма, какой-нибудь приглянувшейся нищенке на паперти она совала крупную купюру, попутно умиляясь растерянности бабушки, готовой от нежданной радости головой Аньке в ноги сунуться.
Выходил на балкон дома посмотреть на крестный ход вокруг храма в Пасхальную полночь и Виктор. Жаль, зазвать его зайти в церковь Аньке не удавалось.
- Что я, как чинуши наши, со свечками в обеих руках стоять там, на службе, должен? Так атеист я, а фальшивить не привык. Не знаю, и крещеный ли даже, - отвечал он, поддразнивал жену «овечкой божьей».
Анька все-таки рано или поздно добилась бы своего. Была у нее тайная мечта с Виктором обвенчаться, да вот не сбылась она…
Выпивал Виктор, случалось, в компаниях с нужными людьми, куда брал с собою для пущего престижа и мужского самолюбия юную жену, но всегда держал себя в руках: чтоб ляпнуть лишнее, вгорячах, слово – ни-ни! А тут вдруг появился во дворе дома, пошатываясь, пустился возле крыльца чуть ли не в пляс, всплескивая руками.
- Я – миллионер! Вот мой звездный час!
Орал он громко, чтобы соседи за заборами слышали. Перепуганной Аньке немалого труда стоило затолкать его в квартиру. Еще и Тросов, откуда ни возьмись, увязался следом.
- Мы такие дела закрутим, Тоха! – блажил Виктор. – Такие дела!.. Дочь у меня подрастет и будет в Гарварде учиться! А мы с тобой, женушка, махнем этим летом на Канары!
Он чмокнул поморщившуюся Аньку в щеку.
- Приготовь, пожалуйста, нам с Тохой сауну! Событие надо отметить!
«Куда такие пьяные! Ну, миллионер и что?» – хотела возмутиться Анька, но сдержалась: может, наоборот, поплюхаются в бассейне и благополучно протрезвеют.
«Прислугу» все-таки еще в доме не держали; принимать с почетом особо нужных людей приходилось самой хозяйке и приготовить сауну было для нее делом обычным. Анька включила быстрый подогрев, наполнила бассейн водой и пошла на кухню сообразить насчет закуски: мужики, поди, после встряски оголодают. Виктор с Тросовым за стеной в соседней комнате о чем-то шумно спорили, громко хохотали, потом спустились в подвал.
«Успею, отнесу!» - Анька оставила на столе поднос с закусью и графином легонького винца, поднялась наверх, в детскую. Болела дочка, и с неприязнью ей подумалось про Виктора: тоже нашел время со своим Тохой «гужбанить»! Хотя… пускай порезвится: не каждый день такой повод, когда-то и лишнего «рваного» в кармане не нащупывал.
Посидев еще немного возле уснувшей дочки, Анька собралась уже проведать парильщиков, как за приоткрытой дверью послышалось шлепанье босых ног, и на пороге появился Тросов с голым торсом, обмотанным полотенцем, похожий на дородного римского патриция. Только вид у него был не величественный, а перепуганный.
- Там… там Витя…- вылупив глаза, показывал он пальцем вниз.
Анька не заметила, как сбежала по ступенькам в подвал. Виктор лежал на полу парилки, неловко подвернув под себя руку, и уже не дышал.
- Сидели мы на полке, он как за сердце схватится! Помоги! И вниз свалился… - гундосил позади Аньки Тросов. – Я за тобой побежал…
- «Скорую» вызывай, дурак, трус! – крикнула ему Анька, прижимаясь ухом к голой груди Виктора и тщетно пытаясь расслышать стук сердца.
Тросов делал все, как нарочно, замедленно: влезал в махровый банный халат, вскарабкивался, мотаясь из стороны в сторону, по лестничным ступенькам к выходу, слепо шарился в коридоре, разыскивая телефонный аппарат. А, может, и, правда, нарочно не торопился?..
Анька, сидя в оцепенении на полу, почему-то вспомнила о погибшем тут же рядом, в бассейне, любимце семьи породистом увальне-коте. Любопытная животина сумела незаметно пробраться в сауну, но сорвалась с гладкого кафеля на краю бассейна в воду, побултыхалась и была такова.
- Плохая примета! - ворчала Анька, продраив нутро бассейна хлоркой. - Только в дом заехали жить!
- Да полно! – ухмыльнулся тогда Виктор. – Что вот только для дочки придумать правдоподобное?
Несчастного котяру, завернутого в мешок, Анька отнесла ночью в мусорный контейнер на улице, и дочке сказала, что ушел наш котик с тетенькой-кошкой погулять…
А что сейчас вот дочке выдумаешь и скажешь?!
Аньку, наконец, пробили рыдания, она заревела в голос…

Вслед за тестем, угнавшим «джип» Виктора в то злополучное утро, и другие объявились наследнички. Виктор, как всякий осторожный русский бизнесмен, свои капиталы и приобретения на «пожарный случай» оформлял на родственников и подставных лиц – вот они гурьбой и накинулись. Владельцем фирмы вдруг оказалась сестра Виктора, и с рассвирепевшим компаньоном Тохой Тросовым они едва не расцарапались, аж грозясь нанять друг на друга киллера. Аньку, еще не успевшую оплакать мужа, безжалостно тащили на всякие суды и пересуды.
Каждый день можно было ожидать какой-нибудь очередной пакости; миновали месяц за месяцем, а Анька всегда с прежней опаской и настороженностью отвечала на любой звонок в дверь.
И надо же – вот кого ни ждала! Пришел Васек. За минувшие годы, видать, не спился с круга, посерьезнел, исчезла суетливость в движениях, по голове плешь расползлась. На Аньку он смотрел ласково и с жалостью. Осторожно переступил порог дома – последнего Анькиного «бастиона»: фирму, счета в банке родственники Виктора уже прибрали, оставалось еще разделить дом. Его Анька уже продала и собиралась на днях переехать в небольшую квартиру на городской окраине.
- Я слышал… - начал нерешительно Васек.
- Да… - вздохнула Анька, помолчала и спросила, наверное, только для того, чтобы продолжить разговор.- Хочешь посмотреть, как живу? Как жила…
Она повела притихшего Васька по сумрачным комнатам с занавешенными шторами окнами. Стены там и сям были обклеены фотографиями Виктора. Анька постаралась: сходила в фотостудию, и давние невзрачные фотки превратились в представительные портреты. Пока боль утраты не поутихла, Анька, задумчиво бродя по дому, останавливалась то возле одной, то возле другой фотографии и вслух, как с живым, разговаривала с мужем.
Портреты – интересное дело! – отпугивали напрочь потенциальных Анькиных женихов. Еще вовсю влачилась тяжба с родственниками Виктора и, чтобы не остаться голой, Аньке пришлось нанять известного пронырливого адвоката, а уже появились охотники подкатиться к богатенькой, по их предположениям, вдове. Отчаявшись заманить Аньку в ресторан, они назойливо набивались в гости, и сникали безнадежно, еще минуту назад хорохористые петухи, в гостиной, обвешенной портретами Виктора.
Один Толька Тросов не стушевался, после рюмки-другой коньяка полез Аньку лапать:
- Я ради тебя твою сестру оставлю!
- Точно? – спросила, отпихиваясь от него, Анька. – Я вот ей позвоню!
- Не надо! – замахал руками Толька и задал деру.
Сейчас Анька чуть насмешливо и с любопытством поглядывала на Васька: как-то он себя поведет?
Васек явно обретался не в своей тарелке, за столом, проглотив через силу стаканчик водочки, выдавил, ежась:
- Неуютно у тебя! Холодно! И этот, вон, еще, как сыч! Будто все время с нами! – с нескрываемыми ревнивыми нотками в голосе, кивнул он на портрет Виктора.
Посидел еще немного, помолчал, попросил Аньку показать дочку. Был «тихий час», но Анька поднялась в детскую, привела заспанную девочку.
- На отца очень похожа! – вздохнул Васек и засобирался.
В прихожей его словно прорвало, разговорился:
- Я тебя ждал обратно домой все эти годы! Каждый день! И сейчас жду. Приходите с дочкой или я…
- Не надо, Вася! – прервала его Анька. – Я ведь теперь другая, не та, папкина любимица! Прости…
Разгорячась, Васек не унимался:
- Это все он! – ткнул пальцем в фотку Виктора в прихожей. – Сам «там» мучится и тебе здесь спокойно и счастливо жить не дает, с того света ко всякому ревнует!.. Но я знаю, как от этого можно избавиться!
Васек загадочно понизил голос, вознял палец, и Анька, грешным делом, подумала, что с бывшим муженьком не все в порядке, хотя вроде бы и не перепил он.
- Я от бабки слышал… Если внутри заброшенной кладбищенской церкви напротив алтаря поставить две зажженные свечи, постоять, подождать, пока они сгорят, и все – отстанет «он» от тебя, и ты по нему сохнуть больше не будешь. Ты молодая, жизнь еще наладишь…
- Пока, Васек! Заходи как-нибудь! – Анька закрыла за гостем дверь.
« Ой! Не сказала ему новый адрес! – опомнилась. – Ничего, сам найдет, если надо».

Вскоре Анька уже жила в небольшой уютной квартирке, устроилась работать оператором в информагентство . Поначалу было тяжеловато, забыла уж, когда по найму работала, но ничего, постепенно втянулась в череду длинных однообразных дней, только так разгребала ворохи всяких писем.
Закручивалось у нее и с парочку мимолетных «романов», но со скорым концом: то ли Анька быстро разочаровывалась в избранниках, то ли сама она оказывалась для них случайным приключением.
Шеф, владелец информагентства, представительный мужчина, вдовец, чем-то неуловимо похожий на Виктора, стал оказывать Аньке знаки внимания. То никогда не интересовался особо своими работниками, а теперь заглядывал в контору к Аньке чуть ли не каждый божий день да и еще и с букетом цветов.
Однажды он внезапно куда-то надолго пропал; Анька забеспокоилась, засуетилась, не отрывалась от мобильника, названивая знакомым и, как бы между прочим, интересуясь судьбой шефа.
И о том давнем совете Васька вспомнила…
Старая подруга пошла за Анькой беспрекословно: привыкла уж с юности не удивляться ее «выкрутасам».
- Ой, баба-дура!.. – подходя к полуразрушенной часовне на краю старого городского кладбища, бормотала, словно оправдываясь, Анька. – Ну, как дети мы! А если кто увидит?!
Подруга осталась у ограды стоять «на стреме», а Анька боязливо через пролом в стене пробралась в храм. Там было сумрачно, лишь в узкие пустые проемы окон под сводом лился свет, выхватывая остатки осыпавшихся фресок на голых кирпичных стенах. Геройски преодолев на своих «шпильках» кучи мусора на полу, Анька оказалась напротив алтаря, достала приготовленные накануне две свечи и зажгла их.
Язычки пламени робко, грозясь погаснуть, трепетали на сквозняке, а Анька, глядя на них, шептала:
- Витя, любимый…Оставь меня!
Что поделаешь, если сказка давно кончилась.

 


Вологда

 

"Наша улица” №142 (9) сентябрь 2011


Он замолчал и больше не проронил ни слова до самой деревни

Вторник, 27 Сентября 2011 г. 11:17 + в цитатник

Геннадий Трохин родился 19 февраля 1943 года в Новокузнецке. Окончил строительный факультет Сибирского металлургического института. После института два года служил офицером в армии. Работал на стройках, в проектных институтах. Занимал должности начальника техотдела треста, главного специалиста института. Публиковаться начал в 1994 году. Печатался в еженедельнике «Литературная Россия», в журналах: «Слово», «Природа и человек. Свет», «Чудеса и приключения», «Рыболов», «Сибирские огни», «Огни Кузбасса», «День и ночь». Участник сборника прозы «Родительский дом» («Литературная Россия», Москва, 2002).

 

Геннадий Трохин

ПО ДОРОГЕ НА ДАЧУ В НИЖНИЕ КИНЕРКИ

рассказ

 

Осень... Последние дачные денёчки. Мы с женой решили навестить ее родителей в деревне Нижние Кинерки – благо по выходным туда еще ходил заводской автобус.
Народ набился в автобус в основном «безлошадный»: рабочий люд, пенсионеры с женами, детьми и внуками, отбывающие в субботу на свои дачные участки. Настроение у людей праздничное, расслабленное, как будто позади не было тяжелой, трудовой недели, а впереди не маячила работа на своих шести сотках. По салону несется оживленная перекличка: «Нин!.. Зин!.. Жора... Степа» вперемежку с незлой перебранкой и смехом. Люди уса-живаются в свои кресла, кроме тех, кто стоит в проходе, – сидений, как все-гда на пригородных рейсах, на всех не хватило. Мне посчастливилось отвое-вать два места возле входной двери. Правда, жена не любит сидеть спиной к ходу движения, а что до меня, то мне было абсолютно «до лампочки». В 8 часов началось движение. К этому времени я уже окончательно пришел в се-бя после штурма автобуса и, не торопясь, приступил к визуальному обследо-ванию салона и его обитателей.
Впереди, лицом ко мне, восседала пожилая пара с двумя вместитель-ными сумками на коленях. Он – какой-то профсоюзный деятель из завкома, по тому, как почтительно обращались к нему водитель и некоторые пассажи-ры, заключил я. К тому же он по-хозяйски сгрёб деньги с «бардачка» у води-теля и, пересчитав, сунул их в карман своего пиджака. Все звали его Борис Ефимович. У него было ничем не примечательное лицо с серыми, навыкате, глазами и гладко выбритыми, слегка обвисшими, щеками. Прекрасно отутю-женные чёрные брюки с безупречно симметричными стрелками указывали на аккуратность их владельца, голубая рубашка была завёрнута на воротник клетчатого пиджака – так уж никто, по-моему, и не носит сейчас. Жена его, молодящая особа в ярком, с оранжевыми кругами, платье и со значительным выражением на рыхлом, белом, лице, смотрела на всех поверх голов, как бы подчеркивая этим совершенно случайное своё присутствие здесь. Но вскоре от дальнейших моих наблюдений меня начали отвлекать разговоры, которы-ми постепенно стал наполняться наш автобус. Я невольно прислушался...
Где-то на задних сидениях занудливый, как пила, женский голос минут пять уже перепиливал косточки своей невестки:
– Клавочка, и я ей об этом же говорю: до именин ли сегодня, когда зар-плату месяцами... чх-хи! А она, представляешь? О, Господи, где ж это я пой-мала? Чх-хи! Мужчина с бритым чере... – взвизгнула вдруг на кого-то «пи-ла», – простите, головой, прикройте, пожалуйста, окно – дети же. Да, да, да, вам говорю! А вы фуражку наденьте, если вам про чере... чх-хи! Как это не ваше дело? Вы не в лагере! – снова на высокой ноте завизжала «пила» и вне-запно смолкла, словно напоролась на крепкий сук. Позади кто-то сильно хря-стнул стеклом окна. Тишина, набрякнувшая, как грозовая туча, зависла над головами.
– Клава, а неряха, я тебе скажу... – минуты через две снова зашуршало сзади.
Сбоку от прохода сиплый, пропойного тембра, голос прокрякал:
– Кхр... Василий Иванович, ты говоришь: по участкам шарятся? Вон у Атуринского зятя в Ашмарино, кхр... двери с окнами уволокли, половину по-ла, кхр... Да что там! Баню по брёвнышку...
– О-ё-ёй!.. Пресвятая Богородица, – откуда-то из середины автобуса за-давленно ойкнул старушечий голос, – до чего народ довели. Да разве раньше так тащили? И этим бесстыжим... Как их? Ещё хватает совести по телевизору врать-то: как хорошо у нас, всё по плану идёт. Хоть ссы в глаза, им всё божья роса!
Сидящий справа от меня бородатый лысоватый мужчина в выцветшей штормовке с раздражением вдруг бросил:
– А вы чего хотите, бабушка, когда в правительстве кто у нас? – и он стал загибать пальцы на левой руке, называя при этом фамилии и должности; и делал он это с таким выражением на лице, словно вколачивал в доски гвоз-ди. – Посмотрите-ка, русских-то там «кот наплакал»... А в Израиле, возьмите, где вы там хоть про одного русского слышали в их правительстве? То-то же. Да хоть в той же Грузии или Армении. Поэтому и наплевать им на нас, толь-ко бы свои карманы набить и смыться куда подальше. На Багамы, к примеру. Обобрали страну до нитки. Эх!
Дремавший рядом с бородатым мужчиной загорелый, крепкий на вид старик при последних словах его заворочался и открыл глаза.
– Евреи виноваты... – с непонятной интонацией в голосе произнёс он. – Ну-ну...
– Ч-что ж это п-получается? – вдруг неожиданно стал заикаться завко-мовец (полная супруга его из-за плеча мужа с осуждением посмотрела на бо-родатого в штормовке). – Ч-чуть ч-что, евреи... К-кругом одни е-евреи в-виноваты. К-как б-будто на них б-белый свет к-клином сошёлся!
– Да ты не нервничай, Борис Ефимович, – уже окончательно пришёл в себя сосед бородатого и снисходительно посмотрел на выгоревшую штор-мовку. – Товарищ Корякин не про всех евреев говорит, а про отдельные лич-ности. Верно?
Его совсем-совсем светлые, как осеннее небушко, глаза излучали такую непоколебимую убеждённость, что бородатый с готовностью кивнул головой в знак согласия.
– Евреи?.. – снова откуда-то из середины ойкнул старушечий голос. – С телевизора-то что – тоже? Вот и думай: чего это они сзади-то такие справ-ные? Как моя соседка, Вера Семёновна. Ёй, до чего довели. Ёй-ёй!
– Бабушка, да садись уж на моё место, – раздался молодой и тоже рас-строенный голос.
– Ой, милая, спасибо тебе и деткам твоим здоровья на этом свете. Ой, надо же...
– Бабушка, ты мне своими мешками все ноги отдавила.
– А ты, милая, не расшаперивай их. Не с ухажёром сидишь.
– Ну, бабуся, с вами не соскучишься! – с досадой прозвенел всё тот же молодой голос.
Меня так и захлестнула эта людская разноголосица, что я на какое-то время выпустил из внимания своих соседей: пожилую пару напротив меня, бородатого мужчину в выцветшей штормовке, его соседа – загорелого, креп-кого на вид старика. Но энергичный толчок локтем в бок заставил меня вновь сосредоточиться. Жена, молча, показала глазами в сторону прохода. А там, видимо, не так давно завёлся тот немудрящий, но откровенный разговор, ко-торый бывает только в дороге и только между давно знакомыми людьми – скрывать, мол, нечего и не от кого: столько лет вместе. Говорил сосед боро-датого в штормовке. Его негромкий, но раскатистый басок, казалось, прони-кал во все уголки автобуса, и люди умолкали, вслушиваясь в неторопливо льющуюся, обстоятельную речь. Одно я только пожалел, что пропустил на-чало этого необыкновенного разговора. Не просто же так он начался?..
... – На фронте я в звании старшины командовал взводом. Службу ещё до войны начал – стариком считался, может, поэтому солдаты и слушались меня. Но вот однажды прибыло в полк пополнение. Пятерых определили ко мне. Столько лет с тех пор прошло, а я всё думаю: а если бы не попали они тогда в мой взвод? Наверное, по-другому бы всё было? И совесть бы спокой-нее была?
Он с надеждой смотрел некоторое время на бородатого в штормовке, вероятно, ждал от того разъяснений своим сомнениям. Но так и не дождался.
– Четверо были обыкновенные на вид ребята, – снова начал он своим хрипловатым баском, – а вот пятый... Всякой национальности у меня во взво-де были; верите, даже телеут один был – никто про них тогда и не слышал ничего. А тут... – Он с какой-то непонятной для меня хитринкой в глазах по-смотрел в сторону завкомовского работника. – Одним словом, появился у меня во взводе рядовой Абрам Нахинсон – маленький, молчаливый еврей. А у меня к тому времени сложилось определённое о них мнение, что все они – головастые, кучерявые и чернявые к тому же, и обязательно в очках, ещё... высокие. Где бы я с ними общался? Сам-то я – кузедеевский, из деревни до войны ни на шаг.
Вот, думаю, и еврей тебе: голова кверху тыквочкой, шея тонкая, кады-кастая, уши большие и торчат, как два сухофрукта. А носяра... но не такой, как у кавказцев, а бурбулькой, и губы, как у нецелованной девицы, пухлые, особенно нижняя. Что меня в нём поразило, так это – глаза: голубые-голубые! И ещё волосы. Когда немного отросли, рыжими оказались. Еврей – и рыжий! Чудно...
Всё внимание в нашем закутке полностью переключилось на бывшего старшину. У завкомовского работника даже щёки порозовели. От чего бы?
– А картавил, – с улыбкой рассказывал дальше старик, – как дитё ма-лое. А народец-то у нас – сами знаете, какой, – ушлый. Если ты отличаешься чем-то других, да ещё умней, затюкают, как пить дать. А он ещё и скромня-гой оказался, каких только поискать.
Из последнего пополнения трое уголовниками оказались. Из лагеря их сразу на фронт. Такой дурной народ, я вам скажу... Кто слабее их, шестерить принуждали. Сложно мне с ними было. Ох, и сложно! Но я эти лагерные привычки быстро... – Он показал свой крепкий, как гирька, кулак. – Парень я уже тёртый был, двоим морды так начистил, что остерегаться стали.
А мне, верите, приглянулся Абрам, особенно когда узнал, что он доб-ровольцем ушёл с четвёртого курса института. А ведь мог остаться, мог: отец-то у него – профессор. Интересно мне с ним было – парень-то я не шиб-ко грамотный, за плечами семилетка и всё. А тут - мать честная! – живая книга. За три месяца, что он у меня пробыл, всю историю России с ним про-шли – полный курс профессора Соловьёва, начиная с древнейших времён. Так-то вот! До фронта он учился в историко-архивном институте, да не до-учился... От него я узнал, что при Петре первом население России сократи-лось почти втрое. Во все времена правители у нас не считали свой народ за людей.
...– Как воевал? – рассеянно переспросил он бородатого.– Наравне со всеми лямку тянул. Делал только всё осознанно, аккуратно. Если команда окопаться, окоп выроет в полный рост, нишу для гранат, как положено, даже уступчик, чтобы сидеть, сделает. А другой сачканёт, потом первого же его в бою и... Грех на душу брать не буду, путёвый был солдат, послушный. Толь-ко бы побойчее ему надо быть. Это уже потом, спустя много лет, понял я: интеллигентом он был, настоящим. Таких людей, как он, я и не встречал больше в своей жизни.
А те, трое, хамоватые были ребята, чуть что: жид, жид! Сначала за гла-за, а потом... Оттого-то и льнул он ко мне, наверное.
Помню, приказали одну высотку захватить, а я взвод не могу в атаку поднять. Встаю, а у самого поджилки трясутся: «Пойдут или не пойдут?» Трибуналом попахивало. Слышу: сопит кто-то рядом и жмётся, жмётся ко мне плечом – сам маленький, пилотка на ушах. Вначале не признал его. Ну а уж когда он благим матом «ура» заорал, признал: Абрам! Так вместе и побе-жали на немецкие траншеи, а за нами наш взвод. А стрелял как, язви его в душу! Ворошиловский стрелок! Это-то и погубило его, а руку, считайте, я приложил. Я!..
Захотел из этой троицы один к немцам перебежать – дела у нас тогда хреновые были. Не знаю только: те двое в курсе дела были или нет? Затишье в тот день вышло. Иду по траншее, подхожу к этим... «Где третий?» – спра-шиваю. «Да по нужде, наверное», – а сами морды воротят в сторону. Что-то неладное подсказало мне сердце. По траншее передаю команду: «Где такой-то солдат?» Никто не знает. А Абрам, замечаю, знаки мне какие-то подаёт – неподалеку он был, в охранении. «Товагищ стагшина, – шепчет он мне, – та-кой-то утгом искал белую тгяпицу. Думаю...» И показывает глазами в сторо-ну немецких траншей. «Правильно думаете, рядовой Нахинсон, – подбадри-ваю его. – Чтоб в оба глаза у меня глядел и не прозевал!» А сам отошёл в сторону и матерюсь на чём свет: строго у нас насчёт дезертиров было, запро-сто и погореть можно было. Слышу, опять зовёт. «Вот он!» – и показывает рукавицей в белый свет куда-то. «Ну и глазастый!» – удивился я. Кое-как вы-смотрел того говнюка: задница кверху и, как танк, прёт к ним. «Сможешь?» – спрашиваю. А он мне, мол, далековато и всё такое... Чую, не лежит у него душа своего-то... Тогда провёл с ним короткое политзанятие, приближённое к боевой обстановке, припомнил всё: и сожжённые города, и бабушку Сару, что во Львове осталась, – жива ли?
Долго он целился – я уже потерял того из виду. Но лишь он припод-нялся со своим флагом в руке, тут Абрам его... первым выстрелом и уложил. Как медведя. Вроде бы и не в землянке мы, не у печки, а с него пот в три ру-чья. С чего бы? Ничего я не мог понять тогда своей головушкой чугунной. Это сейчас: Чечня, Афганистан, уже и генерала Власова пытаются реабили-тировать. А тогда... – он задумался, что-то разглядывая за окном, словно в самом себе пытался найти оправдание своим тогдашним поступкам.
– Перед боем вызвали меня вместе с другими командирами взводов в штаб батальона. А за себя оставить некого – один молодняк, а те, которые обстрелянными были, полегли все. Оставил одного, из запасного полка к нам прибыл. Думал... Эх! Надо было кого-нибудь другого...
Одним словом, натюрились мои в моё отсутствие – те двое мыло в де-ревне на самогонку выменяли, а Абрам-то мой непьющим был. Ну и в охра-нение его часовым откомандировали: одну смену, потом другую. А на улице мороз, за тридцать. А он, сердешный, как мне потом рассказали, захворал ещё... В третью смену и замёрз. Это он за себя и за тех, двоих... Загубили парня, да какого! Профессором бы мог стать – прославил бы свою историче-скую науку. Мстили они: у уголовников за своего тоже, как у мусульман, месть кровная. Всю ночь они долбили землю под последний окоп его. Так и похоронили парня с открытыми глазами – веки к глазам примёрзли.
– А что родным сообщили? – нетерпеливо прервал затянувшееся мол-чание бородатый.
– Что сообщили? – словно откуда-то издалека, донёсся голос бывшего старшины. – Как положено: погиб смертью храбрых. Про медаль написали.
...Интересуетесь, что с теми, двоими, было? А ничего. Не стал я подни-мать шума: впереди такие бои предстояли... «Если Бог есть, то покарает этих сукиных детей!» – так посчитал я. И как в воду глядел: злую смерть оба при-няли. Одного танком по земле размазало – ленился он окопы, как положено, рыть, а другому ноги оторвало до самых... Если и живой остался, не позави-дуешь.
Собирался я после войны заехать к его родителям в Москву. Хотел всё рассказать им. А потом подумал: зачем? Всё равно убили бы: не так, так в бою. Взвод-то мой весь до одного полёг под Тулой. А я вот по ранению – по-тому и живой. Не могу себе простить, что не уберёг его. Мне надо было там вместо него остаться. Моя это вина. Моя!..
Он замолчал и больше не проронил ни слова до самой деревни.
В автобусе воцарилась та, удивительная, хрупкая, тишина, которая свя-зывает людей вместе, как невидимой нитью, заставляя каждого заглянуть в самые потаённые уголки своей души и, быть может, задуматься и ужаснуть-ся, а то и пожалеть... Я посмотрел на пожилую пару. Она сидела с красным носом и поминутно хлюпала в розовый платочек. А он... словно окаменев, смотрел на меня, и, казалось, ничегошеньки не видел. Автобус так и въехал молча в деревню, когда вдруг выстрелом прозвучала объявленная водителем остановка: «Памятник!»
В сутолоке устремившихся к выходу людей я потерял из виду своих попутчиков.
– С-софочка, – вдруг донеслось до меня сзади, – ты д-давай обе сумки и н-не выдумывай д-даже.
– Боренька, ты забыл об инфаркте. Забыл? Вот-вот, так-то будет лучше.
Потом я их увидел уже вместе с загорелым стариком. Бывший старши-на, основательный и крепкий, как старое, сухое дерево, подхватил из рук зав-комовца сумку, и они, втроём, не спеша, направились к бетонному мосту, что через речку Кинерку. По тому, как старательно, чуть в сторону, выбрасывал старик правую ногу, я заключил, что у него протез...


Новокузнецк.

 

 

“Наша улица” №142 (9) сентябрь 2011


Почтальон Печкин, оказывается, всю жизнь мечтал о велосипеде...

Понедельник, 26 Сентября 2011 г. 09:43 + в цитатник

На снимке: Юрий Кувалдин и Владимир Бондаренко у подъезда ЦДЛ перед началом вечера газеты "День литературы", 2002.

Владимир Григорьевич Бондаренко родился 16 февраля 1946 года в Петрозаводске. Окончил Литературный институт им. М. Горького. Работал в “Литературной России”, “Октябре”, “Современной драматургии”, был завлитом в Малом театре и в МХАТе им. М.Горького. Автор многих книг и статей в периодике. Главный редактор газеты “День литературы”.

 

Владимир Бондаренко

СЛУЧАЙ УСПЕНСКОГО

 

Успенский Эдуард Николаевич, поэт, детский прозаик, драматург, сценарист, родился 22 декабря 1937 года в Егорьевске Московской области в семье служащих. Еще в школе, учась в старших классах, был назначен вожатым к малышне. С тех пор прирос к этой малышне на всю жизнь. Всегда был заводилой, организатором, вожаком. Поступил учиться в Московский авиационный институт, где больше времени не ракетостроение изучал, а организовывал капустники и КВН. Писал юморески, шуточные стихи. Три года проработал в конструкторском бюро, затем ушел в литературу. Публикации его детских стихов шли туго, чаще печатались рассказики в разделе юмора и сатиры, но просто юмористом Успенскому быть не хотелось. К счастью, его детскими произведениями заинтересовались мультипликаторы, они и сделали знаменитыми Чебурашку и крокодила Гену, простоквашинцев и пластилиновую ворону. Успенский - один из организаторов и авторов “Радионяни”, “АБВГДейки” и других популярнейших детских радиопередач. Писал пьесы для кукольных театров. Долгое время мечтал о создании своего детского журнала, но никогда властями поддержан не был. Не сумел создать свой журнал и в годы перестройки...

Как правило, живет в Подмосковье, сначала был дом на Клязьме, под Пушкином, сейчас дом под Рузой, вдали от московской суеты. В доме всегда много животных. Женат. Есть дочь.

Активно пишет и сейчас, ведет телепередачу “В нашу гавань заходили корабли”, это все профессионально, но уже есть элемент самоповтора и в книгах, и в сценариях.

 

 

Эпиграф

 

Рыжий

 

Если мальчик конопат,

Разве мальчик виноват,

Что родился рыжим, конопатым?

Но, однако, с малых лет

Пареньку прохода нет,

И кричат ехидные ребята:

 

- Рыжий! Рыжий! Конопатый!

Убил дедушку лопатой!

А он дедушку не бил,

А он дедушку любил.

 

Вот он к деду. Ну а дед

Говорит ему в ответ:

У меня ведь тоже конопушки!

Если выйду я во двор,

Самому мне до сих пор

Все кричат ехидные старушки:

 

“Рыжий! Рыжий! Конопатый!

Убил дедушку лопатой!”

А я дедушку не бил,

А я дедушку любил!

 

В небе солнышко горит

И мальчишке говорит:

Я ведь тоже рыжим уродилось!

Я ведь, если захочу,

Всех подряд раззолочу.

Ну-ка посмотри, что получилось!

 

Рыжий папа! Рыжий дед!

Рыжим стал весь белый свет!

Рыжий! Рыжий! Конопатый!

Убил дедушку лопатой!..

А если каждый конопат,

Где на всех набрать лопат?!

 

Эдуард Успенский

 

 

Случай Эдуарда Успенского - сложный случай, что и говорить. Полный лишений и “выгоняний”, как у кота Матроскина. Успенского любят дети и всегда недолюбливают начальники. Долгое время сам Успенский считал, что эта нелюбовь из-за советской власти, и потому в годы перестройки охотно поругивал ее. Потом, с ее падением,  заметил, что лишений и “выгоняний” не уменьшилось, и начальники, совсем другие начальники, по-прежнему, а может быть, по-новому, недолюбливают его. Вдруг неожиданно для себя, Эдуард Успенский, считавший себя завзятым западником, окунувшись с головой в этот самый запад, стал подвергать критике многое, пришедшее в Россию из так называемого цивилизованного мира.

Скажите, кто такое мог бы написать: “То, что происходит сегодня на нашем телевидении, иначе как преступлением не назовешь. По любому каналу в любое время идут кинодетективы худшего сорта с невероятным количеством убийств... Никто с экрана телевидения не проповедует, не рассказывает ребятам об интеллигентности, аристократизме духа, благородстве героев русской истории...” Наверное, Василий Белов? Неужели, Эдуард Успенский?

Кто мог бы заявить: “Необходимо повернуть детей лицом к книге, к библиотеке. Уйдут привычка и желание читать - потери будут невосполнимы. Все то, что дают книги Тургенева, Писемского, Достоевского, Лескова, Чехова, Толстого, не заменит никакой экран или компьютер... Без книги человек становится духовным инвалидом...” Скорее всего, так мог бы сказать Валентин Распутин? Неужели опять Эдуард Успенский?

И разве не из “Нашего современника” взяты такие свежие недавние цитаты:

“Выбивается самое главное, что есть в русской системе ценностей, - ... коллективное мышление... У русского человека много совестей: своя собственная, семейная, клана... Время от времени - по обстоятельствам - включается та или иная совесть. А нас толкают в объятия закоренелого индивидуализма: “Я - сам по себе! Плевать мне на друзей!..”

И еще: меня и моих товарищей безумно бесит засилие американских комиксов, всяких сникерсов... Такое ощущение, будто кто-то нарочно их насаждает... Не может весь этот поток идти неуправляемым! Если бы речь шла только о коммерции, то обратились бы к нашим русским персонажам. У нас такой фольклор, такие сказки - и вдруг это искусственное насаждение американских персонажей! Они идут танками. Остается надеяться только на то, что русский народ всегда отторгал все, что ему навязывали. На волне этого отторжения и нужно сейчас пропагандировать наших русских сказочных героев?! Оказывается, эти вполне “нашсовременниковые” цитаты взяты из недавних высказываний веселого сказочника Эдуарда Успенского... Что же с ним произошло? Как иногда полезно интеллигенту окунуться с головой в мир западных ценностей, чтобы понять, не все там так хорошо, как мечталось на кухнях советского времени? И куда-то уходит интеллигентское прозападническое мнение, что все плохое - у нас, а все хорошее - там, за океаном... “На Западе чувствую себя рыбой, вытащенной из воды”, - отвечает Успенский сегодня на предложение переехать в США, где ему даже подыскали в Бостоне дешевую квартиру.

Непривычное высказывание. А куда отнести утверждение, что сегодня молодым писателям намного труднее, чем в советский период, несмотря на то, что в те времена детской литературой управляли Сергей Михалков и Анатолий Алексин? Не забудем и про постоянную защиту консервативных семейных ценностей, семейной морали, нравственности. Вполне можно было бы с такими взглядами Эдуарда Успенского назначить министром по делам семьи, тем более в нынешние времена демографических проблем. И назовут его бывшие друзья охранителем. Оказывается, Эдуард Успенский любит юмор, иронию, игру, но не во вред добру, не во вред детству. Он и себя сегодня считает этаким “сельскохозяйственным крестьянином”, налаживающим жизнь снизу. И призывает всех других, наперекор любым разрушениям и катастрофам, бушующим наверху, налаживать жизнь снизу. Почти что Солженицынская система земского самоуправления, спасающая страну от губительных верхушечных реформ и революций. Впрочем, и к Александру Исаевичу тоже, неожиданно для меня, Эдуард Успенский относится с почтением и уважением. “С экранов телевизоров убран Александр Исаевич Солженицын. Каждая его крохотная проповедь была готовой программой действия для здравомыслящего правительства. Очевидно, здравомыслие нашему правительству не нужно”. С этих позиций понятно и желание Эдуарда Успенского в противовес американской передаче для детей “Улица Сезам” разработать на телевидении именно “русскую детскую программу”.

Не тут-то было. По-прежнему, как и его любимые герои Чебурашка и крокодил Гена, кот Матроскин и дядя Федор - писатель не находит понимания у нынешних взрослых начальников. А куда девать неукротимую энергию веселого выдумщика? По своей кипучей энергетике, заряженности на постоянное дело, на проекты и национальные концепции два столь разных выпускника Московского авиационного института, два инженера-ракетчика, два одногодка - Александр Проханов и Эдуард Успенский - удивительно схожи, хотя и недолюбливают друг друга. Помню, пришли оба ко мне домой на день рождения на станцию Правда, и весь вечер комната искрилась от их спора, их выдумок, их шуток. Жаль, что они не почувствовали близость друг к другу. Жаль, что позже, в годы перестройки, они еще дальше разошлись и теперь вряд ли когда-нибудь соберутся вместе, какие бы одинаковые взгляды на семью, на  страну, на телевизионную политику они порой ни демонстрировали. Догадайтесь, кто из них сказал: “Что касается телевидения, у меня такое ощущение, что в руководстве его засели агенты ЦРУ худшего сорта худших времен. Они делают все, чтобы уничтожить мораль и совесть в стране, и власти их поощряют...”? Эти слова принадлежат все тому же Эдуарду Успенскому.

Я давно уже не видел Эдуарда, жизнь развела нас с неизбежностью в первые годы перестройки. Но лет двадцать, где-то с середины семидесятых годов, мы были очень дружны, часто бывали друг у друга, мой сын участвовал в самых разных затеях Успенского, не один раз Эдуард оказывал мне поддержку в трудные минуты, я писал о нем, брал интервью, публиковал его статьи. Даже как-то, когда его “начальники детской литературы” загнали в угол, перекрыли все возможности печататься, уговорил его поехать со мной в Петрозаводск, где и была опубликована в местной печати его новая повесть “Клоун Иван Бултых”, практически без цензурных изъятий. Там же организовали большую передачу на местном телевидении. Кстати, и я сам таким образом спасался в годы застоя, когда меня отлучили было после разгромной статьи в “Правде” от центральных журналов. То “Дон” опубликует статью против секретарской литературы, то “Север” на свою беду напечатает статью, признанную в Москве вредной. То “Подъем” даст мой манифест “сорокалетних”, а там и “Сибирские огни” подхватят. Вот так и спасались провинцией. А уж в свой любимый “Север” я приносил и “Предтечу” Владимира Маканина, и “Ноздрюху” Анатолия Курчаткина, и непроходимые рассказы Анатолия Кима. Вот так и Эдуард Успенский после перепечатки его повести в “Пуналиппу”, финноязычном журнале, печатающемся в Карелии, вышел на финские литературные круги и с той поры стал самым популярным русским писателем в Финляндии. Дружбе нашей не мешала и некая условная принадлежность к разным литературным течениям, у него дома я встречал Григория Остера и Юрия Коваля, у меня дома он видел Владимира Личутина и Валентина Устинова, был у нас и общий друг - недавно трагически погибший Сергей Иванов, тоже прекрасный детский писатель. В те семидесятые годы объединяло нас еще и географическое пространство, общий для нас троих Пушкинский район. Эдуард жил на станции Клязьма, Сергей Иванов - на Заветах Ильича, а я на станции Правда. При случае и пешком можно было дойти друг до друга. Сергей Иванов преодолевал эти расстояния на велосипеде, увы, так и погиб на велосипеде, попав под встречную электричку... А я обычно заезжал к Успенскому, возвращаясь с работы, из журнала “Октябрь”, а затем из “Современной драматургии”. Эдуард до Москвы был неохоч, по вечерам обычно сидел дома, вместе с собаками, попугаями и иной живностью, а также женой Леной и дочкой Таней. Часто я и читал одним из первых новые повести Успенского, задолго до появления их в печати. Меня поражало:

Успенский был уже знаменит благодаря своим героям Чебурашке и крокодилу Гене, коту Матроскину и дяде Федору, а книг его на прилавках не было. Его симпатичные герои, прорвавшись на телеэкран, получившие новую жизнь в мультфильмах, дали писателю Успенскому определенную независимость, но в мире литературном за целое десятилетие вышла лишь одна небольшая книжка. Его как талантливого конкурента оттирали ловкие сочинители книжек-однодневок. Это сейчас, проживая за границей, Алексин изображает из себя жертву советской власти, пишет воспоминания, как ему трудно жилось при коммунистах. На самом-то деле, все выглядело иначе и не кто иные, как Анатолий Алексин и Сергей Михалков, препятствовали развитию детской литературы; более того, ни одного молодого имени не появилось за десятки лет их “управления” детской литературой. Тем не менее Успенский никогда не чувствовал себя затравленным человеком. В чем-то ситуация была схожа с ситуацией Владимира Высоцкого: все знали и пели его песни, они звучали по телевизору и на пластинках, но круг Дементьева и Евтушенко делал все, чтобы никаких публикаций в печати песен Высоцкого не было. Так и у Успенского: все дети и их родители прекрасно знали про Чебурашку и кота Матроскина. Но только благодаря мультфильмам. Книг не выходило. Успенский в самые трудные минуты, когда и от телевидения отстраняли, находил новые занятия: брался за пьесы для кукольных театров, создавал “Радионяню” и “Абевегедейку”, писал новогодние представления. И спокойно писал новые книги. “Вниз по волшебной реке” по мотивам русских сказок он писал не спеша, целых три года, как бы реальным текстом отвечая на упреки славянофильских критиков, что у него герои без роду и племени. Я его даже подзадоривал, впрочем, неугомонному Николаю Машовцу, тогдашнему комсомольскому начальнику, и “Вниз по волшебной реке” не пришлась по душе.

Я был не согласен ни с мнением руководства детской литературой, ни с критикой комсомольских секретарей, кстати, подобно Алексину быстро сменивших свои ориентиры после перестройки и первыми заполонивших все комсомольские видеозальчики откровенной порнографией, где бедному Чебурашке и даже старухе Шапокляк со стыда было сгореть можно... Я попробовал ответить на это тотальное молчание в меру своих возможностей и написал большую статью о творчестве Эдуарда Успенского. Предлагал ее всем журналам, и детским, и взрослым. Нигде статья об Успенском не вызывала интереса. В детских журналах от нее отворачивались, боясь проработки со стороны руководителей детской литературы, взрослые журналы ничего знать не хотели о проблемах детской литературы. “Учительская газета” отвергла из-за ее большого объема, будто нельзя было сократить. В “Знамени” Владимир Лакшин мне ее вернул, сказав, что детская литература вне их поля зрения, в “Октябре” то же самое. Лишь отрывок напечатали в “Семье и школе”. Получается, что только сейчас я впервые публикую свои соображения о творчестве Эдуарда Успенского пятнадцатилетней давности. Я не стал ее переписывать, лишь сократил. Впрочем, и в годы перестройки, и в канун шестидесятилетия Успенского в 1997 году я нигде не видел серьезных размышлений о его творчестве. Лишь его ученик Андрей Усачев где-то написал, что Успенский мог бы занять место Маршака, как объединителя детской литературы. “Эдуард Успенский тоже мог бы создать такой (маршаковский - В.Б.) котел, если бы при этом был государственным человеком и у него было бы большое издательство... Когда с ним встречаюсь, то получаю от него бешеный энергетический заряд. Он очень сильный энергетический человек”.

Но такой “энергетический человек” тоже не понадобился, так что зря Успенский отказывался от возможных наград накануне своего юбилея: “Надвигается мое шестидесятилетие. Я очень боюсь, что меня срочно начнут награждать орденами “За услуги” 16-ой или 19-ой степени. Хочу сказать, что от всех наград я откажусь. (Хотя за все шестьдесят лет никто с наградами ко мне и не спешил.)...” Не поспешили и в год юбилея. Такова судьба почти всего поколения. Так же не замечали его друга Юрия Коваля, почти незамеченным ушел в никуда Геннадий Шпаликов, почти не ставят пьес единственного классика драматургии конца XX века Александра Вампилова, даже заслуженным артистом не стал столь популярный в народе Владимир Высоцкий. Впрочем, поколение обочины и не могло претендовать на высокие государственные награды. Хочешь независимости, не надейся на государственное признание, и при Брежневе, и при Ельцине... Даже государственник, болеющий за судьбу России, замечательный писатель, ученик Юрия Трифонова, Александр Проханов не получил ни одной государственной премии. Исключение - Валентин Распутин, но это как раз то исключение, которое подтверждает правило. Став одним из лидеров деревенской прозы, он как бы вошел в другое, более старшее поколение - Абрамова, Белова и Шукшина, стал выразителем их чаяний. Его главные герои всегда старше его самого...

Вернемся к Эдуарду Успенскому. Конечно, очень многое разделило нас за годы перестройки, и не только в политических позициях. Я не приемлю его историческую книгу “Лжедмитрий второй настоящий”. Написанная наспех в демократическом угаре, она воспевает любые западные инициативы. Даже сам Лжедмитрий оказался для Успенского героем для подражания. “Он преобразовывал армию по римскому образцу и собирался создать в Москве университет. Все это было не по нутру тогдашним реакционерам. А такими была заполнена вся Россия. Дмитрий был обречен...” Что тут можно сказать: поспешил, людей насмешил... Уверен, сам писатель, ныне высказывающийся совсем по-другому, не будет хвастаться этой беллетристической поделкой. Но все лучшее, написанное им почти два десятилетия назад, по-прежнему служит добру и свету, вот об этом лучшем и писал я, разбирая пятнадцать лет назад “случай Успенского”...

 

***

Дети всегда играют всерьез. Наблюдая за играми детей, понимаешь, чего им недостает, о чем мечтают. У детских писателей всегда два пути: или идти от мира детства, погружаясь в их планетарное детское сознание, в их поиски гармонии, или идти от представлений взрослых о том, какими должны быть дети, пользуясь гибкостью детского сознания, вводить их в мир должного. И на том и на другом пути есть свои вершины... Мой девятилетний сын Гриша больше всего любит читать книги Эдуарда Успенского. Каких-то писателей он прочтет и забудет, каких-то читает от случая к случаю, а книги Успенского всегда под рукой. Может быть, тому виной мультфильмы, поставленные по произведениям Успенского - “Крокодил Гена и его друзья”, “Каникулы в Простоквашино”? Конечно, его популярность связана с мультфильмами, пластинками, радиопередачами. Но тем интереснее прочитать и книги. Книг-то и нет. Сыну повезло, подарил писатель, а многие дети так и не знают о тех эпизодах из жизни их любимых героев, которые не вошли в мультфильм.

Но чем притягательны детворе его герои? Почему Чебурашка поселился почти в каждом доме?

Как рассказывает Эдуард Успенский, однажды в Одесском порту, о котором он писал сценарий для документального кино, он увидел в ящике с бананами огромного хамелеона. Это запомнилось. Позже, когда стал писать повесть о крокодиле Гене и его друзьях, ему захотелось ввести в повесть какого-нибудь уютного, но незнакомого зверька. То он у писателя вымораживался из айсберга, то это была игрушка, собранная по ошибке из деталей для разных зверушек, в конце концов, вспомнив хамелеона в порту, он поместил своего героя в ящик из-под апельсинов. А имя этому “неизвестному науке зверьку” помогли придумать приятели, звавшие свою дочку Чебурашкой из-за ее неуклюжих падений. Девочка давно уже выросла, а мохнатый непоседа Чебурашка стал любимцем миллионов детей в разных странах мира. Кстати, замечу для любителей именно отечественных приоритетов, Чебурашка чуть ли не первый отечественный герой в стране нашего детства. Все-таки родиной Буратино и Чиполлино, Волшебника Изумрудного города и даже доктора Айболита, и даже Мурзилки остаются далекие страны - Италия, Америка и так далее. Лишь Незнайка и Чебурашка - наши отечественные герои для детворы. Подростки знают еще Тимура и Витю Малеева, героев Крапивина... Тем более удивляет, что пишут о Чебурашке и его авторе очень мало. В этом смысле я был даже рад появлению статьи Николая Машовца “Кто усыновит Чебурашку?” в “Литературной газете”. Любая полемика, любой спор лучше явного замалчивания. Машовец пишет, что любой ребенок “... не будет, видимо, скрывать, что ему все-таки жалко Чебурашку, хотя тот нашел друзей и все, казалось, разрешилось счастливо”. Он прав. Прав он и в объяснении причин жалости: “Драматическая суть характеров главных положительных персонажей - крокодила Гены, Чебурашки и девочки Гали - в их одиночестве. И хотя в мажорном финале торжествует дружба, а Шапокляк кокетливо кается: “Больше не буду”, - успевшие полюбиться герои в одном, и очень существенном, остаются обреченными: у них нет и не будет мам и пап”. Продолжу наблюдение Машовца. Очевидно, где-то живет мама-крокодилиха, ходят на работу родители девочки Гали. Хотя Машовец не заметил, девочка Галя - это кукла. Очевидно, он не читал повести, а писал по мультфильму. Школьники иногда тоже пишут о “Евгении Онегине” по опере, а о “Войне и мире” по американскому кинофильму. Но прав Машовец, родителей нет в повести, их недостает детям. В не менее известной повести “Дядя Федор, пес и кот” родители тоже где-то на втором плане. И тоже остается какое-то ощущение жалости к дяде Федору. Но не Эдуард Успенский придумал эту проблему. Дефицит общения родителей и детей нарастает в самом обществе. Это признает и Машовец: “Сегодня очевиден разрыв между родителями и детьми, и он обнаруживает тенденцию к росту. Это беда”. Это на самом деле, огромнейшая, глобальнейшая беда. Потому и тянутся дети к Чебурашке, что могут сами пожалеть его, восполнить дефицит доброты. Неприкаянные, одинокие дети, часто с прочерком в графе “отец” - что это, злобная выдумка писателя Успенского? Чебурашка в чем-то - это и сам Эдуард Успенский, неуклюжий и находчивый, и тоже сирота.

Ушло время многодетных семей, когда проблемы детского одиночества не существовало. Сейчас два ребенка - это редкость, как правило, один. А родители на работе, у них свой сложный быт. И нет братика или сестренки. Тут поневоле в Простоквашино сбежишь. Ребенок зачастую более одинок, чем его родители. Конечно, такому одинокому ребенку близок Чебурашка, близок дядя Федор и кот Матроскин. Ему ненавистно свое одиночество, и он ищет друзей хотя бы в книгах, в мультиках. “Кто усыновит Чебурашку?” - задается вопросом Машовец. А кто усыновит сотни тысяч детей, у которых родители в бегах? Машовец не хочет понимать правду Чебурашки. А Эдуард Успенский уловил проблему и показал героя, адекватного детворе. Чебурашка - это обобщение неприкаянности и одиночества нынешних детей. Потому его и полюбили. К тому же он весь нацелен на добрые дела. Сирота - да! Неуклюжий и неприкаянный - да! Но добрый и отзывчивый. Он сам находит друзей, сам выручает собачку. Сам строит Дом дружбы. Он показывает своим читателям: не гордитесь своей неприкаянностью, а преодолевайте ее. Эдуард Успенский не сюсюкает, не подыгрывает читателям, он нагружает на них ответственность. Его герои - уже личности. Они отвечают сами за себя. Дядя Федор и за родителей своих уже отвечать готов. Их старается понять. В ребенке просыпается личность. Разве это плохо? Его герои во всех книгах всегда что-то делают, где-то работают, несут ответственность.

Эдуард Успенский не пишет абстрактные сказки. Он погружается в реальность детского мира. Живет реальными ощущениями детей. Например, в повести “Дядя Федор, пес и кот” нашим простоквашинцам потребовались деньги, они взяли в руки лопаты и быстро вырыли клад. Сказка - да! Но кто из нас в детстве не верил в клады, кто не искал их в полной уверенности, что найдет хоть одно сокровище? Это реальность детских представлений о мире. Дети окружают себя тайной, а разве это не так? Гайдаровский Тимур тоже свои добрые дела окружал тайной.

Эдуард Успенский говорит: “Я принимаю их правила, и мои книги написаны по их законам, я постоянно учусь у маленьких”. Все талантливые детские писатели с изрядной долей затянувшегося детства. В душе у них много детского. Не бывает лишенных “детскости” детских писателей. Даже талантливейшие писатели, волею судьбы лишенные “детскости”, не способны написать для детей. Не по-детски сказанные слова не доходят до ребенка.

Вот это “второе детство” у писателя началось еще в школе, он просто не выходил из детского возраста. Еще в классе восьмом послали Эдуарда Успенского вожатым в четвертый класс. На исправление. Как рассказывает Успенский, четвероклашки его “исправили”, он целыми днями просиживал с ними, придумывая всевозможные занятия. От тех занятий с детворой, от вечной возни с ребятами на даче, где вокруг Успенского всегда собирается табун малышни, пришел он к пониманию своего призвания. Хотя был еще и авиационный институт, работа в художественной самодеятельности, писание юморесок, работа на радио и телевидении. Но, как видно, чему быть, того не миновать... Бывший инженер первого московского приборостроительного завода стал детским писателем.

У каждого в душе звучат порой “колокольчики”. Надо только уметь их услышать. Успенский слушает ребячьи “колокольчики” обязательно в общении с детьми, в каких-то совместных делах. Помню, привел к нему в дом на Клязьму целое октябрятское звено своего сына. Родители вырядили своих детей “на писателя”, а он каждому нашел работу на участке. Эксплуататор работал вместе с эксплуатируемыми, и всем было интересно и весело. Не знаю, что потом говорили родители, но я как бы побывал в творческой мастерской писателя.

Когда у Эдуарда Успенского что-то не ладится в душе, не работается, тогда он старается съездить в детский лагерь. Он и пишет, эксплуатируя детский труд. Вот сейчас написаны новые повести “Пластмассовый дедушка” и “Двадцать пять профессий Маши Филиппенко”, их писатель уже прочитал в школах, наблюдал за реакцией, что нравится, а где ребята скучают. Многое вообще придумывается в диалогах с детьми. Говорит Успенский: “Мне случилось работать библиотекарем в пионерском лагере. И там я сочинял для дошкольников всякие сказки. Как-то на ходу придумалась история про дядю Федора, у которого жили пес и кот... Еще люблю, когда ребята сами участвуют в рождении сказки. Такое иногда услышишь!” Такое веселое соавторство помогает и дальнейшей жизни книги, он, как редко кто, чувствует, что интересно слушателям, отрабатывает все свои книги на детях. “У ребят сейчас сильно развито зрительное восприятие. Сказывается сидение у телевизоров, - говорит Успенский. - Если я, к примеру, рассказываю о леснике, то не пишу о его сапогах или бороде. Пусть работает фантазия”. На развитие детской фантазии работает вся проза Эдуарда Успенского. Он вводит ребят в фантастическую среду и оставляет их там уже после прочтения книги. Фантазия детей начинает работать дальше сама. У Успенского в повести “Гарантийные человечки” в каждой домашней машине живут свои гарантийные маленькие человечки, отвечающие за работу машины. Ребенок не только поверил, но и приблизил к себе мир техники. Повесть кончилась, у меня дома началось продолжение. Сын вырезал из бумаги гарантийных человечков, одного из них я нашел в пишущей машинке, другого в маминой швейной машинке, третьего в холодильнике. Его текст живет репризой, даже пейзаж - тоже через репризный диалог. И потому он не живописец слова, не стилист-наблюдатель, живет глаголом и диалогом, прямым действием. В процессе написания книги он как бы слышит голоса своих героев. И не боится, отвергая написанное, каждый раз начинать заново, с новых героев. Не боится помещать героев в какой-нибудь колющий, режущий, кусающий мир техники, пусть дети привыкают к сложности жизни и смело ищут выход. С другой стороны, герои Успенского всегда гармоничны и положительны. Он не любит показывать зло и считает, что детям писать на эту тему даже вредно. Вот почему он против американских детских ужастиков. В детстве закладывается гармония на всю жизнь. Гармоничен Чебурашка, крокодил Гена, все простоквашинцы, даже почтальон Печкин. Любовью детей, на мой взгляд, никогда не будет пользоваться дисгармоничный герой. Ведь природа в своих созданиях всегда гармонична. И какой бы ни был “неизвестный науке зверь”, если он принадлежит природе, он несет в себе гармоничность, целостность. Недаром и художники, работая над образом Чебурашки, в конце концов, создали гармоничное круглоухое пушистое существо, которое уродцем не назовешь. Еще одной причиной притягательности Чебурашки, несомненно, является его принадлежность к животному миру. У детей сегодня все больше усиливается интерес к природе, к любым зверям. Тянет к тому, чего не видят, чего лишены. Еще наше детство не могло стимулировать такой всеобщий интерес к животным, мы жили вместе с ними, жили в мире животных. Помню в Петрозаводске, тогда еще столице Карело-Финской ССР, водили по утрам и вечерам стада коров. У нас во дворе, почти в центре города, жили две коровы, коза, в сараях хрюкали свиньи, у каждой семьи по два десятка кур, тут же кошки и собаки, гуси и утки. За живностью в зоопарк ходить не надо было, туда шли за экзотикой. Сегодня - другое дело. Сегодня в семьях идет нешуточная борьба за право на кошку или собаку. Ситуация с дядей Федором не придуманная, таких случаев сотни, когда из дома убегали ребята по одной причине, мама выгнала кота.

Когда этим летом я с сыном ездил на родину к отцу, под Харьков, в деревню Покровка, сын мечтал покататься на лошади. Оказалось, лошадей в деревнях давно нет. Они уже - вымирающие животные. А душа ребенка, как и сотни лет назад, требует единства с природой. Дети асфальта хотят окружить себя хотя бы литературными младшими братьями. Дефицит живого в жизни восполняется встречами с Чебурашкой, котом Матроскиным, сторожевой козой или с целым “меховым интернатом”, где девочка Люся учит зверят русскому языку, а они учат девочку знанию природы. Впрочем, и в “Гарантийных человечках” тоже важно, как вписать все эти холодильники и пылесосы в мир природы, как найти единую гармонию для жизни? Экологическая проблема, проблема века, проблема существования всего живого на планете, ярким, детским языком выраженная, - постоянна в прозе Эдуарда Успенского. Он не умеет писать абстрактные сказки. Он всегда пишет сказки о реальности детского и животного мира.

“Звериная литература” тоже имеет свою предысторию в жизни писателя. Любая выдумка имеет земную основу. Неподкрепленные реальной жизнью вымученные фантазии всегда встречают холодный прием у детей. И про “неизвестных науке зверей” хорошо рассказать может только тот, кто неплохо знает зверей известных, их повадки и нравы. Недаром Эдуард Успенский любит заглядывать на птичий рынок, который он и воспел в своем стихотворении “Птичий рынок, птичий рынок... Золотым июльским днем между клеток и корзинок ходим с папою вдвоем...”

Приезжает он туда понаблюдать за маленькими покупателями, посмотреть на животных и прикупить корму для обитателей своего дома на станции Клязьма. Вместе с ним давно уже живут громадный попугай Стасик, для которого в доме целых две огромных клетки. А в клетке поменьше живет попугайчик Гриша, тезка моего сына. Во дворе важно озирает свои владения черный терьер Рона. Встает утром писатель под пение своего петуха, а где петух, там и куры, цыплята. Жил одно время даже баран. Подводное царство представлено большим аквариумом с рыбками. Помню у Эдуарда еще и хомячков, с которыми он даже в Коктебель отдыхать приезжал, белку. Впрочем, он сам описал свою живность в стихотворении: “Это аквариум - маленький пруд. / В нем разноцветные рыбки живут. / Здесь попугайчики в клетке. / У них народились детки. / Это лук из огорода. / Вот и вся моя природа. / Она не лесная, не полевая, / она очень маленькая, / но очень живая”.

Зверье обожает Успенского. Да и он предпочитает общаться с животными, чем со своими коллегами по литературному цеху. “Меньше грязи”, - говорит Эдуард. А мне эти живые подробности нужны, чтобы понять писателя, понять его творчество. Зверье вносит в его литературу некий звериный лад. Вот и Чебурашку можно объяснить через все “звериное семейство” в доме Эдуарда Успенского, а уж кота Матроскина и подавно. Может быть, и появилась идея у писателя поселить дядю Федора в Простоквашино, когда он сам всерьез сбежал из Москвы и постоянно делит свое местопребывание между подмосковной Клязьмой и более далеким переславльским Троицким, где рядом с ним живет еще один детский чародей - художник Чижиков. Лесной жизнью привлек его и дядюшка Ау - герой финского писателя Ханну Мяккеле, этакий старичок-лесовичок, похожий на русских леших. Поэтому и пересказал для русских детей Эдуард Успенский повесть-сказку “Господин Ау”. Успенский резко взвинтил темп повести, насытил ее диалогами, почти отсутствующими у Мяккеле. Повесть обрела привычную для Успенского динамику. Отсюда уже полшага до пьесы “Господин Ау”, обошедшей многие детские театры. Успенский рассказывает: “Господин Ау - это история об одном забавном лесном привидении. В повести я мог рассказать об одиночестве и эксцентричном характере господина Ау. Но как показать это на сцене? Вышли мы из положения следующим образом: дядюшка Ау в пьесе стал разговаривать сам с собой. В книге, например, говорится о том, как Ау принес клей, приставил к дереву лестницу и стал приклеивать опавшие листья. В пьесе я предложил такой монолог: “Эй ты, говорю я себе, тащи сюда клей! И сам же по-военному отвечаю - вот он, здеся! Тащи теперь лестницу, говорю я. И лестница у меня под рукой - спокойно, с достоинством отвечаю я!”. Дядюшка Ау тоже неприкаянный и одинокий. А никогда человеку нельзя жить одному, это, по Успенскому, непоправимое горе. Нельзя и скучно жить только для себя. Говорит Успенский: “Для себя не очень-то растется. И для папы с мамой тоже. Человек становится личностью в обществе и для общества. Многие родители вольно или невольно внушают своим детям, что мир плох. Вокруг, дескать, много нехороших, завистливых людей. Будь осторожен с ними, не доверяй. Родители думают, что таким образом они предостерегают своего ребенка против всех опасностей и он у них никогда не ошибется. А ребенок так боится, так сторонится всех и вся, что ошибается чаще других”.

Даже самые сказочные персонажи у Успенского, как правило, имеют жизненных прототипов. Был прототип у Чебурашки, списан с композитора Яна Френкеля крокодил Гена. Одна рассудительная шестилетняя девочка подтолкнула писателя к написанию повести “Двадцать пять профессий Маши Филиппенко”. Но, конечно же, в целом, проза Успенского явно не изобразительная, а игровая. И изобразительная, повествовательная проза, и сказовая, игровая, имеют в России свои традиции. Если истоки первой надо искать в русских летописях, то игровая проза прямиком происходит от озорных русских сказок. Противопоставлять эти два направления бессмысленно. Но детям, конечно же, ближе игра, игра в стихах Хармса и Чуковского, игра в прозе Коваля и Успенского. Впрочем, даже Василий Белов в “Бухтинах вологодских, завиральных” не обходится без игровых перевертышей, где здравый смысл вывернут наизнанку. Где нарочитая ложь, открытое вранье не противоречит в бухтине ее мудрости и нравственному изяществу.

Точно также и в стихах и сказках Эдуарда Успенского - здравый смысл вывернут наизнанку. Даже в повести “Вниз по волшебной реке” он устраивает сказовый произвол, делая положительным героем Бабу-ягу, становится комедийным неудачником Соловей-разбойник. Признает даже суровый фольклорист Юрий Селезнев: “Сказка не лишена выдумки, автор, безусловно, обладает фантазией, пишет порою небезынтересно...”, но упрекает все в том же авторском “сказочном произволе”.

Как относиться к фольклору? Мои финские друзья-литераторы рассказали мне, что новую волну интереса к национальному эпосу “Калевала” вызвали шутливые интерпретации его. Против тамошних интерпретаторов тоже выступали защитники неприкасаемости к эпосу, но они не могли отрицать, что интерес к национальному эпосу в народе упал. Молодежь просто не знает эпоса. И через шутку и пародию школьники чуть ли не впервые знакомились со своими национальными героями. Может быть, и у нас, чтобы окончательно не забыли школьники про Илью Муромца и славных богатырей, надо поддерживать современные версии фольклорных произведений? Не одних же Микки Маусов навязывать русским детям? А книгу Эдуарда Успенского “Вниз по волшебной реке”, раскритикованную нашими ортодоксами, я сравню со сказочной пьесой Василия Белова “Бессмертный Кощей”. Будем Василием Беловым защищать Эдуарда Успенского. Василий Белов написал пьесу-перевертыш, где привычным национальным образам дается совсем иное сатирическое толкование, где безграничен авторский “сказочный произвол”. Если в народной сказке каждый сказочный образ имеет свою логику развития, если сказка является особой формой народного мироощущения, то, по Белову, мы видим изменение народного мироощущения. Традиционный солдат в русском фольклоре всегда демонстрирует лихость и смекалку, в пьесе “бессмертный Кощей” солдата легко спаивает сам Кощей. Не перепутал ли Василий Белов традиционность образов? Кощей, напоив до бесчувствия русского солдата, говорит: “Всю жизнь боюсь таких вот остолопов, ума на грош, а власть у них в руках”. Как этот солдат похож на бояр из сказки Эдуарда Успенского! И также противостоит злому Кощею в пьесе Белова вполне положительная Баба-яга, и помогают ей Леший и Водяной - положительная болотная нечисть. А главным помощником в злодеяниях Кощея до поры до времени становится услужливый пьяный солдат. Сказочные образы потеряли свою былую логику. Ироническая интерпретация у Успенского, сатирическая у Белова. Парадоксально, но именно у Эдуарда Успенского при всей заниженной шутливости образов сказочная логика ближе к фольклорной, чем у Василия Белова. Все-таки Кощея у Успенского побеждают наши чудо-богатыри. А у беловского солдата его пробуждение стихийно, надоело служить тому же Кощею, вот и взбунтовался... Но ведь и Василий Белов не задался целью переделать русский фольклор, а скорее описывал новую и печальную действительность в сказовой форме.

Детская литература всегда держится на апологии детства. От Сорви-головы до детей капитана Гранта, от Тома Сойера до Незнайки - все юные герои или создают свои детские республики, или спасают взрослых, или помогают им в важнейших делах. Бывает, что критиков беспокоит подобная апология детства, они боятся, что юный читатель “начинает абсолютизировать свою детскость. И все, идущее от взрослых, встречает скептически”. Но морализаторства в чистом виде не терпела никогда ни взрослая, ни детская литература. Юные герои становились любимыми детворой, когда обладали самостоятельностью, были маленькими личностями.   В свой игровой мир дети лишь частично допускают взрослых. Это как бы противостояние тому, что и во взрослый мир родители неохотно допускают детей. Игра разрастается до пределов возрастной утопии. Дети строят свой собственный мир, где они являются главными. И всегда детские писатели идут им навстречу. Разве не возрастными утопиями являются приключения Незнайки? Сказки А. Толстого, А. Волкова, Ю. Олеши? Утопичны “Крокодил Гена и его друзья”, “Дядя Федор, пес и кот”. Утопична “Школа клоунов”, где маленькие клоуны сравнительно легко справляются с всесильными завхозами, успешно отстаивают здание школы и даже перевоспитывают иных завхозов. Учителя школы клоунов, сторож дядя Шакир, повариха тетя Фекла в этой утопии не воспринимаются как представители мира взрослых. Они - участники утопии, они - внутри детства.

Какому ребенку не хочется хоть на минуту стать взрослым, таким же всесильным, как его родители? Он еще в том возрасте, что верит в абсолютное могущество своего папы, и потому, мечтая, - становится равным ему. Обожествляя родителей, дети в своих утопиях такими же всесильными считают и себя. Поэтому детскую утопию они всегда предпочтут назидательной книжке о добре и зле, сколь бы справедлива та книжка не была. Но почему нельзя этим влиянием утопии воспользоваться? Уже от создателя утопии для детей зависит, что вложит он в детские души.

У Эдуарда Успенского и в повести “Вниз по волшебной реке” господствует привычная апология детства. Мальчик Митя совершает подвиги, которые под силу только богатырям, превращает в козленка Змея Горыныча. Можно и обидеться за русских богатырей, приравненных к маленькому мальчику, а можно вспомнить такую же сказочную традицию: Мальчика-с-пальчика, Снегурочку и еще добрый десяток детских героев из волшебных сказок, не уступающих по силе богатырям. Или указать на “звериную” традицию, когда героями становились кот в сапогах, мышка, царевна-лягушка или золотая рыбка. Кстати, и интерпретация животных менялась в разных сказовых традициях. То злодей волк, то волк Ивана-царевича, то жаба - источник зла, то жаба-спасительница. Впрочем, и Баба-яга, одно из древних языческих божеств, попадается положительной и в древних русских сказках. Не страшен перевертыш, всегда важно - зачем он создается! Не будем забывать и о том, что, кроме традиции русской сказки, есть у нас уже литературная традиция. Говорит Эдуард Успенский: “Династию крокодилов в нашей литературе заложил Чуковский, и Гена - продукт эволюции. Утверждают же ученые, что возможны различные формы мыслящей материи. Так почему не быть “хомо крокодилусу”? А вот откуда имя Гена - и для меня загадка. Подходит крокодилу это имя, и точка!”

Почему маленький читатель полюбил героев Эдуарда Успенского? Если мы говорим о несовпадении народной сказочной логики прошлого и сказочной логики писателя, то не возникает ли вопрос о частичном изменении народного мироощущения? Даже в таком вопросе, как отношение к тем или иным животным. Прежние сказки опирались на опыт жизни. Волк мог обездолить семью, зарезав овцу. Корову. А то и ребенка. Он не мог в прошлой жизни стать положительным героем сказок. Новый детский опыт идет от телевидения или зоопарка, и для детей асфальта одинаково непривычны все животные. Как бояться белого медведя, когда он даже на Севере на грани полного уничтожения? Как бояться тигра, когда их на Дальнем Востоке осталось всего считанные десятки?

Сказки у Успенского всегда - игровые. В них всегда заключен некий сдвиг законов серьезного мира, они - выдумываются, даже изобретаются. Вот и нашли мы еще ключ к творчеству Эдуарда Успенского. Он не изобразитель, не наблюдатель, не созерцатель, он - изобретатель. Ведь есть и литературные сказки - не игровые. К примеру, “Аленушкины сказки” Д. Мамина-Сибиряка. Жизнь Серой Шейки реальна во всем, кроме одного - не могла уточка разговаривать. А жизнь в повестях и в стихах Эдуарда Успенского подчиняется законам игры. Он как бы заманивает детей в мир домашей фантазии. Его творчество - это цепь изобретений, реприз, волшебных превращений, перевертышей. Вышел тигр погулять в город, а людей нигде нет, все попрятались от него. “Видит тигр - город пуст. “Дай-ка - думает, - вернусь. В зоопарке веселей, там всегда полно людей”. Корова едет в метро, троллейбус лежит в кровати, бегемоты ходят на заседания. Все допускается. И ребенок сам должен делать выбор, что ему ближе. Может, сказанное - сказка, а может - быль. Жил-был один слоненок, “... а может не слоненок, а может поросенок, а может крокодил”. Игра не скрывается, она - играется, но в результате игры ребенок делает свой выбор. Игра по-своему учит жизни. Разве просто потешно стихотворение “Рыжий”? Герой его, излюбленный Успенским неприкаянный парнишка (замечу еще раз, в этой привязанности писателя к неприкаянным и одиноким виден автобиографизм. С детства сирота, он и в творчестве тянется к таким же одиноким, помогая им уйти от одиночества), - “ с малых лет пареньку прохода нет” - потому что весь он рыжий, конопатый. Что же, замыкаться в горе нашему герою? Нет. Утверждает автор. “В небе солнышко горит”, оно всех раззолотит, рыжим стал весь белый свет. Забудется неприкаянность. Эдуард Успенский - мастер детали, (деталь-реприза), острой, яркой. Запоминающейся так, как ручная крыска-Лариска у старухи Шапокляк. Но его игра - всегда наживка на крючке глубокой человечности. Он и по жизни добр, и в дружбе безотказен. Недаром автобиографический герой его повести “Клоун Иван Бултых” приехал со своими репризами в детскую больницу - смехом лечить детей. Это тот самый долг, который всегда остро чувствует писатель Эдуард Успенский, долг перед одинокими и неприкаянными детьми. Игровым предшественником Эдуарда Успенского я бы назвал Даниила Хармса, такого же озорного, переполненного “детскостью”, готового к розыгрышам, перевертышам. Словесное озорство, звуковые повторы, учеба игрой - это у Успенского несомненно от Хармса. Оба писателя требуют от детей сотворчества, рассчитывают на ребячью фантазию. Сам Эдуард Успенский поклоняется Корнею Чуковскому, выделяет его из всех русских детских писателей. Его шутки по-современному рациональны, но рациональность свою Успенский умело скрывает. Изобретательный прием, каким бы неожиданным он ни был по эффекту, одевается в теплые одежды человечности, доброты, ласки, сострадания. Из кроссворда рождается литература, из эффектно придуманной игрушки - живое существо. “Мертвая вода” изобретательства, как в русской сказке, соединяет воедино части, репризы, детали, диалоги - в целое, “живая вода” художественности затем одухотворяет и приводит в гармонию эту изобретенную целостность. Был изобретен Чебурашка - блистательный прием ввода в литературу некоего синтетического существа, “неизвестного науке зверя”, которого можно и испугаться и невзлюбить, но “живой воды” хватило на то, чтобы одушевить Чебурашку и ввести в круг всенародных любимцев. Также были изобретены вначале “гарантийные человечки”, герои из Простоквашино и другие... Иные из писателей, даже его учеников, так и останавливаются на стадии изобретательства, на стадии “мертвой воды”. Хороши конструкции у Григория Остера, у Вольта Суслова, у Эммы Мошковской, но “живой воды” не хватает. Самая лихая изобретательность Успенского - лишь начало для дальнейшего оживления образов. Читая в рукописях разные варианты одной и той же повести, я вижу, как герои становятся живее, как сухой конструкторский прием исчезает, зарастая мясом образности.

Говоря об изобретательстве я не придаю этому термину отрицательного значения. Игровая литература всегда - изобретательна. Игру нельзя запечатлеть. О ней нельзя рассказать. Вернее, можно, но рассказ об игре - будет рассказом о жизни людей, играющих во что-то. Саму игру можно только изобрести, выдумать. Выдуманы Алиса из Страны Чудес, выдуман Мальчиш-Кибальчиш... Выдуманы герои Успенского. Затем игровая литература, идя по второму кругу своего рождения, “оживления” героев, неизбежно обрастает образностью, психологией образов. Выдуманный герой, став реальностью, соотносится уже со всей реальностью мира.

Наиболее игровой у Успенского стала его “Школа клоунов”. Она родилась из учебной радиопередачи для детей - “Абевегедейки”. Даже имена отдельных клоунов остались - клоун Саня, к примеру. В игре клоуны узнают правила грамматики и арифметики, как бы проходят программу первого класса. “Школу клоунов” можно смело включить в список необходимейших пособий для начальной школы. Но читают ее с восторгом и третьеклассники, знаю по сыну, читают и родители. Игровой учебник выходит за пределы чисто учебной игры. К каждому дню занятий, которых в школе клоунов четырнадцать, Успенский придумал по три переменки с песенками, клоунадами. Авторская игра с читателем. Успенский становится одним из клоунов и, как всякий клоун, обращается со своими репризами к зрителю. Идею клоунов Успенский предложил еще на телевидении. Как можно заставить детей смотреть передачи по русскому языку? Или с помощью мультфильмов, или с помощью клоунов. Как-то в интервью финской газете Эдуард Успенский сказал, что хотел бы видеть во всех людях частичку клоуна. Мир бы стал добрее. Так как клоуны всегда ищут правду, справедливость. И не боятся ее говорить. Смеясь, обличают зло. Клоун всегда, будучи взрослым, немножко ребенок, будучи ребенком, немножко взрослый. Сам Успенский в душе клоун, и потому в его творчестве много от клоунады, от цирка, даже в тех повестях, где цирк не упоминается. И потому свою любимую автобиографическую книгу он так и назвал “Клоун Иван Бултых”. Цирк формирует и образ цирковой, карнавальный, ярмарочный. Как у режиссера Эйзенштейна “монтаж аттракционов”. У цирка нет времени для формирования образов противоречивых, многосложных. Здесь в ходу маски, мгновенная узнаваемость, кто свой, кто - чужой. Уж здесь-то точно, если ружье вынесено на арену, то оно стреляет. Зря таскать не будут. В “Школе клоунов” игра с детьми не только помогает обучению русскому языку, но и отучает от языка ненужного, мусорного. В книге пародируются штампы, жаргоны. Фразеологизмам и метким словечкам из “Школы клоунов”, наверняка, обеспечена долгая жизнь.

Перевертывая жизненные ситуации, обыгрывая их в своих играх, ребенок познает жизнь. Потому и играют дети всех народов в дочки-матери, в семью, в работу, увы, в войну, чтобы по-своему освоить взрослый мир. Что интересует детей, что тревожит и задевает их, в то они и играют. У Андрея Платонова дети играют в похороны.

Не забудем, что Эдуард Успенский пишет для детей от пяти до десяти лет. В этом возрасте дети все осознают только через игру. Самый великий писатель не прорвется сквозь заслон раннего детства в сознание малыша, минуя игру. А уже в свою игру герои Успенского и его читатели вовлекают и взрослых. Взрослые часто - это неудавшиеся дети. Почтальон Печкин, оказывается, всю жизнь мечтал о велосипеде, завхоз Тараканов стал злым из-за своей фамилии, которая в детстве доставила ему немало неприятностей. Жалеет его повариха школы клоунов тетя Фекла: “У него такая фамилия противная. Он с нею всю жизнь мучился. Бедный мой Тараканчиков!” Успенский говорит: “Как сказочник, я борюсь со злом - в сказках и в жизни. ...А главное зло для меня - рабство, холуйство. Еще - приспособленчество. Своей главной задачей я считаю пробуждение и воспитание гражданина”. В своих детских книгах Успенский всегда оставляет зацепки и для взрослых. После “Дяди Федора...” немало родителей согласились на соседство со щенками или котятами. После “Школы клоунов” родители призадумались и над устройством учебного места для школьника. И над экскурсиями в музеи и театры. Они поймут и еще одну причину популярности Чебурашки у детей. Сами опекаемые, и часто чересчур, дети тоже хотят кого-то опекать, защищать, жалеть. От этого они себя чувствуют более уверенными. Самоуверенного героя дети такой любовью не окружили бы. А Чебурашку - маленького, одинокого, пушистого - они взяли под свое покровительство. Сказки писателя легко врастают в наш быт, потому что вся игра ведется в знакомой обстановке. Чебурашка живет в телефонной будке, гарантийные человечки обслуживают всем известные холодильники и пылесосы, дяде Федору помогает трактор Митя. Также было и в русской сказке, где рядом с Бабой-ягой соседствуют всем знакомые ухваты и печки, телеги и избы. Волшебство врастает в жизнь, и маленький читатель склонен верить ему. Закончу статью упоминанием очень важной для Успенского повести “Клоун Иван Бултых”. Не знаю, станет ли она столь популярна, как его сказки, по сути, она и написана для другого читателя. Для взрослого читателя. Которому предлагается понять и посочувствовать судьбе клоуна в жизни. Немножко печальной, но по-прежнему веселой. Это исповедь клоуна, исповедь человека, окружающего себя фантазией, выдумщика и фантазера, которого не принимает равнодушное и циничное общество разуверившихся в жизни людей. Клоун хочет сделать их жизнь если не счастливой, то хотя бы веселой, но им этого не надо, они уже не способны смеяться. Этой повестью Эдуард Успенский становится близок всему поколению детей 1937 года. Оперившиеся птенцы с обрезанными крыльями.

Любимый герой Эдуарда Успенского с детства - клоун. Вот он и описал себя в роли любимого героя. Описал выдумщика-инженера, закончившего авиационный институт, проработавшего на заводе конструктором и за фантазерство переведенного в сатирики-юмористы. Так все и было на самом деле. Но кому нужен смех? Не потерял ли себя клоун в своем смехе? А разве может вырасти достойный человек, личность - без присутствия смеха? Разве смех не спасает жизнь? Разве всем нам не нужен клоун Иван Бултых? Эдуард Успенский говорит: “Обратите внимание, в каких семьях вырастают самые толковые дети. В семьях ученых? В семьях рабочих? В сельских семьях? В тех семьях, где есть глубокая уверенность в безусловной высоте целей, к которым стремится общество. В семьях, которые живут под знаком гражданского идеала”.

 

"Наша Улица", № 2-2001



Поиск сообщений в наша_улица
Страницы: [4] 3 2 1 Календарь