В начале мая Настя окна вымыла |
Ляля Нисина родилась в Виннице. Окончила Казанский Институт Культуры и Винницкий Пединститут. Повести, рассказы и очерки опубликованы в газетах и журналах «Стороны света», «Чайка», «Лексикон», «Филадельфия» (США), «Алеф» (Москва-Нью Йорк), «Интеллигент», «Меценат и Мир», «Южная звезда» (Россия), «Австралийская мозаика» (Австралия), «Самовар» (Канада), «Учитель Алматы» (Казахстан) и т.д. Рассказы вошли в сборник произведений молодых писателей «Шаг вперед», в альманахи «Побережье» и в различные сборники. В 1994 году переехала на постоянное жительство в Австралию (Голд Кост, штат Квинслэнд), В "Нашей улице” публикуется с №141 (8) август 2011.
Ляля Нисина
ДЕТИ ЭКИПАЖА
повесть
«А все война проклятая,
Одна, другая, пятая…»
Везучая Алина
Алина всегда считала себя везучей.
А как же? Ведь ей всю жизнь везло, да еще как!
Даже в тот страшный год, когда родители погибли, ей все время везло. Алине еще восемнадцати не было, когда мама с папой на мине, что с войны в земле лежала, подорвались. Представляете, большой компанией поехали за подснежниками, все вернулись, а родителей на куски разорвало. Через ручеек они переходили, а мину ту, видно, весенним паводком вымыло. Пока родственники спорили, как бы получше все устроить, и кто переедет жить в городе с сиротой, - подоспело Алинино совершеннолетие, и она уважительно попросила родственников ехать к себе в деревню и не беспокоиться. А квартира трехкомнатная ей одной осталась! И в институт в том же году поступила, на вечерний, правда, жить-то как-то надо было. И на работу хорошую устроилась, по тогдашним меркам, конечно, но по специальности и с перспективой роста.
Через год Алина замуж выскочила за красавца-старшекурсника. Муж Алинин оказался недотепой, но добрым и очень порядочным. Дочка Иришка у них родилась красавица в маму и в папу, и здоровьем в них обоих, а вот уж неумением устроиться в жизни – точно в папу. Этот папа целых десять лет рассказывал как он, мол, Алиночку и Ириночку любит, пока Алина вечерами колготки себе и дочке штопала. Но, хоть отношения прекрасные в семье были, есть что вспомнить. И ведь непьющий он был! А повела нелегкая, выпил крепко на работе под Новый год, да и под электричку угодил, поскользнулся на рельсах. Осталась Алина вдовой, зато свободной женщиной под тридцать. Да еще с квартирой!
Свекор со свекровью, правда, тоже ей достались досмотреть на старости лет – сын единственный погиб, кто же еще поможет как не невестка с внучкой. Но, старики были крепкие, много хлопот с ними не было, померли, что называется, на ногах. Еще и Иришке свою двухкомнатную хрущевку оставили!
Ну, что скажете?
Так вот, десять лет прожила Алина вдовой. Не бедствовала: одну квартиру сдавала, в другой сама жила, дочку растила. Оглянуться не успела, а Иришке уже семнадцать исполнилось, в институт поступила! И романы у Алины случались. Ну, конечно, так чтобы замуж выйти, – не получилось, но мужчины были, даже три года роман с начальником. Перевели его, правда, в другой филиал на повышение, и любовь сама собой на нет сошла.
Везучая ты, Алинка, грех жаловаться!
А теперь послушайте про последнюю Алинину удачу.
В апреле получает Алина письмо из самой Англии. А в письме сообщают Уважаемой Госпоже Айлин Морин-Цвигун, что подняли англичане эти со дна подводную лодку за номером таким-то, и в ней обнаружили останки (по медальону, что ли, солдатскому определили? Алина про медальоны военные слышала) ее деда – мичмана Морина Алексея Васильевича. Останки славного воина, если госпожа не возражает, будут преданы земле в начале сентября сего года. Не могла бы госпожа прислать свое письменное согласие (бумаги прилагаются) на погребение господина Морина в королевстве Великобритании. Уважаемую Госпожу Айлин также приглашали присутствовать, а все расходы брала на себя организация – ну, тут Алина совсем не смогла разобрать – большие буквы и расшифровки нет. Типа КПСС или РККА, не поймешь.
«Такое везение раз в жизни приходит!» - решила Алина. Бумаги она подписала, отправила (надо же, заботливые какие, даже конверт с маркой прислали!) и письмом сопроводила. Буду, мол, рада приехать и на церемонии поприсутствовать. По-английски Алина худо-бедно тренькала. Она школу с языковым уклоном закончила, и на простое письмо ее вполне хватило.
«А там, у англичан, попрактикуюсь!» - подумала она. Тем более что в институте вечернем, где она шесть лет подряд все вечера убивала, чтобы диплом получить, тоже английский учили.
Паспорт загодя оформила, костюм синий, английского покроя, в чистку сдала, туфли новые разносила, – в самый раз ехать. Билеты ей прислали с курьером. На трех сопроводиловках расписалась Алина и осталась в темной прихожей с толстым клеенчатым конвертом в руках. В комнате она все бумаги на стол высыпала. Виза английская в отдельном конверте, приглашение официальное, на открытке белой напечатано, билет до Ленинграда, то есть, уже до Санкт-Петербурга. Еще билет Пулково-Гатвик (это еще где?) и обратный до Пулково. И даже обратный билет до Пскова – ну все предусмотрели лорды английские! И еще одно письмо в узком желтом конверте там лежало, адресованное по-русски «кузине Алине Морин». А в письме: «Дорогая кузина, жду тебя с нетерпением! Наконец-то мы познакомимся, а то у меня родных никого не осталось, только ты одна на всем белом свете!» И подписано любящей кузиной Александрой.
Ну, что за чушь! Какая кузина, какие родные! Подруги вон, смеялись над Алиной недавно, что у нее, единственной из всех псковских, в Израиле родни нет. И правда, всей родни только и остались дядька с теткой и их дети, непутевые Димка и Тимка. Остальные все поумирали. А кузина, то есть, сестра двоюродная, Валя, у нее была. Восемь лет назад умерла Валя, молодой еще женщиной, от аппендицита, неудачно оперированного, от перитонита, в общем. Так что, Алина не очень обеспокоилась насчет кузины. Может, обознались, а может еще что. А вот в Англию полететь, да еще не за свои деньги – это да!
По случаю поездки Алина даже разорилась на хороший чемодан. И самое лучшее туда сложила белье и колготки все новые. И туфли для банкета, и платье. Почему-то ей казалось, что после похорон обязательно в ресторан пойдут. Поминки, а как же!
До Пулково доехала без приключений. В самолет погрузилась тоже безо всяких проблем. Даже в этом Гатвике вышла безо всяких эмоций, как будто каждый месяц в Англию летает, и пошла вместе с другими пассажирами к выходу. Мимоходом оглядела себя в зеркальном простенке: моложавая, ухоженная, костюм темно-синий, блузка чешская белая кружевная, жемчуга ниточка. Вполне Алина себе понравилась: перед лордами этими английскими в грязь лицом не ударит. Через паспортный контроль выбралась в зал. Покатила новый свой чемодан вдоль, растянувшихся в шеренгу встречающих. «Мистер Горохов», «Мистер и миссис Грутенко», «Мистер Щапов». Алина даже остановилась, перечитать табличку этого Щапова – ну, лорды, как букву щ элегантно выразили – четырьмя латинскими! И от удивления на этого Щапова наткнулась. Он Алину под локоть поддержал, а к нему уже разбежался встречающий, что-то там бысто-быстро залопотал, приветствуя. Алина тоже заулыбалась и дальше чемодан свой покатила.
Вот и ее табличка «Миссис Морин-Цвигун». Повезло, улыбнулась Алина, что ц можно двумя буквами выразить! Табличку женщина держала, невысокая, с Алину ростом. И светленькая, как она, подстрижена коротко. А лицо такое знакомое, приятное.
- Есть такие люди, - подумала Алина, - которых раз увидишь, а кажется, что сто лет знаешь!
И костюм на женщине этой был темно-синий. Получше, конечно, Алининого. Небось, не из универмага на Октябрьской площади, из Лондона. А вот блузка белая – ну совсем такая. Алина даже приосанилась – вот, мол, и мы не лыком шиты! И опять на себя в зеркальном простенке посмотрела. И все поняла. Встречала ее эта самая любящая кузина Александра, и похожи они с ней как две сестры – ни больше, ни меньше. Молча подошла она к кузине английской, чемодан перед собой поставила.
- Хеллоу! - говорит, но так, без души. А сама все думает, ну, откуда у нее, кузина в Лондоне, чудеса, да и только. Кузина ее обнимает, совсем по-русски, улыбается по-английски во весь оскал, и чемодан ее сама к выходу волочит. Алина за ней поплелась, а сама себя последними словами ругает: почему, дуреха, письму не поверила и подарка для кузины хорошего не привезла. Нет, матрешек и прочих сувениров она, конечно, прихватила, а вот что-то такое, ну, что подарила бы Вале, сестре двоюродной, если бы та жива была …
- Неудобно получилось! – думала Алина, поспевая за заморской кузиной.
Ехали очень долго, сначала автобусом, потом машиной. Александра, оказывается, не в Лондоне живет, а совсем в другой части Англии, в Корнуолле. Дорогой кузина все выспрашивала Алину про ее жизнь, про Иришку с ее институтом, про родню в деревне. Спросила она и про Алинину работу в банке, про транспорт городской, даже про врачей в поликлинике, – ну, считай, всю жизнь ей Алина рассказать успела! По-русски кузина говорила неплохо, запиналась иногда, слова подыскивая, но не особо часто. Чувствовалось, что она с кем-то по-русски общается. Да она сама и рассказала, что работает в трибунале по рассмотрению заявлений о постоянном статусе. Если, скажем, хочет кто-то в Англии насовсем остаться, то его дело в этом трибунале рассматривают. Вот она, Александра, и переводит в трибунале для таких бедолаг.
- Это из России, что ли в Англии остаться хотят? - удивилась Алина.
Оказалось, что из России мало, больше из новых стран Узбекистана, Киргистана, Таджикистана. Не сладко русским там теперь, вот и пробуют убежище в Лондоне найти.
Наконец, подъехали они к по-английски чистенькому белому дому с ухоженным палисадником. Александра машину в гараж поставила, дверь в коридор открыла и этак торжественно говорит: «Пусть мой дом станет тебе родным, потому что ближе тебя у меня никого не осталось!» - ту же самую песню завела, что и в письме – родня, мол. И опять Алина смолчала, сказать нечего, потому как понять она не может, как эта Александра ее родней близкой оказалась.
Ужинать в кухне сели, совсем как в России. Сервиз чайный с большими пузатыми чашками, на каждой чашке домик деревенский в розах. Сэндвичей целая горка на тарелке, печенья разные, булочки. И за чаем начала рассказывать Алине английская кузина об их родстве.
Бедный Бен
Дед Алины, мичман Морин Алексей Васильевич, в сорок четвертом году в Мурманске базировался. Там и случилась у него любовь с Настей Гладышевой. Была Настя радисткой на лесовозе, девушка-маркони. Девушкой она была строгих правил, ничего такого парням не позволяла. Так и говорила всем: «Я вам ППЖ не буду!». Но, любовь у нее с Алексеем сложилась взаимная и горячая. И в конце мая сорок пятого года решили они пожениться. Вечером уходила Настя в рейс на своем лесовозе. Были оба в увольнительной до двадцати ноль-ноль, впервые увиделись они после Победы, радостно было на душе, легко на сердце. От шумной компании друзей они отбились еще утром, ушли в сопки, хотелось побыть вдвоем. Там в сопках это случилось. Всего один единственный раз. Тут кузина Александра замялась и поправилась: «То есть, не один раз, а один день!»
Настю свою Алексей не дождался. На второй день пути лесовоз наскочил на мину. Русский торпедоносец с помощью английского катера подобрали из воды уцелевших. Остальных списали как погибших. А Настю и еще одного матроса англичане подобрали, когда торпедоносец уже был на курсе в Архангельск. Так что отвезли их в Саусмид Госпиталь в Бристоле, лечили, выхаживали. А через пару дней пришел тот матросик, Ваня Ганин, к Насте в палату и объяснил ей популярно, что с ними будет, если вернутся они в Мурманск. Был он племянником контр адмирала Завидова и хорошо понимал, что обратной дороги у него нет, потому как за «измену» уничтожат и дядькину семью, и его родителей, и братьев младших.
Настя припомнила зэчек, что на металлозаводе у них в поселке работали, не бандитки, нормальные женщины, только изможденные очень. Некоторые доходяги совсем, вечером еле плелись обратно в зону. Настя еще директора их школы вспомнила: всю семью его следом за ним посадили. Все правильно Ваня толкует, не простят им Бристольского госпиталя, одними допросами замучают. Страшно было Насте, но, по всему выходило, что придется ей в Англии оставаться.
Не успела Настя эту новость отплакать и от шока оправиться, как появились у нее подозрения, что прощание их с Алешенькой не прошло даром. Подозрения эти через пару недель окрепли, потом и врачи подтвердили. Время пролетело быстро, и холодным февральским вечером сорок шестого года родила Настя мальчика. Четыре килограмма – богатырь. Его даже в другие палаты носили показывать. Мальчик родился здоровенький, пухленький, и спать большой любитель. Насте будить его приходилось, когда молоко уже грудь распирало. Поест Алешенька и снова засыпает. Лишь бы тепло ему было и сухо – и звука не услышишь.
До родов жила Настя в нетопленной комнате маленького пансиона недалеко от госпиталя. За жилье платило военное ведомство. Хозяйка пансиона соглашалась сдавать ей одной, но с новорожденным отказывала от комнаты. Идти Насте было некуда, а ребенку – одна дорога в приют. Но, судьба над ней сжалилась, и перед самыми родами возник призрачный вариант спасения. Отставной лейтенант, списанный с корабля после ранения, отправлялся долечиваться домой на ферму в Корнуолл. Ему нужна была прислуга, кухарка, медсестра, просто живая душа, чтобы было с кем словом перемолвиться. Сердобольная хозяйка пансиона, миссис Хант, которая ходила в госпиталь по средам и субботам читать раненым вслух книги и газеты, предложила «бедному Бену» свою русскую жиличку. Насте она пыталась растолковать, что на ферме чистый воздух, что ребенок останется с ней, и что «бедный Бен» не будет ей обузой. Но, Настя рада была любому выходу, потому что представить не могла, что ее ребеночек, который беспрестанно в животе возится, укладываясь вместе с ней спать в ее холодной кровати, должен жить в приюте, и мамки своей никогда не узнать. Проклинала она, бедная, тот день, когда ее англичане из воды выловили и ромом отпаивали, потому что руки–ноги у нее уже не гнулись.
…Родила Настя безо всяких проблем, неделю в госпитале отдохнула. Навещали ее из военного ведомства, потом из какой-то церкви женщины приходили, две рубашечки принесли для Алешеньки. Еще две старушки из Армии Спасения подарили ей книжку религиозную и две пары вязаных пинеток для маленького. Перед выпиской навестила ее хозяйка пансиона, принесла ребеночку в подарок вязаную шапочку и две пеленки – целое приданое. Разрешила она Насте еще одну ночь перебыть в пансионе, потому что «бедный Бен» только завтра выписывается из госпиталя. А за Настей, по дороге к себе в Корнуолл, заедет и заберет их с «чудным бэби» к себе.
Вещей к тому времени набрался у Насти полный чемодан. Все, конечно, в магазине старьевщика куплены на те копейки, что военное ведомство ей платило. Но зато, были у Алешеньки и простынки, и пеленки, и одеяльце. Какая разница, что не новые, в России, небось, тоже от одной мамки к другой переходит.
Без десяти десять сидела Настя в теплой гостиной с чемоданом и с Алешенькой, покормленным и в одеяльце запеленатым для дальнего пути. В десять ровно подъехал автомобиль. Шофер чемодан ее сзади пристроил и переднюю дверь ей распахнул. Ребенка подержал, Настя устроилась, положила Алешеньку на колени, и бросила взгляд в зеркало. Правду сказала миссис Хант: бедный он, Бенджамен этот. Прячет голову в воротник бушлата - пол-лица у него обожжено, глаз левый не смотрит. Отвела Настя глаза, страшно и глядеть на такое.
Ехали почти весь день. Два раза останавливались в каких то деревеньках. Построек – одна улица, но всегда с магазином, где один прилавок – почта, с обязательным портретом королевы на стене, другой – чайное заведение, а только третий, заставленный стеклянными банками с разноцветными леденцами, и есть, собственно, магазин. Дважды они пили чай, ели сэндвичи из жестяного чемоданчика, которые Бену в госпитале на дорогу запаковали. Настя просилась в заднюю комнату покормить Алешеньку. Пускали с улыбками, устраивали ее на стуле, улыбались им. Пухленькая бабушка, хозяйка магазина во второй деревне, сразу застирала пеленки, и уложила их, отжатыми, в тот же жестяной чемоданчик, откуда доели они остатки бутербродов.
Доехали до места только к вечеру. Осветили фары белый дом двухэтажный с темными балками по фасаду, крыльцо широкое, двери темного дерева. На крыльце встречали их две женщины. К юбке одной прижалась маленькая, лет пяти девочка. Оказалось, что кто-то из госпиталя позвонил на почту и просил организовать, чтобы дом убрали, помыли, проветрили. Вот женщины и дожидались хозяина, чтоб рассчитался с ними. Бен, по всему видно, рассчитался щедро, потому что женщины без перерыва приседали, потом они стали весело стрекотать, размахивая руками. Настя передала ребенка шоферу, вылезла из машины, и взяла у него из рук Алешеньку. Внимание женщин сразу переключилось на них. Они наперебой что-то говорили, слишком быстро для Настиного понимания, но, по всему видно, доброжелательно. Ну, а Алешенькой восторгались, само собой понятно. Даже разбудили его, но плакать он не стал, завозился, натужился, личико стало красным.
- Он у вас ка-ка делает! - со знанием дела сообщила девочка. И без всякого перехода спросила: - А почему у вашего мужа нету глаза? И почему лицо без кожи? Его бомбили, да?
Все враз замолчали. В полной тишине Бен подхватил Настин чемодан и прошел в дом.
Наутро он не вышел к завтраку. Настя всю ночь блаженствовала в теплой спальне возле кухни. Алешенька поел в полночь и тоже в тепле разоспался: до восьми утра голоса не подавал.
Плита на кухне была совсем такая как у Насти дома в поселке. Дрова в холодном коридоре горкой сложены – мама тоже так делала, чтоб за ночь просохли. Здесь же, в холодке, в шкафчике с решетчатой (от мышей!) дверью, стоял кувшин молока, масло на стеклянной тарелочке и кусок вареного мяса под марлевой салфеткой. В кухне стояла коробка, не разобранная вечером, с выданным напоследок военным пайком.
Настя разбудила Алешеньку, покормила, перепеленала, уложила в застеленную одеяльцем плетеную корзинку, которую нашла в коридоре. Пеленки застирала и вынесла на задний двор на веревку. Развешанные с вечера пеленки уже подсыхали, так что сухого должно хватить до конца дня. Она собрала на стол, заварила чай, и, посомневавшись немного, постучала в дверь, за которой вчера вечером скрылся Бен. Он не спорил, прошел за ней на кухню, подождал пока она присядет к столу, взял из ее рук чашку с чаем.
- Это – мамина чашка, – сказал он. – Мои родители всю жизнь прожили в этом доме, отец здесь и родился. А это, - он махнул рукой в сторону Настиной спальни, - была бабушкина комната. Хорошо, что она меня сейчас не видит. Бабушка всегда говорила, что я – красавчик…
Голос его дрогнул. Он долго молча пил чай.
- А теперь до конца жизни каждый ребенок будет спрашивать, почему у меня нет кожи!
Бен встал, подошел к шкафчику возле окна, достал начатую бутылку и ушел к себе.
К полудню потянулись к ним в дом визитеры. Сначала пришел священник. Настя думала, что он с женой, – оказалось, со вдовой сестрой. Говорили они с ней медленно, повторяли незнакомые слова, объясняли значение. Рассказали Насте про продуктовые лимиты, объяснили, как пройти в магазин короткой дорогой через поле. Алешеньку хвалили, мол, крупный ребенок, крепкий, здоровый, настоящий русский. Ближе к вечеру пришли молодые муж и жена с маленькой девочкой. Представились Григсами, Дон и Мэри. Этот Григс сам постучал к Бену, привел его на кухню пить чай. Они вспоминали какие-то детские приключения, даже смеялись. Чуть позже пришла молоденькая девушка, которую все называли Кэтти, с маленьким мальчиком, завернутым в одеяло. Настя ушла к себе в комнату, оставив их воспоминать только им понятные смешные случаи из детства. Слышала через дверь, вроде еще люди заходили, потом все перешли в комнату. Она покормила Алешеньку, дождалась, пока он заснет в своей корзинке, и выскользнула из комнаты с ворохом пеленок. Чайник был еще горячий, она вылила воду в таз, поставила на всякий случай на плиту полный чайник, и ушла в дальний коридор стирать. Здесь, по всему видать, прежняя хозяйка стиркой занималась. Был и котел в стену вмазанный, и плита, чтобы воду нагревать и белье вываривать, и большая раковина, где белье замачивать, и, как Настя догадалась, механическая выжималка для простыней.. В коробке деревянные прищепки, на стене висит деревянная терка для стирки, а в шкафчике нашлись запасы щелока. Дон говорил, что мать Бена, (а его в деревне все Беном называли) умерла три месяца назад. В шкафчике аккуратно сложены чистые тряпки, щеточки – каждая вещь на своем месте. Вечером попозже, когда все разошлись, Настя обмыла ребенка в большой раковине в дальнем коридоре, завернула его в старенькую простынку, которую прежняя хозяйка уже сложила к тряпкам. Столкнулась с Беном в коридоре, он проводил ее взглядом, молчал.
Наутро он, услышав, видно, как Настя возится у плиты, сам вышел на кухню. После завтрака, Настя занялась ребенком, а Бен ушел в коридор. Гремел там чем-то, потом позвал ее: «Энастежиа!». Стоя на стремянке, он протягивал ей детскую ванночку – с чердака достал. В тот вечер Алешенька купался в кухне у теплой плиты, распрямляя в воде ручки и ножки и потягиваясь. А когда Настя повернулась взять, приготовленное загодя старенькое полотенце, Бен протянул ей детскую купальную простынку с вышитыми по краям желтыми уточками. Пока Настя Алешеньку кормила, Бен успел ванночку вылить. И чайник он поставил, чашки достал, мармелад, галеты. Настя маленького уложила спать, вышла на кухню, а Бен ей чашку придвигает, мол, садись, чаю попьем. Потом стало у них привычкой чай пить, когда малыш уснет.
Через пару дней, позвал Бен ее к себе в спальню, показал в шкафу одежду, что от мамы его осталась. Возьми, говорит, все, что тебе понравится, мамы больше нет, а у тебя носить нечего. Юбки Настя в поясе ушила, а платья и переделывать не пришлось, только в пояске Бен новую дырку провертел. И белья сколько в шкафу нашлось нового совсем, ни разу не ношеного, и чулок! У Насти никогда столько одежды не было. Пальто теплое она теперь надевала, когда Алешеньку гулять везла. Бен и коляску детскую нашел в сарае, покрасил заново. Матрасик Настя новый выстегала, а Алешеньку на прогулку еще пледом теплым заворачивала поверх одеяльца. Люди, что навстречу ей попадались, все здоровались: мужчины кланялись, женщины улыбались и обязательно в коляску заглядывали.
Свадьба
Весна в тот год ранняя была. Несколько недель пробежало, потеплело, начали сеять. Бен все дни пропадал в полях. У него двенадцать работников было – ферма большая. Бен Насте как-то рассказывал, что вся деревня тревожилась, что он не вернется, – столько народу сразу без работы останется.
В начале мая Настя окна вымыла, кухню побелила, - совсем, как мама когда-то в прошлой жизни делала к Первомаю. Купание Алешеньки в тот день затянулось. Он научился хлюпать по воде ножками и плескался, улыбаясь ей вовсю. Пока Настя вытерла его, уложила, пока воду с пола тряпкой собрала, Бен уже за столом сидит, ждет ее.
И начинает с ней разговор такой:
- Мне, Анастэжиа, сердце болит на вас с малышом глядеть! В Россию вам вход закрыт, вернуться вы не сможете очень долго. Здесь тебе нужно жизнь свою устраивать, в Корнуолле, в нашем Гринмедоу!
И медленно так говорит, чтобы Насте все понятно было. Как тут не понять? Домой в Россию им не вернуться. А как же жизнь устраивать, когда делать она ничего не умеет, ну, кроме как на ключе работать и еще по дому хозяйничать-прибираться? Не получилось у Насти получить профессию. В семнадцать лет в госпитале стала работать, а в девятнадцать уже ушла добровольцем во флот. Ее еще брать не хотели – женщина. Потом, правда, сжалились. А может, радистов не хватало. Два года она на своем лесовозе отходила безо всяких проблем. И в шторм не травила, и команда ее уважала. И вот, допустила до себя этого Морина!
А Бен дальше говорит:
- Вчера ко мне опять Кэтти приходила. Она ребенка родила от дяди моего, маминого брата. Он в отпуск приезжал два года назад. Просит Кэтти, чтоб я на ней женился, все равно, говорит, маленький Сэм тебе родня, брат двоюродный. – Он помолчал. – Перемешалось все в мире. Ты одна осталась, родные для тебя все равно как умерли. Я своих родителей даже на кладбище проводить не смог. Дядя год назад погиб. А больше и родни нету! Давай, Анастэжиа вместе держаться. Если тебе не противно, конечно, на мою рожу отвратительную смотреть!
И ответа ждет, в глаза ей смотрит. Настя только «хорошо, гуд, вместе!» и смогла от волнения сложить. Еще добавила: «Лицо - окей, я понимаю!»
Бен в комнату пошел, принес фотографию в рамке: невеста, жених и велосипед – такое вот свадебное фото. Платье на невесте старинное, кружевное, а фата - шапочкой, только кончики коротко стриженых волос и выглядывают.
- Это мои родители, - говорит, - их свадьба. Я тебе мамино платье достану.
И руками показывает, мол, постирать его нужно. Ушел в комнаты. Вернулся с платьем в марлю зашитым, в руках мешочек белый с туфлями.
- Попробуй! - предлагает.
Настя туфли примерила – чуть большеватые, но для свадьбы пойдет. И тут только до нее дошло, что она по-настоящему замуж выходит, в Англии остается, и Алешу Морина никогда больше не увидит. До этого момента казалось ей все не настоящим, вот как каникулы, или пионерский лагерь. Побудешь смену, порадуешься, – и домой, опять в школу, опять огород допоздна поливать, либо раненых на носилках таскать со станции. Поняла: все взаправду. И заплакала Настя, как по покойнику, завыла, закрыла лицо руками, криком зашлась. А Бен подошел сзади, обнял ее за плечи и к себе прижал. Жалел, значит.
Наутро ходили они в деревню, со священником договариваться. Для Насти это странно было – венчаться. Она же комсомолка, неверующая. Так и сказала Бену: «Ноу в церкви, нет!» А Бен ей всю дорогу объяснял, что больше жениться им негде, и никто их мужем и женой считать не будет, если, значит, они в церкви не повенчаются. Ну, платье Настя отстирала-отгладила, фату не стала надевать – все-таки не девица. Бен цветы где-то добыл: и для нее букетик, и себе в петлицу. Он в костюм нарядился, в рубашку белую, галстук с булавкой – жених. А лицо его Насте уже не казалось таким страшным. Ожог и ожог, на войне и не такое случается. А может, просто присмотрелась и попривыкла за это время. А сам из себя он мужчина видный, высокий, широкоплечий, моряк, одним словом.
Венчание собралась смотреть вся деревня.
- Даже с дальних ферм приехали! - с гордостью сказал Насте Дон Григс, который тоже явился в церковь в костюме и с цветком в петлице. Он шафером был, а жена его подружкой невесты. Отец Дона, старик Григс, Настю к алтарю повел. После свадьбы выстроились все в очередь поздравлять молодых и желать им счастья. Обнимали Бена, руку ему жали, по плечу осторожно хлопали. Насте тоже все улыбались, некоторые даже целоваться тянулись. Женщина, что за Алешенькой приглядывала, к концу церемонии его к церкви принесла, так что вся деревня малыша видела. Ну, и восхищались, конечно, кому же такой ребенок не понравится! Возвращались от Алешеньки к Насте с Беном, чтобы сказать, что сын у них просто прелесть. По-английски, конечно, восхищались, но Настя почти все понимала. Разошлись, наконец, люди, и священник повел их к себе чай пить. Настю с Беном во главе стола посадили, гости по сторонам. Ели долго, не торопясь, говорили не тосты, а речи длинные. И «Горько!» никто не кричал, не английский это обычай, оказывается. А когда чай с кексом подали, поняла Настя из разговоров, что Бен сказал всем, что Алешенька – его сын. Вроде бы, так у них с Настей получилось, что пожениться они раньше не смогли, а вот ребеночка родить успели.
Домой шли Настя с Беном уже затемно. Бен Алешеньку нес, к себе прижимал бережно, как своего совсем, а Настя его под руку поддерживала, чтобы не упал, глаз-то левый не видит. А когда уложила Настя маленького спать, позвал Бен ее в спальню.
- Я, - говорит, - заставлять тебя не хочу, очень тебя уважаю. Но, если в деревне узнают, что мы с тобой спим в разных комнатах, то разговоры начнутся. Завтра ты вещи свои в большую спальню перенеси, и Алекс здесь спать будет. А я в бабушкиной комнате…
И не договорил, замолчал. А Настю вдруг мысль обожгла, что завтра девятое мая, годовщина победы. Год, значит, прошел-пролетел с тех пор как они с Алешей Мориным простились. И подумала тогда Настя, что год она по Морину своему отплакала, оттосковала, - и будет. Привыкать надо к Гринмедоу, семью строить, Алешеньку растить. И Бену жизнь портить она не намерена, ничего кроме добра от него не видела. А значит, как мама ее учила, добром и отвечать надо: пожалеть, обласкать, отогреть его, бедного. И легли они в кровать как муж с женой. Правда, ни слов, ни поцелуев, как тогда с Мориным, между ними не случилось, пока лампу не погасили. Но, думала Настя, может в Англии так и надо, сдержанно, потому что Бен наутро доволен был, светился весь. Чай ей в постель принес на подносе. Настя чай пила, хотя в кровати чай пить ей сущей глупостью казалось, но старался человек, приятное ей хотел сделать. Бен с Алешенькой играл, пеленки развернул. Кончилось, конечно, плохо, потому что Алешенька его всего обмочил, и постель заодно постарался. Но, Бен только смеялся и говорил, что Алекс хороший мальчик, молодец, ну, и прочие глупости.
Так вот стали они мужем и женой, мистер и миссис Вудбери.
Бен уставал сильно, к концу дня раны так ныли, что еле на крыльцо по ступенькам взбирался. Настя к его приходу воды нагревала, чтобы ноги в воде горячей подержать, вроде помогало. Раз как-то признался ей Бен, что если б мог, то уехал бы из деревни, уж очень тяжело ему весь день в поле.
- Жаль, что я другой работы не знаю, - говорит, - только воевать, да на земле работать, а то, может, поехали бы мы с тобой в город. Там по мощеным улицам и ходить легче!
Донимали его ранения очень, мучился, ночью часто просыпался. Настя еще подумала тогда, что похожи они с Беном – только воевать и умеют. А все война, проклятая!
В конце лета пришло Бену письмо из военного госпиталя, что подошел его срок на пластическую операцию, лицо восстанавливать. Бен звонил с почты в госпиталь, договаривался об отсрочке, чтобы успеть урожай собрать. В Бристоль поехали они в конце октября. Долго спорили, брать ли с собой Алешеньку, не простудился бы в сырой холодной гостинице. Решили все-таки не рисковать, тем более что молоко у Насти почти пропало, а маленький перешел на жидкую овсянку. Мэри Григс забрала Алешеньку к себе.
- Не волнуйся, Бен! - уговаривал его Дон Григс, укладывая их чемодан на багажнике машины. – Мэри приглядит за Алексом как за своим, а Анастэжиа тебе поможет.
Друг Бена приехал за ними на машине, ночевал у них, чтобы на другой день выехать на рассвете. Доехали без приключений, остановились в знакомом пансионе. Хозяйка хвалила Настю, мол, бедный Бен хорошо выглядит, окреп, повеселел. Наутро пошли они с Беном в госпиталь. Операцию делали на другой день. К вечеру Бен очнулся, и Настю пустили в палату. Лицо забинтовано, даже глаза бинтами закрыты. Говорить шепотом, с трудом, правда, он мог, и первое, что сказал Насте, было:
- Я перед операцией подумал, что вдруг я умру и не успею тебе сказать. Мне очень хорошо с тобой, Анастэжиа. С тобой и с Алексом!
Настя только руку его к щеке своей прижала – бедный Бен.
Через неделю уехала Настя обратно в деревню. Бинты еще не снимали, перевязки делали каждый день, и доктора были довольны результатами. Обещали выписать недели через три не раньше. Повязку на животе, где кожу брали для пересадки, уже сняли. Рубец был небольшой, аккуратный, врачи надеялись, что и лицо хорошо заживет.
Дома закрутилась Настя с малышом да с хозяйством. Она летом развела цыплят, гусей, да еще осенью козочку взяли, чтоб молоко для Алешеньки было. Они с Беном угол в кухне огородили, постелили на пол одеяло ватное. Бен нашел на чердаке старые, еще дяди своего игрушки. Алешенька в теплой кухне по одеялу ползал, погремушки рассматривал. Он уже «гу-гу» говорил, удивлялся, значит, по-своему. Бен ему тоже «гу-гу» отвечал. И смеялись они втроем, а Алешенька громче всех. А теперь вот Бен в госпитале, и вечером купала ребенка Настя возле печки одна, потом кормила, спать укладывала. А вот ванночку вынести было некому, и чай никто не готовил, пока она с Алешенькой возилась. Скучала Настя за Беном, привыкла уже с ним.
Месяц прошел – ни словечка от Бена из Бристоля. Раз только звонила на почту сестра из госпиталя, передавала, что лечение идет очень хорошо, результаты, мол, просто удивительные. А Бен ни строчки им не написал. Вначале, конечно, и не мог, с лицом-то забинтованным. А недели через три Настя уже волноваться стала, вдруг что не так, вдруг кожа новая не прижилась, либо инфекция какая прицепилась, или еще что. К ней чуть не каждый день приходил кто-нибудь из деревни проведать, как, мол, вы тут с Алексом справляетесь. Мэри Григс каждый день забегала. Священник, отец Эндрю, дважды в неделю ее навещал. По субботам после службы один приходил, а по средам вместе с сестрой. И все они Настю хвалили, что она все лучше и лучше по-английски говорит, и что за домом смотрит, и что Алекс у нее такой чистенький и ухоженный.
Так вот еще месяц прошел. Опять из госпиталя звонили, просили передать, что все в порядке, что еще пару недель и выпишут мистера Вудбери домой. А у Насти сердце не на месте, словно беду чует. И все, вроде бы, хорошо, все в порядке, а сердце болит. Еще через две недели решила Настя в Бристоль ехать. Выписать Бена через пару недель обещали, значит – вопрос дней. Вот будет Бену сюрприз! Вместе потом домой вернутся. Мэри Алешеньку забирала к себе, Дон обещал присмотреть за домом, - все, в общем, сложилось. И рано утром зашагала Настя прямиком через поле по замерзшей тропинке к остановке автобуса. Чемодан тяжелый на тележке везла, всего для Бена наготовила, пирогов напекла. Он, думала Настя, соскучился, небось, за домашней пищей. Договорилась она с Доном, чтоб он потом тележку забрал у дороги. Погрузил водитель автобуса ее чемодан, билет Насте вручил, и поехала она к своему Бену…
Пока кузина Александра это все Алине рассказывала, за окнами совсем стемнело, Из окон открытых холодом потянуло. Александра окна закрыла, лампу в гостиной зажгла, и пересели они с Алиной на диван. Александра принесла бутылку пузатую, рюмочки, конфет в вазочке. Чокнулись они с Алиной «за деда Морина» и стали ликер сладкий по глоточку отпивать.
- А дальше-то как у Бена с Настей было? - Алина спрашивает.
- А дальше у них не было, – отвечает Александра. – Они больше никогда и не виделись.
Настина ферма
Приехала Настя в Бристоль поздно вечером. Постучалась в тот же знакомый пансион, и свободная комната нашлась. Выложила Настя еду на балкончик, чтоб не испортилась, и спать легла – устала в дороге. Наутро собрала сумку и в госпиталь побежала. Я, говорит, миссис Вудбери, мужа повидать приехала. Странно Насте показалось, что ее сразу к Бену не пустили, а пригласили присесть, чаю принесли. Священник пришел, представился, разговорами ее занимал. Потом зашли в комнату двое. Один тотчас же бумаги разложил, писать приготовился, а второй рядом с Настей за столом пристроился. В костюме хорошем, цепочка золотая на животе, запонки дорогие из рукавов выглядывают. Представился поверенным мистера Вудбери, Бена, то есть. И стал поверенный этот Насте рассказывать, что Бен встретил в госпитале женщину. Она, женщина эта, часто бывает в госпитале с благотворительной целью, мол, очень сердечная дама и госпиталь этот все время материально поддерживает. И даме этой, мол, стало мистера Вудбери жаль, потому что никто его не навещал, и очень он был одинокий и всеми покинутый. И еще потому жаль, что работает он тяжело, чтобы вас, Анастэжиа и ребенка вашего обеспечить, а такая тяжелая работа здоровье его совсем погубить может.
Вот за душевность эту, за понимание, полюбил мистер Вудбери эту даму, и живет он теперь с ней в Бристоле, и в деревню возвращаться не будет. И если она, Настя, подтвердит, и все бумаги подпишет, что Бен отцом Алекса не является, то отдаст Бен Насте родительскую ферму в пожизненное владение. И пускай, мол, живут они с Алексом на ферме, а его больше не тревожат.
Стал тут священник Насте говорить, что, конечно, грех это большой так поступать, но, что Бен их с ребенком все-таки обеспечил и жильем и средствами, а потому она, Анестэжиа, должна быть ему благодарна. И пускай, говорит, найдет она в сердце своем для Бена прощение, и для нее и для Бена лучше будет.
Сидела Настя, ни жива, ни мертва, так этим известием потрясена, что и слова не могла вымолвить. Потом говорит: «Не верю! Хочу, чтобы Бен сам мне это все повторил!». И плачет, что всего два месяца назад он ей говорил, как, мол, ему с ними хорошо, с ней и с Алексом. Тогда поверенный Насте говорит, что Бен видится с ней не хочет, но, поговорить по телефону согласен, он, мол, предполагал, что так случиться. И еще добавляет, что новая Бенова подруга - женщина очень и очень состоятельная. Так что, говорит, ее возможности, по сравнению с вашими, Анастежиа, не сравнимы, и ваше «хорошо» - это совсем не тот уровень, который она мистеру Вудбери обеспечить может.
По телефону Настя с Беном все-таки поговорила. Операция прошла очень хорошо, лицо у него почти как прежде, даже веко удалось сделать. Глаз стеклянный ему подобрали – не отличить. А с Настей он хочет разойтись по-хорошему, оставляет ей дом, и все в доме, и ферму пожизненно, потому как новая жена его женщина очень обеспеченная. У нее две фабрики по пошиву военной формы, да еще скоро третью унаследует, как единственная наследница дяди своего, который тоже очень богатый человек. Все это Бен Насте по телефону выложил. Голос радостный, возбужденный, по всему видно, что подруга новая рядышком с ним стояла. А в конце разговора Бен, тихо так, говорит: «Прости меня, Анастэжиа!»
Так вот и закончилась Настино замужество. Бумаги она все подписала, ферму во владение получила и приехала назад в деревню. Дона Григса просила стать ее управляющим. Ферма давала небольшой, но стабильный доход. Через полтора года дело о разводе с Беном завершилось, и стала Настя свободной женщиной.
В начале пятидесятых разыскал ее тот самый матрос, Ваня Ганин, что вместе с ней в Англию попал. Он тогда в Кардифф уехал на шахты, женился там, дочка родилась, Элизабэт, Бэтти. Жена его, Марина, с Украины сама, по-русски говорила хорошо. Потом Иван работу потерял, бедствовали, случайными заработками перебивались. Настя их поселила в сторожке на дальнем поле. Ивану работа нашлась, он на все руки мастером был, и к земле привычный, и плотницкое дело знал. А жена его предложила Насте попробовать новое дело. Рассказывала Марина как в Кардиффе две польские семьи открыли производство колбас и копченого мяса. Сами выращивали, сами перерабатывали и продавали. А она, Марина, очень хорошо варенье варить умела, джемы всякие, и фруктовые, и из диких ягод, и даже из лепестков роз. И надумали Марина с Настей готовить на продажу варенья, джемы, фрукты консервированные. Дети, Алекс и Бэтти, уже в школу для малышей ходили. Вот по утрам, пока дети в школе, трудились подруги: джемы варили и в банки раскладывали. Сначала по фермерским базарам ездили продавать, потом, нашли, наконец, оптового покупателя, который продукцию их в отели сбывал, в пансионаты на взморье. Они через пару лет еще фруктовые конфеты делать научились, женщин в деревне нанимали конфеты обворачивать. С деньгами получше стало. А только была Настя все одна с Алешенькой, и никого друга в перспективе не было, потому как, жили они в маленькой деревне, где все друг о друге все знают. И знали все в деревне, что Настя ребенка до свадьбы родила, и, что развелся с ней Бен, и что на другой женился. И еще джемы эти! Где это видано, чтобы джемы продавать? Да такие джемы каждая фермерская жена спокон веку готовит! А продает одна Анастэжиа!
Пока была Настя за Беном замужем – всем подходила, а одна осталась – не ко двору пришлась. Особенно Кэтти старалась, не могла простить, что ферма чужим досталась, а не сыну ее, который Бену братом двоюродным приходился. Тяжело было Насте, но держалась она со всеми ровно, приветливо и на косые взгляды отвечала улыбкой. Тяжелее ей стало, когда Алекса в школе обижать начали. Дети, известно, за родителями повторяют, слышат, как о Насте с Алексом сплетничают. Ну, Алекс парень был боевой и за себя мог постоять. Осталась Настя жить в доме, что Бен ей оставил и вместе с Доном фермой управлять. Возле пастбища участок они елками засадили. Раз в год прореживали делянки и на рождественских елках – кто бы мог подумать! - большие деньги делали. Сад фруктовый развели, кустарник ягодный.
Тут Александра запнулась в поисках слова:
- Ягоды красные, сочные, гроздьями, как виноград растут …
- Смородина! - догадалась Алина.
- У Мэри Григгс дети подросли, и она тоже стала с Настей работать. А Марина еще одну дочку родила, Лидию. С годами деревенские к Насте стали получше относиться, поняли, что душевная она женщина, что работает тяжело, в помощи никому не отказывает, приняли ее, в общем. Так вот потихоньку прожили они до шестьдесят второго года. Алексу в феврале шестнадцать исполнилось. Летом в училище морское поступать собирался. Моряком хотел стать, как отец. А еще мечта у него была в Россию поехать и отца разыскать. Настя ему о настоящем отце, о Морине, рассказала. И языку русскому выучила. А Марина с Иваном вообще только по-русски и говорили, дети их тоже русский знали.
Дочка их, Бэтти, с Алексом дружили неразлучно. Куда он – туда и она хвостиком. Очень Бэтти расстроилась, что Алекс надумал в моряки податься, не хотелось ей с ним расставаться. Ну, что поделаешь, пришлось. И Настя тоже переживала, плакала даже сначала, жаловалась, что дом такой пустой. Бэтти все к ней ходила, и письма Алекса вслух читала. А как прочитала, что их в увольнение стали отпускать, и что они в дансинг ходили, – аж вскинулась:
- Тетя Настя, я ж его люблю, мы пожениться хотели! А он танцевать с другими ходит…
И плачет-заливается. Настя ее утешала, говорила, что молодые они, что кто там знает, что жизнь преподнесет, какие испытания. В конце даже накричала на Бэтти, мол, что ты притворяешься вдовой безутешной в пятнадцать лет. Вы и не жили еще, жизни, мол, настоящей не знаете, а переживания изображаешь как в кинотеатре. Бэтти, конечно, обиделась, и ходить к Насте престала. Потом, конечно, помирились они.
А к Насте в тот год стал захаживать учитель местный. Он вдовец был, дочке шесть лет, мама старенькая, почти из дому не выходила. Роб его звали, Роберт Лоуренс. Так вот полгода он в гости походил и стал Настю замуж звать. Девочка его к ней привязалась, мамой Настой ее звать стала. Ждали, в общем, Алекса на каникулы с хорошей вестью. Уже и со священником договорились. Он сначала не хотел венчать, но уговорили, потому как Бен развод получил по всем церковным правилам. Очень, видно, подруге его богатой хотелось пышной свадьбы и венчания. Вот она, с большими возможностями своими, а вернее сказать, с деньгами большими, все и оформила как следует.
Алекс приехал - красавец просто: вырос, возмужал, загорел. Он перед отпуском в поход ходил на два месяца на паруснике в Индийский океан. Настя ему обрадовалась, Марина с Иваном пришли, Бэтти с Лидией, под вечер и Роб с малышкой Молли заглянули. Ужинали все у Насти. Допоздна сидели, потом провожали через поле Роба с дочкой. Настя после сразу спать ушла, а Алекс с Бэтти еще гуляли.
Через два дня венчались Настя с Робертом. Всю деревню в гости позвали. Марина с девочками готовили, потом подавали, потом убирали. Спали на другой день долго, после полудня снова у Насти собрались. Девочки помогали Робу вещи собирать и к Насте перевозили, а Марина раскладывала, по шкафам развешивала. Маму Роба в бабушкину комнату поселили, в ту, где Настя с Алексом жила, пока к Бену в спальню не перебралась.
Так вот целая неделя пролетела, толком и не поговорила Настя с Алексом. Уезжал он прощался, а у Насти сердце не на месте. Ты, говорит, береги себя, смотри, не геройствуй. Только рассмеялся тогда Алекс. Молли над головой поднял, пока, мол, сестренка, расцеловал ее и Насте на руки передал. С Робом обнялись, с Иваном, с друзьями, что проводить пришли. Рукой помахал и через поле к автобусу пошел. А у делянки с елками его Бетти дожидалась, она уже его до самого автобуса проводила.
Вот так Настя с сыном свиделась. Вроде и радостно, а все как-то в спешке. Жалела она, бедная, потом, что не нашла лишней минутки посидеть с ним, либо просто пройтись перед сном. Закрутилась Настя с гостями, со свадьбой этой, да с переездом.
Алина слушала, головой кивала - все правда. Всегда так, пропустишь, жалеешь потом, а время ушло, и исправить уже ничего нельзя. И так ей понятно, что эта чужая кузина сказать хочет, ну, просто с полуслова ее понимает, как вот Валю покойную. Будто вместе они с Александрой выросли в деревне у бабки, будто только вчера куличи песочные под солнцем пекли.
- Ну вот, - продолжала Александра, - через три месяца опять уходили кадеты в поход на полгода. Алекс написал, что писать–то он будет каждую неделю, но с письмами могут быть перебои, потому что связь будет нечасто. Вот как сообщил Алекс в сентябре, что в поход ушел, так Бетти призналась Марине, что беременна. Родители, конечно, в шоке: как, когда, да как же ты могла! Ну, и на Алекса обижались, приходили к Насте ругаться. Но Настя, на удивление всем, новость приняла спокойно, даже поздравила Бетти. А Марине с Иваном сказала:
- Вы не шумите, Алекс не такой парень, чтоб от ребенка отказаться. Не чужой он вам, вы его с пеленок знаете. Вы не ждали, и я не хотела, чтобы дети так рано поженились, но на все воля Божья. Раз ребеночка нам посылает, значит, скрытый смысл есть. Поживем, узнаем, а Бетти не ругайте, не первая – не последняя!
Настя за годы в Гринмедоу стала и в церковь по воскресеньям ходить, и Рождество и Пасху праздновать, а потом и все остальные праздники. Переживала, сначала, что церковь чужая, а потом смирилась. Говорила:
- Душа должна с Б-гом разговаривать, а в каком храме не важно. Не родная земля Англия, а жить мне теперь по ее законам!
Слетела с нее советская агитация. Видела сама, как живут здесь люди: работают тяжело, но и живут много лучше чем в России.
Взяла, в общем, Настя Бетти под свое крыло. По воскресеньям в церковь с ней вместе ходила и на свою скамью сажала. Здесь ведь как, у каждой семьи своя скамья в церкви, чужие не садятся. Настя на второй скамье впереди всех сидела – Беновой семьи скамейка. Из семьи Вудбери только Сэм, Бенов брат двоюродный, что Кэтти родила, в деревне остался. Но Кэтти приходила со своей родней, к Насте не садилась, не дружила с ней, и Сэма к ней не водила. Так сидели Настя с Алексом много лет на большой скамье одни. После свадьбы уговорила Настя мужа с задней скамейки к ней пересесть. Вот и Бетти Настя стала с собой в церкви сажать. Вся деревня сразу поняла, в чем дело-то. Ну, кто осуждал, кто промолчал, а священник новый Насте улыбнулся и головой покивал. Он и проповедь потом говорил о том, что камень бросать в грешницу может лишь тот, кто сам не грешил. На том дело и кончилось. Все в деревне знали, что Алекс и Бетти с детства неразлучны были, так что не очень люди удивлялись. Понимали, что Алекс приедет, и обвенчаются они.
Только Алекс не приехал. Там у них на корабле пожар случился, потом взорвалось чего-то, в общем, их человек десять погибло кадетов молоденьких. Писем давно от Алекса не было, но Настя не очень и волновалась, потому что он предупреждал, что так может случиться. В конце октября, когда в поле справились, приехали в деревню к ним два офицера и армейский священник. Открыла Настя двери, увидала их на крыльце – и все поняла. Плакала она за своим Алешенькой, по-русски, громко, вся деревня удивлялась. У нас, англичан, рыдать на похоронах не принято, все тихо проходит, все очень сдержанно. А тут и Настя и Бэтти в голос плакали, на землю бросались.
Настю только то и спасло от помешательства, что мама Роберта, бабушка Лоуренс, уже совсем ослабела, вставать перестала. Пролежала она почти полгода, Настю измучила, никак не хотела понять, что она Роберту жена, гнала ее, звала прежнюю невестку. А малышка Молли за «мамой Настой» тенью ходила, все за руку ее держала, обнимала каждые пять минут. Она потом мне рассказывала, что боялась, что Настя умрет, как ее родная мама умерла. Мама тоже, говорила она, сначала грустной сделалась, а потом ее не стало. Вот так невесело встретили они шестьдесят четвертый год. В конце января бабушка Лоуренс отмучилась, похоронили ее.
- А в марте я родилась!
Алина даже поперхнулась: выходит, что эта Александра и в правду ей родня близкая!
Александра
- Да, правильно, - подтверждает кузина, - я дочка Алекса и Бэтти, родилась после папиной смерти. Настя говорила, что если господь ребеночка посылает, значит, знак подает. Вот, повторяла она, одного ребенка забрал, а другого нам послал. Бэтти, мама моя, недолго со мной оставалась. В августе упросила она Настю забрать меня к себе ненадолго, мол, хочет она в Лондон поехать, разузнать, как на медсестру выучиться. Уехала и не вернулась больше. Кто-то из деревни видел ее на ярмарке в лагере хиппи, но нам она никогда не писала. Жива ли мама моя – не ведаю. Дед Иван и бабушка Марина здесь в Гринмедоу всю жизнь прожили. Они меня часто к себе брали, особенно, когда тетя Лидия в Америку уехала.
С ней история отдельная. Лидия замуж за богатого американца вышла, у него компания большая, во многих странах представительства. После смерти родителей тетя Лидия мне ни разу не написала, не позвонила даже, боялась, наверное, что денег просить буду. У меня тогда сложности в жизни были, маму тоже похоронили…
Александра смахнула слезу, и Алина, не раздумывая, накрыла ее руку своей, погладила по руке, утешая. Они молча смотрели в черноту окна. Под окном качал на ветру ветками куст, весь обсыпанный мелкими цветочками. Лепестки облетали и долго кружились перед окном, прежде чем упасть на стриженый газон.
- Полжизни прожила, - думала Алина, - и ни сном ни духом не ведала, что у меня еще где-то на свете родня есть. Жаль папы с мамой в живых нет – то-то бы удивились!
Александра подняла свою рюмку. Ликер переливался красным в резном хрустале, блики играли на стене над камином.
- Давай, Алина, выпьем за жизнь. Счастливы, нет ли, а жизнь иногда балует, радости приносит, сюрпризы. Я, когда тебя нашла, просто танцевать хотела, выбежать на клумбу и кружиться под солнцем. Кузина - это ж как сестра! Давай, родная моя! – потянулась она к Алининой рюмке.
Рюмочки звякнули, как будто клавишу на пианино тронули: «Ди-и-инь!», а Александра, пригубив ликеру, продолжила свой рассказ.
- Мамой я Настю называла, вырастила меня бабушка Анастэжиа. Молли ее «мама Наста» звала, а я просто «мама». Потом и Молли стала мамой называть. Она на шесть лет меня старше, но всегда была маленькой, худенькой, чужие думали, что мы с ней погодки. Вечером, помню, сядем с мамой телевизор смотреть: я к правому боку прижмусь, Молли – к левому, а Роб на ковре у ног устроится. Хорошая семья у нас была, дружная, меня, младшую, все баловали. Детей у Насти с Робом не получилось, я им ребенка заменила. Об одном только Настя с Робом договориться не могли: мама меня русскому учила, обращалась ко мне всегда по-русски, хотела, чтобы русский мне родным языком был. Молли тоже немного по-русски выучилась. В детстве русский был у нас с ней языком секретов, мы тайны друг другу по-русски шептали. Роб обижался сначала, потом рукой махнул. Ну, и мы с мамой договорились: при нем только по-английски болтать.
Молли школу в Гринмедоу закончила, и поехала в Лондон учиться, врачом хотела стать. Я скучала за ней очень, письма ей писала. Она приезжала часто, все каникулы с нами жила. Я после школы тоже в Лондон подалась учиться. Три года мы с сестричкой вместе квартиру снимали. Молли врачом стала, два года проработала она у нас в Корнуолле, в госпитале соседнего городка. С личной жизнью у нее не складывалось, а года через два разыскал ее однокурсник, стал письма присылать и к себе звать. Он после университета вместе с ней стажировался, потом домой в Индию работать уехал. Молли сначала отговаривалась, что, мол, за отцом нужно ухаживать. Роб тогда болел, в госпитале, где Молли работала, лечился, но лучше ему не стало, умер он. Мы его здесь в Гринмедоу похоронили. Я тогда как раз домой вернулась на полгода, книгу писала. Я искусствовед, специалист по позднему ренессансу. После университета в Италии стажировалась, потом преподавала. Роба похоронили, а Молли как-то враз собралась и в Индию улетела. Хорошо, что я тогда с мамой жила, а то бы она ни за что ее не оставила. Сложилось у Молли с Дэном, поженились они, работают оба. Вроде, счастлива она с ним. Полностью приняла обычаи его семьи, без мужа или свекрови шагу не ступит. Две дочки у нее, племянницы мои. А в гости приехать не получается. Я тебе потом их фотографии покажу, новые фото в компьютере. А старые фотографии в мамином альбоме.
Александра достала с книжной полки большой потертый фотоальбом, села на диван рядом с Алиной.
- Вот это Настя. Это ее в военном ведомстве для документов фотографировали. Вот их с Беном свадьба, видишь, он повернул голову, чтобы глаза не было видно. А это Алекс, здесь ему три годика, а в коляске Бэтти. Вот бабушка Марина и дед Иван. А это Лидия в свадебном платье. Знаешь, оно ¬¬¬¬от французского дизайнера, тысячи стоит. Муж ее после свадьбы объявил, что Лидия больше замуж выходить не будет, платье ей не понадобится, а потому платье ее шикарное мне отдает на счастье. Платье-то висит в шкафу, - вздохнула Александра, - а счастья оно мне не принесло.
Александра листала старый бархатный альбом.
- Вот, смотри, это Билл.
- Муж, твой? – не поняла Алина.
- Бой-френд! – поправила Александра. – Жили мы с ним вместе пятнадцать лет. Вроде как семья у нас была, неплохо жили. Работали много, отдыхали хорошо, каждый год куда-то ездили. Я все ждала, что он мне предложение сделает, мол, давай поженимся и детей заведем. Так у нас многие делают: поживут вместе, попробуют, подходят ли друг другу, а потом свадьбу играют и детей рожают. Вот и я ждала от Билла предложения. Мама мне сколько раз говорила, чтоб я ребеночка родила, сама нянчить обещала. А я все чего-то ждала и до сорока лет дождалась. Мы в тот год поехали в круиз вокруг Европы, день рождения мой на яхте отмечали. Билл мне колье шикарное подарил, бирюза с голубыми топазами, красивое. И таким внимательным был, таким ласковым, чудесный прощальный отпуск мне устроил. Приехали домой, и он сразу на работу вышел. А я на неделю к маме в Корнуолл поехала. Возвращаюсь в Лондон, а дом пустой и на воротах табличка «Продается». Комнаты все пустые, мебели нет, только в спальне кровать стоит и столик для компьютера. Ну да, все правильно, и дом, и все имущество на его имя записано было.
Судиться я с Биллом не стала. Ну, отсужу у него деньги, да он, наверное, подготовился, много мне не достается. А потом с этой грязью всю жизнь мучиться, вспоминать, как ценности делили. Билл еще не последней скотиной оказался: когда понял, что я судиться с ним не буду, денег немного мне перевел, окончательный расчет сделал. Ну, я отплакала, потом вещи собрала, все дела уладила, и опять поехала к маме в Корнуолл. Приезжаю в Гринмедоу, а в доме двери нараспашку, во дворе чуть не вся деревня собралась. Мама два дня как умерла, мне звонили, но дома телефон отключен, а мобильный я сама выключила, сил не было ни с кем разговаривать. Дед Иван за мной в Лондон ездил, но разминулись мы с ним. Чудо, что я приехала, а то маму бы без меня проводили.
Александра вытерла слезы и продолжала:
- Похоронили мы мамочку рядом с Робом и Алексом. Я Молли письмо написала, рассказала ей подробно про маму, про свое несчастье, на жизнь пожаловалась. Хорошо, когда есть у тебя человек родной, хоть в письме выговорилась! Молли на похороны приехать хотела, но муж одну ее не отпустил, а с ней вместе прилететь не смог, что-то у него с делами не складывалась. – Александра вздохнула, подлила ликера в рюмки.
- Вскоре после того как маму похоронили, пришли ко мне сын Бена Вудбери с поверенным. Ферма-то маме отдана была только пожизненно, вот теперь хотел сынок вернуть отцову собственность. Дали мне три месяца отсрочки, мебель всю продать разрешили, мол, кто знает, что здесь твое, а что наше, так и быть, пользуйся.
Еще когда Роберт жив был, обсудили мы всей семьей наследственные вопросы. Роб на Молли завещание составил, а мама – на меня. Все имущество свое мама мне завещала, деньги, участок земли у речки, компанию, которая джемы и фруктовые конфеты делает. Она даже здание отдельное построила на новом участке, чтобы никаких проблем с фабрикой не было. И машины новые купила, котлы современные, - потратилась, но надеялась за пару лет развернуться и выпускать больше продукции, – сырье-то свое, не купленное. Вот и получилось, что после маминой смерти фабрика осталась новая, а денег почти ничего.
Жить мне негде было. Сначала я с бабушкой Мариной жила. Забыла сказать, деда Ивана через два месяца после маминой смерти похоронили. Пыталась я фабрику на полную мощность вывести, но знаний мне не хватало, я в этом производстве мало разбираюсь. Придумала я управляющего нанять, из Лондона привезла паренька молодого, только после университета. Хоть в этом повезло – оказался настоящим сокровищем, за два года все наладил. Теперь переговоры ведет, чтобы ферму нашу у наследников Бена откупить, - все-таки сырье свое – огромная экономия. И в деревне будет людям работа, а то ферма уже год как заброшена.
Бабушка Марина всего на год деда пережила, похоронили мы их рядышком. Тетя Лидия из Америки приезжала на похороны. Тогда совсем плохо с фабрикой было, я уже подумывала бумаги на банкротство заполнять. Тете Лидии рассказала я о своих проблемах, совета просила. Она обещала подумать, с мужем поговорить, с тем я ее и проводила. Недели через две пришла мне бумага от их американского солиситора, чтобы я в течение шести месяцев освободила дом, потому что, как только его клиентка вступит в права наследства, то дом будет продан, а средства поделены между нами по закону. С тех пор тетя Лидия мне и не пишет и не звонит. А деньги – наследство бабушки и дедушки Ганиных, я вложила в производство и фабрику спасла. Если ферму мы выкупим, то я снова в свой дом перееду.
Александра опять вздохнула.
- Дважды в месяц езжу я в Лондон на пару дней. В трибунале выступаю, в музее материалы для новой книги собираю, - скучать некогда. Родных маминых в России ищу. Она рассказывала, что у нее сестра маленькая была, Антонина. Пока не нашла ее, может уже и в живых нет. Со стороны Ганиных, это деда моего фамилия, родных не осталось, бабушки Марины родные все в войну погибли. Только тебя вот, посчастливилось найти. Давай, Алина, вместе держаться! – накрыла Алинину руку своей Александра.
Перелистывала Алина старый альбом, рассматривала молоденькую Настю, малышку Александру, худышку Молли, круглолицего, добродушного Роба с трубкой во рту. А вот - свадебное фото с Насти с Робом. Рядом с Настей стоит Алеша, лицо, жаль, закрыто цветами, а за руку держит совсем крохотную Молли в белом платьице и с веночком поверх белокурых хвостиков. Рядом, Алина уже сама могла указать, Иван с Мариной, пухленькая, кудрявая Бэтти и Лидия, в таком же, как у Молли белом платье и веночке на тугих косичках.
- Вот Григсы с детьми, - водила пальцем по фотографии Александра, - вот это – бабушка Лоуренс, папина мама. А это женщины, что на фабрике работали, это - учительница из школы, вот еще папины коллеги.
Она перевернула последнюю страницу альбома, взяла в руки тонкую пачку фотографий.
– Все никак не приведу этот альбом в порядок! Ну, наконец-то, я уже думала, что она потерялась. Посмотри! - Александра протянула Алине большую фотографию. - Это Алекс, мой настоящий папа, снимался перед маминой свадьбой, привез ей в подарок!
С фотографии на Алину смотрел дед Морин. Он улыбался совсем как на том портрете, что когда-то висел у бабушки над диваном в передней комнате. После смерти бабушки Наташи, Алинин отец забрал дедов портрет в город и хотел повесить над сервантом. Но мама тогда убедила его, что «сейчас никто портреты по стенам не развешивает – это мещанство!», и портрет положили на шкаф. Там он и посейчас лежит-пылится вот уже двадцать пять лет. Убираясь к весне и к осени, Алина всегда протирала дедов портрет, разглядывала его, но потом снова укладывала на шкафу вниз лицом. Вот этот самый портрет и протягивала ей сейчас английская кузина.
Красавец в морской форме был коротко, по-армейски, подстрижен, на плечах топорщился широкий флотский воротник, бескозырка была лихо надвинута на левую бровь. Это был дед Морин, и все же не он: моряк на портрете улыбался, а дед Морин смотрел серьезно, даже сурово. И еще, у моряка на портрете не было тельняшки, а одет он был в белую футболку с темным кантиком вокруг шеи.
- Это Алекс, мой отец и твой дядя, - пыталась объяснить Алине Александра, - здесь ему семнадцать исполнилось. Да что с тобой, ты такая бледная, тебе плохо, Алина? Алина!
Ничего не могла объяснить ей Алина, глаза слезы застилали. Тихонько встала она, крышку чемодана своего нового откинула, из кармана внутреннего вытащила копию дедова портрета. Перед самым отъездом надумала она, что у англичан этих, небось, фотографии для памятника не имеется, и сняла с портрета копию. Молча фотографию Александре на колени положила.
- Oh my God, it’s unreal! – Александра от волнения перешла на английский. – Это есть наш дедушка Morin, right?
- Right, сестричка, - вздохнула сквозь слезы Алина, - судьба нам была встретиться, вот дед Морин нас и свел вместе. Если бы его лодку не подняли, то и мы бы никогда не встретились.
Читать полностью:
|
|
Шел я по коридору в институте |
Игорь Шестков родился 12 января 1956 года в Москве. Окончил механико-математический факультет МГУ им. М.В.Ломоносова. Эмигрировал в Германию 1990. В "Нашей улице" опубликовал ряд рассказов.
Игорь Шестков
В ИНСТИТУТЕ
рассказ
Шел я по коридору в институте. На углу появилась вдруг фигура Никарева. Он увидел меня и яростно замахал руками - иди, мол, скорее сюда! Я не побежал, а спокойно дальше пошел. Никарев ко мне подлетел, запыхавшись, и прошептал страшным прерывающимся голосом: "Девин всех к себе требует! Пошли скорей!"
И затрусил боком вперед дальше по коридору в сторону кабинета нашего шефа. Никарев был горбун. Движения его напоминали походку краба. Он явно трусил. В институте работала аттестационная комиссия, поэтому любые новости и совещания вызывали у сотрудников панические страхи. Через минуту я открыл огромные, черным дерматином обитые двери и вошел в кабинет шефа. На диване и на стульях сидели научные сотрудники. Толя Онегин по кличке Толян, маленький, ловкий, парторг подразделения робототехники. Секретарша Раечка, злобная баба и, как я подозревал - любовница Девина. Шнитман, еврей с "ленинским" черепом, заискивающий перед Девиным, перед Раечкой, перед всеми, кроме меня. Алик Рошальский и Эдик Курский, два наших теоретика, похожая на свинью Лидия Ивановна, Никарев и Елизавета Юрьевна, наш инженер. Девин стоял у доски.
Я прибыл, как всегда, позже всех. Это в лаборатории расценивалось как дерзость. Почти все на меня осуждающе посмотрели. Но по-разному.
Шнитман глянул пренебрежительно, как на досадную помеху. Он как бы хотел сказать Девину своей гримасой: "Опять этот раздолбай Димочка приходит последний. Ему все равно, видите ли! Он позорит наш спаянный коллектив! Извините, Ким Палыч, продолжайте, Ким Палыч!"
Раечка посмотрела откровенно злобно и презрительно. Не знаю, чем я заслужил такое отношение - у меня с ней никаких контактов не было. Вошедший за полминуты до меня Никарев посмотрел на меня с нескрываемым злорадством - попался дурак, а ведь я предупреждал. Никарев ревновал, завидовал. Не понимал, что я для него не конкурент, что меня вся эта высокая наука волнует только с одной стороны - как можно ее послать куда подальше и своими делами заняться. Лидия Ивановна глянула на меня строго, раздувая ноздри своего короткого, похожего на свиной пятачок, носа. Алик и Эдик на меня даже не посмотрели, а только стрельнули глазами - и тут же отвели взгляд. Это были хорошие, умные люди, их портил однако страх перед властолюбием Девина. Не то чтобы они заискивали. Их позиция была - наше дело сторона, мы теоретики, не трогайте нас и мы вас не тронем и все, что надо, сделаем. Но если Девин кого-то сек, они отводили глаза. Ни слова, ни полслова поперек начальству. Девин их видел насквозь и, ценя их научную компетентность, презирал как людей. И часто унижал. Мне было за них стыдно.
Толян посмотрел на меня спокойно, но с язвительной улыбкой. Он был человек-загадка. Был предан Девину "до мозга костей", был вульгарен. Ногти грыз. Похабные анекдоты рассказывал. Страдал мигренью. Как парторг, организовывал и проводил партсобрания. В нем не было, однако, того, что объединяло многих других членов партии - желания травить других людей. За это я ему все внутренне прощал - и похабные анекдоты и изгрызенные ногти и собачью преданность Девину.
Елизавета Юрьевна посмотрела на меня с доброй улыбкой и показала глазами: "Садитесь скорее, а то Ким Вас укусит!"
И тихонько засмеялась, прикрывая рот ладонью. Девин просекал все удивительно быстро, он заметил и мгновенно проанализировал все взгляды, брошенные на меня его сотрудниками и остался всеми кроме Елизаветы Юрьевны доволен. Посмотрел на нее грозно, как Зевс (сам он был маленький, спортивный, прямоугольный, моя мама называла таких начальников "злыми карапузами"), гаркнул мне: "Садись!" - и продолжил речь.
"Повторяю для новоприбывших! Сверху поступила директива - сократить штаты на пятнадцать процентов. Это значит, кто-то будет уволен. Я ничего не решаю - решает аттестационная комиссия. Наше дело - хорошо подготовиться к аттестации. На высоком уровне представить результаты работы лаборатории на ученом совете института. Толян должен доложить о наших результатах на партактиве. Рошальский и Курский должны подготовить обзорный доклад о лаборатории для межрегионального совещания. Шнитман должен... Лидия Ивановна должна..." И так далее и тому подобное. Все должны, должны, должны. Только он сам ничего не должен. Говорил Девин минут двадцать. Чувствовалось, что он наслаждается своей ролью вестника беды.
Я про себя пародировал его речь: "Кого-то из вас уволю, мерзавцы! Что, запрыгали, головастики! Мне-то ничего не грозит. Я - заместитель директора. А любого из вас выкинуть - как плюнуть раз. И я один буду решать, кого. Может быть, кого-нибудь из технического персонала уволю, может быть, отболтаюсь наверху, и никого не уволят. Все зависит от того, какое у меня будет настроение. Но вы все попляшите, черви! И жопу мою полижите всласть. Ну что ты Димочка на меня так насупленно смотришь? Думаешь, тебя волосатая лапа спасет? Жопу лизать не хочешь. Гордый, твою мать! Ничего, мы и не таких гордецов в бараний рог скручивали! Или научишься - или с волчьим билетом вон!"
Потом все высказывались. Обещали (Рошальский и Курский). Ручались (Никарев и Раечка). Били себя в грудь (Шнитман и Лидия Ивановна). Один Толян говорил трезво и спокойно. Может быть, потому, что знал - его только полгода как выбрали парторгом, значит, не уволят. Елизавета Юрьевна и я промолчали. Мы люди маленькие, нас даже если обоих уволить - пятнадцати процентов не наберешь. Потом все разошлись.
"Теперь Ким всех нас истерзает", - шепнула мне Елизавета Юрьевна.
"Надо Шнитману второй язык пришить, пусть двумя полижет, ублажит шефа!" - отозвался я тоже тихо и пошел на свое рабочее место.
На следующий день Елизавета Юрьевна пришла на работу с заплаканными глазами. Я дождался, когда мы остались в комнате одни, и спросил, что случилось. Спросил, хотя знал, о чем она будет говорить. Говорила она всегда о своей взрослой дочери. Как она ее внучку мучает. Какие сцены устраивает.
"Вы только подумайте, Соня сажает маленькую Анечку в темную ванну. Мать! И ребенок сидит там полдня и плачет. Анечка в ванне боится. Говорит, там стоит медведь. Большой. Черный. В углу. Хочет ее съесть. Стоит и смотрит стеклянными глазами. На самом деле это вешалка так отсвечивает. Я видела сама. Сколько я Соне ни говорила - как я за порог, Анечка - в ванне. И свет гасит. Соня истеричка. Не приходи ко мне, кричит, не хочу жить, ненавижу жизнь, ненавижу всех вас... И не работает нигде, за все мне одной приходится платить. И пьет каждый день. И дурь всякую курит. Откуда у нее деньги на все это? С парнями молодыми связалась. А если ей что скажешь, визжит. Кричит - уходи из моего дома, что ты приперлась, старая дура. Потом плачет. Мне и ее и Анечку жалко. Муж умер - некому с ней поговорить. Она только отца слушала. А меня еще в детстве не любила. Ну, я сама во всем виновата. Полуторагодовалую в ясли отдала. Там воспитательницы детям пить не давали. Чтобы они в постель не делали. Она там целыми днями плакала. А дома все воду пила. Дура я была - думала эта работа проклятая чего-то стоит, кому-то нужна. Спутники эти, ракеты. Луна. Дрянь это все, Димочка".
"Совершенно с Вами согласен, Елизавета Юрьевна. И спутники и ракеты и роботы и главное - Луна. Все дрянь. А что, если Вам попробовать, Анечку к себе взять. Может Соня образумится, на работу пойдет. Хотя приличную работу найти безумно трудно, а на фабрике ей долго не продержаться - там терпение надо..."
"Я ей сто раз предлагала. Не соглашается. Визжит. Если у нее Анечку отнять - то она оправдания внутреннего для своей жизни лишится. Получится - ей надо все иначе устраивать, ответственность брать на себя, а она этого не хочет и не может".
"Это всем не легко. Я бы тоже визжал, если бы кому-нибудь было до этого дело".
"Вы - совсем другое дело. Помучаетесь у нас, потом что-нибудь другое найдете, получше. Вот, посмотрите фотографии Анечки. Племянник сделал".
Я взял фотографии. С них на меня смотрела шестилетняя еврейская девочка с испуганным лицом.
Тут в комнату вошла Лидия Ивановна. Глянула косо на фотографии. Села, взяла в руки паяльник и начала паять.
Я подумал: "Попаяет немного, а потом побежит Киму доносить".
Так и случилось. Лидия Ивановна поработала, встала, вышла. А еще через десять минут пришла и провозгласила: "Елизавета Юрьевна, Вас Ким Палыч требует". И посмотрела на меня мстительно.
Почему они меня ненавидят? Неужели за то, что толстый? Но она и сама жирная как свинья. А за что ненавидят Елизавету? За то, что она не такая, как они. В ней есть что-то благородное. Она не шавка. Не лает, не лизоблюдничает. Не пьет с ними. Не участвует в их идиотских разговорах, в их интригах, в их бесконечном друг-друга-пожирании.
Елизавета Юрьевна пришла от шефа бледная, с каменным лицом.
Я спросил: "Неужели уволил?"
"Нет, только мучил, говорил, я на Вас плохо влияю. Теперь Вас требует, только Вы уж будьте спокойны. Он покричит и успокоится".
Я пошел к Киму. По дороге заметил, что Никарев и Шнитман в мою сторону кивают и смеются. Спелись, сволочи. А ведь оба не такие уж плохие ребята. Шнитман регулярно изображал деда Мороза на институтских елках. Никарев мужественно боролся с увечьем. Лакеи! Но научные сотрудники хорошие, исполнительные, и с инициативой. Звезд, правда, с неба не хватают. А у нас только сильные люди могут пробиться. А они - средние. Ну и лижут. Ладно, это не мое дело! Надоело мне все! Уже два года терплю. Как бы мне не сорваться и у Кима не психануть! Нервы у меня не железные. И работу эту я действительно ненавижу. Так что, все, что он будет говорить - правда.
Вошел в кабинет. Ким посмотрел на меня пристально и кивнул - садись, мол, на диван. А сам стал в стойку у доски - как капитан на мостике. Даже в плечах сделался шире. Ким любил читать нотации и мозги промывать. Хлебом не корми.
Я про себя гадал - сразу прорабатывать будет или начнет про себя рассказывать, про сапоги?
Надо попытаться его не слушать, но как? Он в глаза смотрит, каждую реакцию фиксирует. Единственная его слабость - очень себя любит и переоценивает свое влияние на других. Значит надо верноподданническую рожу скорчить, а самому попытаться о чем-нибудь постороннем думать. О том, что для меня действительно важно. О Брейгеле, о Босхе. Ох, покажет мне сейчас Девин "Триумф смерти"!
Девин начал атаку вопросом: "Ты, Дима, где родился?" И сам тут же ответил: "В городе, в семье ученых. (Это в те годы почти вменялось в вину.) А я родился - в деревне. Перед войной. В бедности, в грязи. Сапоги у меня с братом одни на двоих были. Отец на войну ушел и не вернулся. Кто на его месте остался? Я и брат. Мы и землю пахали и зерно убирали. И в школе учились. Окончил я школу с медалью. И поступил в сорок девятом на мехмат. После мехмата - в ящик. У меня блата не было. Все пришлось самому пробивать. Головой и задницей. Потому что без железной задницы науки не сделаешь! Я в ящике работал и параллельно диссертацию писал. Ночи не спал. Не доедал. А почему? Потому что науку любил. И Родину. А Родине нужны были ракеты. И стабильные гироскопы. А гироскопы без дисциплины и плана не сделаешь. У нас каждый инженер, если уходил в нужник, на специальную кнопку нажимал на кульмане, а когда приходил, опять нажимал - так шеф всех контролировал и если кто где засидится - голову мыл и рублем наказывал! Золотой человек был. Потом академика ему дали. И два ордена Ленина. За ракеты. Всех в руке держал. И все его любили. Слюнтяйства и лени не терпел - гнал взашей. Знаю, почему ты морщишься - ракеты тебе, видите ли, не нравятся! Ракеты нам нужны, чтобы нас наши же бывшие соотечественники в порошок не стерли! Думаешь, их туда так просто пустили? Нет, дружок. Так просто в рай не пускают. Все они против нас работают. Против тебя и против меня! Уничтожить! Раздавить ходят! Думаешь, я просто так евреев в лаборатории терплю? Нет, я их заставляю на нас работать. Нашего робота делать. Чтобы после атомного удара, он по руинам прошел. Чтобы врагов из нор выковыривал!"
Хорошо, что в этот момент в дверь постучали. Я чувствовал, что Девин добивает мое желание играть по правилам.
В кабинет всунулась курчавая голова Раечки. Голова спросила томным голосом: "Ким Палыч, можно войти? Вам бумаги подписать надо".
"Входи, входи, Раечка".
Сколько в его грубом голосе вдруг нежности появилось!
Пока Ким бумаги подписывал и с Раечкой шептался, я сидел как прилипший на громадном кожаном диване и смотрел в окно. Во мне закипала ненависть, которую я пытался в себе подавить. В окно было видно стеклянную крышу соседнего вивария. Я прислушался - оттуда доносился тихий волчий вой. Подумалось: "Может завыть по-волчьи? Зубами заскрежетать на наших врагов? Ким тогда меня отпустит. А может, и сам завоет - он из той же породы".
Раечка деловито удалилась с кипой подписанных бумаг. Перед этим, однако, бросила на Девина ласковый взгляд, а на меня посмотрела презрительно.
Ким продолжал: "Наша работа премирована ректоратом. Военными одобрена. Лучшие силы мобилизованы. И я не потерплю, что кто-то как-то работу тормозит или саботирует! Мой бывший начальник гнал слюнтяев. А мы никого не гоним. Каждого пытаемся использовать с его сильной стороны (это он врал и знал, что врет). Вот, тебе скучно паять было - мы тебя программировать посадили, скучно программировать - еще что-нибудь тебе дадим. Почему ты заботы нашей не чувствуешь? Отношения ни с кем хорошие поддерживать не хочешь. Семьями не дружишь. На компромиссы не идешь. С работы в пять уходишь. Восемь часов - это для науки мало. Посмотри на Толяна. Он иногда ночует в лаборатории. С Шнитманом на той неделе дерзко разговаривал. Он тебя помочь попросил, а ты, что ему ответил? Что тебя не затем пять лет на мехмате учили, чтобы ты на станке работал. А кто, по-твоему, работать должен?"
Я ответил: "Рабочие, они это умеют, а я только заготовку испорчу и руки пораню".
Девин разозлился: "Рабочие? А ты чем лучше их? Думаешь, родился в интеллигентной семье, так теперь всю жизнь белоручкой проживешь? Нет, мы этого не допустим. Мне таких белоручек не надо. Тут вам не пансион для благородных девиц! Лидию Ивановну кто вчера послал? Думаешь, она не слышала? Все слышала. Ты сказал вполголоса - пошла ты, дура! А она ко мне прибежала - докладывать. Мне тебя опять защищать пришлось! С Никаревым ты работать отказался - он, видите ли, грубый. Да, грубый, но наш. Понимаешь ты, он наш. Не барчук! А ты, сам не знаю кто. Серединка на половинку! Время сейчас мягкое. При Царе Горохе ты был бы знаешь где? Вот то-то. С Елизаветой Юрьевной балясы точишь, фотографии разглядываешь, вместо того, чтобы работать. И ее от работы отвлекаешь! Тебе за что деньги платят? За разговоры?" И пошел и поехал.
Минут через пятнадцать мое терпение кончилось. Перед глазами побежали цветные полосы. К горлу подкатила дурнота. Я понял, что пропадаю, что не могу больше сидеть и все это слушать. Что он меня убивает своим голосом, своей качающейся как маятник черной прямоугольной фигурой.
Неожиданно для самого себя я встал. Подошел к Девину. Посмотрел на него. Мне стало страшно, когда я услышал свой голос.
"Ким Палыч, хватит. Не хочу больше это слушать. Вам нужно кого-нибудь уволить - увольте меня. Мне тут тошно! Тошно в твоем гадюшнике! Понимаешь!"
Последнее слово я произнес очень громко и грозно. Почувствовал, что за дверью кто-то это услышал и замер. И тут же я струсил. Но нашел в себе силы твердо посмотреть в глаза оторопевшему завлабу. В его глазах пылал сатанинский огонь. Триумф смерти.
Мосты были сожжены. Теперь надо было стоять на своем. Я вышел из кабинета и пошел по коридору. С трудом нашел путь в нашу лабораторию. Сел за свой стол.
Елизавета Юрьевна спросила меня шепотом: "Крепко досталось? Вы воды выпейте, а то так и инфаркт в молодые годы получить можно. Бывший парторг Порзов так умер".
Встала, налила воды в стакан из лабораторского чайника и подала мне. Я воду пить не стал. Меня мутило.
Неожиданно в комнату вбежал Никарев и заорал: "Ты чего наделал? Ты что ему сказал? Ты что с ума сошел? Идиот, он же тебя с волчьим билетом выгонит! Тебя же никто на работу не возьмет! Иди, извиняйся, объясняй, иди, пока он в отдел кадров не пошел!"
"Не пойду, пусть увольняет. Отстань".
Никарев убежал. Елизавета Юрьевна сказала: "Дима, что вы наделали! Он же Вас сожрет!"
"Подавится!"
"Дай-то Бог!"
В комнату вошел Шнитман. На меня он не смотрел, напевал что-то про себя. Шагнул к лабораторному столу, потрогал паяльник, поискал карандаш, нашел, переложил его с одного места на другое, потом подошел ко мне и заговорил доверительно: "Дима, ты что? Успокойся, умойся и иди домой. Ким сказал, ты можешь идти. Ты погорячился, со всеми бывает. Прими дома ванну. Книжку почитай. Завтра придешь, извинишься, и будем дальше работать. Где ты такую прекрасную работу найдешь? Тут все-таки Академия Наук, не хухры-мухры. Ты же Кима знаешь, он крутой, но только для твоего же блага. Он из тебя человека сделать хочет, а ты хочешь верблюдом остаться".
"Буду лучше верблюдом, чем как ты, жополизом".
Тут Шнитман позеленел и заорал: "Я его жопу лижу не для удовольствия! А для жены и для детей! Меня, как брат в Израиль уехал, никто на работу полгода не брал. Даже рабочим. Мы уже голодали. А Ким взял. А ты, молокосос, жизни настоящей не знаешь! А как петух жареный в жопу клюнет, так ты тоже, по-другому запоешь!"
И вышел из комнаты, хлопнув дверью так, что она чуть из петель не вылетела.
Тут вошла Лидия Ивановна и сразу налетела на меня: "Как тебе не стыдно! Тебя страна кормила поила! Ты лентяй и бездельник! Как ты смеешь Киму Палычу хамить!"
"Да заткнись ты, дура!"
"Всем рты не заткнешь, хам!" - проорала Лидия Ивановна, вытерла покрасневшее потное лицо и вышла.
Я чувствовал себя окопавшимся в норе зверем, на которого коварные охотники напускают собак различной породы. Спросил у дрожащей Елизаветы Юрьевны: "Как Вы думаете, кто следующий? Цепные псы уже были, теперь пойдут декоративные".
Она не ответила. Почти полчаса стояла зловещая тишина. Потом в комнату вошел Алик Рошальский. Заговорил взвешенно: "Ты, Дима, отлично знаешь, что Ким тебя уволить не может. Он не хочет скандала. Молодого специалиста уволили! Вначале расхвалили, премию на конкурсе молодых ученых дали, а потом уволили! Лаборатория будет опозорена".
"Плевать я хочу на лабораторию!"
"Вот это и плохо. Это эгоизм. Учился ты плохо. Но тебя взяли сюда. Эта честь, которую заслужить надо. А ты такую работу в подарок получил! Лучший коллектив. Передовые технологии. Перед тобой все двери открыты. Через пару лет сделаешь диссертацию. За это надо быть благодарным, а не хамить".
"Ну, вот ты и благодари. Благодари и кланяйся. Мы тут робота смотреть и ходить учим, а сами как слепые скоты на карачках ползаем. Пойми, Алик, я дальше просто не могу! Мне не надо ничего. Не могу я больше на все это смотреть, не могу больше разглагольствования Кима слушать, не нужна мне ваша диссертация..."
Алик вздохнул и вышел. Больше никто не приходил.
В пять пятнадцать я попрощался с Елизаветой Юрьевной и покинул здание института.
К сожалению, не навсегда. Я проработал в институте еще восемь лет, но уже в другой лаборатории. Там были люди получше. И главное, шеф не был такой скотиной как Ким. Мой влиятельный дед помог организовать это перемещение. Девин сопротивлялся как мог. Но отступил перед силой. Перед этим еще раз пять пытался меня переубедить. Льстил, угрожал волчьим билетом, впадал в ярость. Я был спокоен, знал, что он проиграл. Наконец он отстал от меня. Распустил слух, что уволил меня за недееспособность. Я слух не опровергал, тем более что в нем была доля правды. Единственным человеком из лаборатории Ким Палыча, который со мной здоровался, была Елизавета Юрьевна. Мы изредка болтали с ней в коридоре. Она жаловалась на дочку и коллег. Я рассказывал о новой работе.
Примерно через год после моего ухода от Девина, ко мне неожиданно заглянул Толян. Подошел и сказал: "Мы тут деньги собираем для семьи. Ты дашь?"
Я спросил, надеясь, что не она: "Кто умер?"
"Елизавета Юрьевна".
"Как она умерла?"
"Выбросилась из окна девятого этажа".
"Дочка довела?"
"И дочка и мы постарались. Что тут говорить, ты сам все понимаешь".
Я дал ему пять рублей.
"НАША УЛИЦА" № 96 (11) ноябрь 2007
Познакомиться с другими произведениями Игоря Шесткова в журнале Юрия Кувалдина "Наша улица":
|
|
Он всё время грезил о покорении Южного полюса и о необъятных просторах Шестого континента |
Василий Шарлаимов родился 13 января 1956 года в Цюрупинске Херсонской области. Окончил Одесский технологический институт им. М.В. Ломоносова (Херсонский филиал). Публиковался в русскоязычной газете «Слово» (Португалия), в журнале «Листья» (США), в журнале «Литературный Башкортостан», в альманахе «Новый Енисейский литератор», в литературно-художественном ежегоднике «Побережье» (США) и др. Живет в Португалии. В "Нашей улице” публикуется с №141 (8) август 2011
Василий Шарлаимов
СТЕПАН И СИВОКОНЬ
повесть
Странный, утробно-урчащий звук мотора приближающегося автомобиля постепенно нарастал, неприятно тревожа наш обострившийся от напряжённого ожидания слух. Но в метрах в двадцати от нас двигатель легковушки привередливо фыркнул, чихнул и, испустив свистящий затухающий звук, прискорбно умолк. Прокатив по инерции на шуршащих покрышках ещё какое-то расстояние, машина остановилась и настороженно замерла буквально в нескольких шагах от нас. За затемнёнными стёклами салона не наблюдалось ни малейшего движения и мне стало казаться, что пассажиры автомобиля или внезапно вымерли, или на ходу были похищены коварными и вездесущими инопланетянами.
- Ты не видел, над улицей летающая тарелка, случайно, не пролетала? - дрожащим от волнения голосом спросил я, чувствуя, как потревоженные мурашки суетливо забегали по моему телу.
- Без паники! - стараясь не терять присутствия духа, бодро заявил Степан. - Вполне возможно, что эта тачка с дистанционным управлением. А её "водило" сидит сейчас за клавишами компьютера на секретной базе Пентагона и злорадно наблюдает за нашими до омерзения удивлёнными рожами.
Но тут дверца с правой стороны машины с шумом отворилась, и салон осветился мягким желтоватым светом. Из легковушки, кряхтя и постанывая, неуверенно выбрался высокий мужчина средних лет. Его безупречного покроя тёмно-серый костюм был немного помят, а строгая черна бабочка, стягивающая воротник рубашки, слегка сместилась в правую сторону. Джентльмен с превеликим трудом выпрямился, упёр руки кулаками в поясницу и натужно потянулся. Я отчётливо услышал, как у бедняги тошнотворно хрустнули суставы. Мужчина охнул от острой боли, затем порывисто поднял руки к одутловатому лицу, и начал отчаянно тереть ладонями свои утомлённые и покрасневшие от бессонницы очи. Немного приведя себя в чувство, водитель поднял крышку капота своего автомобиля и изумленно вскрикнул от неожиданности. Оттуда, волнисто колыхаясь, подымалась беловатая струйка не то пара, не то дыма.
- Смотри. У этого BMW рулевая колонка справа, - зашептал я на ухо Степану.
- Лично меня это ничуть не удивляет, - вполголоса заметил гигант. - На машине табличка с британским номером. Ох, и намучился, видно, несчастный, привыкая к нашему правостороннему движению! И что его только занесло сюда в эту Рождественскую ночь?
- Не иначе, как срочные, сверхнеотложные дела, - предположил я. - А может, ехал навестить своих престарелых родителей и чуть-чуть задержался в пути. В Португалии проживает солидная британская диаспора, особенно много пенсионеров, доживающих свой век в мягком субтропическом климате.
А джентльмен, склонившись над отказавшем в повиновении двигателем, тупо смотрел ничего не понимающими глазами на безжизненное сердце своего загнанного стального коня. Неожиданно, мужчина с диким воплем подпрыгнул и яростно пнул носком своего лакированного туфля переднее колесо BMW. Удар вышел на славу, и виновный понёс суровое и заслуженное наказание. Водитель, жалобно завывая, запрыгал на одной ноге, схватившись обеими руками за ушибленную им ступню. Когда боль немного утихла, джентльмен осторожно поставил ноющую ногу на тротуар и раздосадовано простонал:
- Damn! It's broken down!
Степан тяжёлой походкой направился к огорчённому мужчине и, подойдя поближе, сочувственно заговорил:
- What's happened? Can I help you?
Джентльмен абсолютно безбоязненно взглянул на двухметрового верзилу и недоумённо развёл руками:
- I don't know exactly. Something is broken down.
Степан внимательно осмотрел дымящийся двигатель, затем подошёл к открытой дверце и заглянул в салон.
- Look at the temperature gauge! - ткнул он пальцем в приборную доску.
Англичанин удивлённо заглянул под мышку Степана и отчаянно ахнул:
- Ah! God forbid! I'm boiling!
Джентльмен растерянно посмотрел на нас, очевидно ожидая нашего дельного профессионального совета. Глаза его слезились от физического переутомления, лицо на наших глазах заметно осунулось и приобрело нездоровый серопепельный оттенок. Похоже, он много часов неотрывно провёл за баранкой своего так не к стати оплошавшего ВМW.
- I guess the radiator has broken, - покачал головой гигант. - You need good assistance.
- I'm needing one good bed now, - устало произнёс измотанный мужчина. - I'm too sleepy. Is there a hotel near hear?
- Go straight on to the traffic lights. Then turn left, - указал дорогу мой друг.
- How far it is? - тревожно поинтересовался англичанин.
- About 300 yards, - успокоил его великан.
- Thаnks, - тяжело вздохнул джентльмен и, вернувшись к двигателю, с силой захлопнул пыльный капот.
На переднем сидении рядом с местом водителя в изящной рамочке лежала фотография какой-то длиннолицей женщины. По-видимому, водитель очень дорожил этим снимком, раз взял с собой в такое длительное и утомительное путешествие. А хозяин BMW вытащил с заднего сидения дорогое пальто и неспеша одел его на своё статное тело. Оттуда же он извлёк кейс с портативным компьютером, закрыл дверцу и направился к багажнику своего автомобиля. Достав из объёмного багажного отсека чемодан на колёсиках и солидных размеров чёрный зонтик, джентльмен направился в указанном Степаном направлении. Протащив метров десять свой тяжёлый чемодан, англичанин спохватился и, оставив вещи на мостовой, бегом возвратился к брошенной им машине. Открыв переднюю дверцу, он вытащил рамочку с фотографией, и взглянул на неё с нескрываемой любовью и нежностью. Только сейчас я отчётливо рассмотрел, что на фотографии был запечатлен в анфас не изящный лик молодой женщины, а холеная морда породистой борзой собаки. Вернувшись к своим вещам, мужчина бережно уложил рамочку в чемодан и, неожиданно обернувшись к нам, неуверенно спросил:
- Are you British?
- No, we're not. We're from Ukraine, - с нескрываемой гордостью ответил Степан.
Похоже, этот ответ не на шутку озадачил любопытного джентльмена. Его лицо отобразило выражение крайнего недоумения, но он быстро совладел со своими эмоциями и приветливо помахал нам рукою:
- Thank you! Bye-bye!
Подхватив вещи, англичанин прытко устремился к желанной гостинице, но пройдя несколько шагов, вдруг остановился и неуверенно протянул руку в нашу сторону. ВМW тревожно мигнул габаритными огнями, недовольно пискнул и встал на сигнализацию.
- Неужели и в Англии о нашем брате идёт дурная слава? - горько усмехнулся Степан.
- Ты же знаешь, в семье не без урода, - попытался успокоить я друга. – О нас судят по отдельным выродкам, так как их проделки с удовольствием освещают падкие на сенсации пресса и телевидение. А как тихо и добросовестно трудятся сотни тысяч украинцев на самых тяжелых рабочих местах, никто не видит и не замечает. Но объясни мне одно: куда ты, Иван Сусанин, послал бедолагу-англичанина! Насколько я знаю, мы и сами заблудились, и уже около пяти часов петляем по незнакомым нам улицам!
- Сам ты с усами! - обиженно пробурчал Степан и указал пальцем в сторону проспекта. - Разуй свои глаза и посмотри вон туда! От светофора влево и наверх!
Я проследил за рукою гиганта и увидел над одним из высотных зданий мерцающие в ночи неоновые буквы HOTEL.
- Судя по зданию, это не менее, чем пятизвёздочный отель! - схватился я за голову.
- Я думаю, что, как и пятизвёздочный коньяк, он вполне по-карману нашему британскому другу, - благодушно рассмеялся Степан.
Мы вышли на пустынный проспект и, немного подумав, свернули налево.
- Стёпа! Откуда ты так хорошо знаешь английский язык? - пристал я с расспросами к шагающему рядом великану. - А ну давай рассказывай! Ты ведь в "Селеште" чуть до инфаркта меня не довёл своим потрясающим британским произношением. Чтоб так говорить, надо как минимум пять-шесть лет в Кембридже или Оксфорде упорно проучиться!
- Пять лет, пять лет... - передразнил меня Степан. - А двухмесячные курсы ускоренного обучения по методу Александра Васильевича Сивоконя не хочешь?!
- Врёшь!!! - взорвался я, негодуя от такой наглой лжи. - Да я с семилетнего возраста в течение пятнадцати лет учил английский! И твёрдо знаю, что за два месяца можно выучить только "How do you do?" и "What is you name?" Конечно, если тебе на голову не свалился большой англо-русский словарь с крыши университета имени Ломоносова. Тогда ты легко освоишь в придачу ещё и несколько забористых британских ругательств и проклятий.
- Василий! Ты погляди в мои честные и правдивые очи! Ведь глаза - зеркала души! Разве они могут врать?! - напыщенно произнёс Степан. - Да я бы и сам никогда не "клюнул" на объявление: "Английский язык за три месяца". Но тут другое дело.
В последние годы моей совместной жизни с Любашей наши финансовые дела совсем разладились. Я не мог долго удержаться ни на одной приличной работе. Да и платили жалкие копейки. Если вообще что-нибудь платили! Ты, наверно, и сам помнишь, какие задолжности по зарплате были в те времена в Украине. А торговля в нашем бутике на рынке хирела и чахла из месяца в месяц. Народ совершенно обнищал. Торгашей стало больше, чем покупателей. Да и государственный рэкет окончательно замучил. Налоговая полиция, милиция, санитарная и пожарная инспекции. Все лезли с проверками, каждому дай на "лапу" и аппетиты их с каждым днём всё росли и росли. А дочки подрастали и взрослели, и их надо было ставить на ноги. Денег стало катастрофически не хватать. И однажды Люба не выдержала:
- Хватит! Осточертело! (Правда Любаша из суеверия, чтоб не упоминать чёрта, использовала название женского полового органа). Больше так не могу! Да и не хочу жить в этой бандитско-воровской стране! Каждый мелкий чинуша пытается ободрать тебя, как бедную липку! Для персон, особо приближённых к власти, - закон не писан! Да и те законы, что эти ненасытные бандиты пишут в парламенте, они ловко подстраивают под свои шкурнические интересы! А для простого люда - по всей строгости национального правосудия! Если, конечно, вовремя не откупишься. Надоело! Хочу жить в справедливом правовом государстве!
Я попытался утешить и успокоить не в меру расходившуюся супругу. Ведь кому мы, жалкие недоучки, нужны в развитых капиталистических странах? Вот тут Любаша и открыла мне страшную тайну о том, что её кузен, то есть кузина Артемида, безбедно живёт в Австралии в окрестностях Аделаиды. Она с удовольствием поможет нам перебраться на Зеленый континент, и найти там пристойную и прибыльную работёнку.
- Но ведь надо худо-бедно общаться на английском языке, а мы его абсолютно не знаем! - уныло возразил я.
- Главное, чтобы ты знал, а я потом уж как-нибудь на месте выучу, - с твёрдым убеждением высказалась моя предприимчивая половина.
- Но у меня совершенно отсутствуют способности к изучению иностранных языков! - в панике запротестовал я.
- Ты мне кто? Муж, жизненная опора, или просто подстилка половая? - жёстко осадила меня Любаша. - Настрогал дочерей, теперь будь добр позаботься об их счастливом и безбедном будущем. И нечего придуриваться! Французский язык в школе выучил? У тебя в аттестате "пятёрка" по этому артистичному хрюканью стоит! Значит, и английский без особого труда освоишь!
- Но ведь французскому языку меня учил Аристарх Поликратович Завадский - талантливейший педагог, учитель от самого Господа Бога! - в истерике закричал я.
- Ничего страшного! - настойчиво гнула свою линию моя неуемная жена. - Вот тебе объявление о трёхмесячных курсах английского языка в Киеве. Ты всё равно сейчас сидишь дома без работы. Поживёшь пока у любимой тётки, а заодно и будешь регулярно посещать почти что бесплатные занятия. А доктор Сивоконь похлеще твоего замшелого Аристократа будет! Уж он-то тебя точно по ихнему трепаться в один момент выучит. Его рекомендовала сама Артемида!
Любаша иной раз бывала нестерпимо жёсткой и твёрдой, как несокрушима гранитная скала. Деваться было некуда, и я отправился по указанному адресу. Еле-еле нашёл эту контору в здании захиревшего НИИ сплавов и композиционных материалов. На третьем этаже на одной из множества стандартных дверей увидел скромную табличку с неброской надписью "Доктор А.В.Сивоконь." Стучу и, не дождавшись ответа, вваливаюсь в хорошо освещённое помещение. Ни предбанника, ни секретарши. Небольшая, но уютная аудитория со свежевыкрашенными столами и табуретками. А на месте преподавателя я узрел невысокого белобрысого паренька в мешковатом белом халате, в больших дымчатых очках с толстой оправой на тонкой переносице. Сам по себе этот прыщавый хлыщ показался мне каким-то бледным, невзрачным и бесцветным. И волосы, и брови, и ресницы почти неприметного телесного цвета. Я подумал, что и очки этому парню совершенно ни к чему. А одел их он чисто для придания своей хилой персоне имиджа весомости и солидности.
- Вы не подскажите, где я могу найти доктора Сивоконя? - небрежно обратился я к сидящему хлюпику, вскользь рассматривая обстановку стандартной институтской аудитории.
Парень неспеша снял очки и взглянул на меня своими огромными светло-зелёнными глазищами. Я просто оцепенел! Таких колдовских, завораживающих глаз мне никогда в жизни видеть не приходилось! От их проникновенного и притягивающего к себе взгляда невозможно было оторваться или укрыться. Мне показалось, что этот юноша беспрепятственно заглянул в такие недра моей души, куда и я сам-то опасаюсь даже изредка наведываться.
- Я доктор Сивоконь, Александр Васильевич. Очень рад видеть Вас, Степан Андреевич. Присаживайтесь, - произнёс светоч науки глубоким, спокойным, бархатным баритоном. Это был чарующий, магический, повелевающий голос. Я как будто всецело растворился и растаял в этих властных и не терпящих возражения звуках. Казалось, этот не знающий препон и преград голос проникал в самые отдалённые, потаённые уголки моего расслабленного мозга. Мышцы моего тела стали, словно ватными, и я безвольно плюхнулся на стоящий рядышком свободный стул. Доктор снова надел свои дымчатые очки и меня как будто слегка отпустило. Я медленно-медленно обрёл способность хоть как-то соображать и членораздельно разговаривать.
- Вы доктор филологии? - с превеликим трудом сумел я выдавить из себя нелепую фразу.
- Нет. Я доктор психологии, - на этот раз абсолютно ровным и бесстрастным голосом ответил Сивоконь. - Я как раз набираю экспериментальную группу курсантов-добровольцев, чтобы апробировать мой новый метод изучения иностранных языков. В данном случае - это английский язык. Поверьте, далеко не все желающие смогут попасть на эти курсы. Претендентов ждёт жесточайший отбор. Но я сразу вижу, что Вы мне полностью подходите. Группа курсантов будет сравнительно небольшая – 13-15 человек. Плата за обучение - чисто символическая. Проект финансирует мой бывший пациент-бизнесмен. Вам нужно будет лишь приобрести тетради, карандаши, ручки, портативный СD-проигрыватель и оплатить два с половиной десятка СD-дисков с записями курса лекций.
- Доктор! Но разве можно выучить английский язык в совершенстве за какие-то три месяца? - не удержался я.
- Постой-постой! – нетерпеливо прервал я рассказчика. - Так курсы у вас были двух- или трёхмесячными?
- Вообще-то, курсы были трёхмесячными, но, к счастью или к несчастью, я проучился только два из них. Впрочем, как и все остальные курсанты, - начал оправдываться Степан и вдруг ни с того, ни с сего не на шутку разозлился: - И, ради Бога, не перебивай меня! Ведь ты даже не представляешь, что мне пришлось пережить за те кошмарные дни экспериментального обучения!
Доктор заверил меня, что уже через три месяца никто по моему произношению даже не сможет поверить, что я не коренной англичанин. Его метод основан на гипнотическом воздействии на самые глубинные уровни подсознания обучающихся, на разрушение неосознанных барьеров неверия в свои внутренние силы и на тотальном освобождении скрытых психических резервов мозга. А краеугольным камнем метода, его незыблемым фундаментом - является внушение обучающемуся, что он - британец. И не просто британец, а великий британец, впитавший основы родного языка с молоком матери, с добрыми колыбельными песнями старенькой заботливой няни.
- Хотите, я внушу Вам, что Вы Ричард Львиное Сердце? - предложил мне доктор. - Знаете, именно таким я и представлял себе великого короля в молодости. Вы бы гениально смогли сыграть его роль в каком-нибудь историческом художественном фильме.
- Нет-нет! Упаси Бог! - ужаснулся я. - Я хочу быть диктором ВВС, простым рядовым диктором Стивом Уайтом.
- ВВС не берёт на работу заурядных дикторов, а только самых одарённых и талантливых, - не согласился со мной доктор. - Но эта захудалая роль была бы для Вас мелковата, я даже сказал бы, ничтожна. А вот королевский герб на щите и рыцарские доспехи были бы Вам бесспорно и к лицу, и под стать.
Но так как я, ни за какие коврижки, не соглашался напяливать корону и взбираться на боевого коня, Сивоконь разочарованно вздохнул, снял очки и без особого восторга согласился:
- Хорошо. Диктором так диктором. Честно говоря, если б не настойчивые просьбы многоуважаемой Артемиды Викторовны и мистера Маркуса, то я бы без зазрения совести вычеркнул Вас из списка претендентов. Стремление к Славе и честолюбие - гарантия успешного освоения иностранного языка. И так, мистер Стив Уайт, курсы начинаются с понедельника в 8?? утра. Смотрите, не опаздывайте!
И надо же было ему так сказать! Я ведь с раннего детства всегда и всюду опаздывал: в школу, в институт, на работу. Но после этих, казалось бы, банальных слов доктора во мне что-то перевернулось! Теперь я никуда и никогда не опаздываю. Предпочитаю прийти на час раньше, чем опоздать хотя бы на секунду!
- Да твой Сивоконь, несомненно, незаурядный психотерапевт и гипнотизер! - взволнованно воскликнул я.
- Я бы не побоялся сказать: виртуоз своего дела! - восторженно поддакнул Степан. - Сам Вольф Мессинг и в подмётки ему не годиться!
- Ты слышал о Вольфе Мессинге?! - несказанно удивился я.
- Конечно! - самодовольно подтвердил мой друг. - Этот парень убедил самого Гимлера и его подручных, что он тюремная мышка и благополучно выскользнул из застенков гестапо. Кстати, удрав в Советский Союз и попав в лапы НКВД, он внушил Сталину и всей охране Кремля, что он - сам Лаврентий Берия. После этого величайший полководец всех времён и народов решил оставить в покое бедного еврея. А ещё...
- Давай и мы оставим в покое бедного еврея и вернёмся к доктору Сивоконю, - пресек я экскурс знатока новейшей истории в Сталинские времена. - И как же конкретно происходило ваше обучение?
- Мне трудно что-то рассказать об этом, так как я почти ничего не помню, - виновато развёл руками Степан. - Как только Сивоконь говорил своим бархатным неземным голосом: "И так, начинаем наше занятие …" - я как будто проваливался в какое-то наркотическое полудрёмное состояние. Только смутно припоминаю, как мы надевали наушники и слушали какие-то очень странные лекции. Затем курсанты что-то обсуждали и что-то доказывали друг другу. Я чувствовал необычайный прилив бодрости и энергии, спорил о чём-то со своими однокашниками, в чём-то их убеждал и разубеждал, но всё это происходило как в приятном магическом полусне. Только с 12?? до 14??, на время обеденного перерыва, я возвращался в нормальное состояние. А с 14?? до 17?? - снова провал в восторженное полузабытье.
Через неделю вечером, сидя в кресле у телевизора и слушая прямое выступление Тони Блэра, я вдруг заметил, что переводчик безбожно путает слова, да ещё и пропускает целые фразы словоохотливого английского премьера. У тёти Оли и дяди Серёжи была спутниковая антенна. Я быстро переключил её на англоязычный канал и с ужасом обнаружил, что почти всё понимаю. Причём в комментариях какого-то учёного попадались слова, которые я точно знал, как перевести на русский язык, но абсолютно не понимал их значения. Но дальше - хуже! В транспорте, в магазинах, на улице, общаясь с людьми, я вдруг ни с того, ни с сего начинал говорить по-английски. Тётю и дядю я перепугал до смерти, когда как-то вечером начал непроизвольно взахлёб комментировать телевизионное изображение на английском языке. Я соврал, что такое необычное домашнее задание нам дал преподаватель. А само же домашнее задание заключалось в том, чтобы перед сном вставить в проигрыватель определённый СD-диск, надеть наушники и включить плеер. Я слышал только три сигнала "би-би-би" и тут же засыпал. Просыпался только под утро, когда запись уже давно заканчивалась. Уже после окончания курса я попросил Любашу послушать, что же там такое на дисках записано. Мою жену почему-то абсолютно не клонило ко сну от этой колдовской "музыки". Она только сказала, что слышит какое-то пиликание, как будто патефонную пластинку крутят на очень большой скорости.
- А кто ещё удостоился чести обучаться с тобой на этих курсах для избранных? - подзадорил я рассказчика.
- Я мало кого знаю по настоящим именам, - горестно посетовал Степан. - Конечно, мы неформально общались за полчаса до начала первого урока, в перерывах на обед и после окончания занятий. Но по требованию доктора мы называли друг друга по именам, которые он нам внушил. Из женщин со мной на курсах учились Маргарет Тэтчер, Агата Кристи, леди Гамильтон, Элизабет Тюдор и Мария Стюарт. Две последние почему-то страшно не ладили и готовы были по малейшему поводу вцепиться в волосы друг дружке. Среди мужчин у нас обучались: Исаак Ньютон, аспирант какого-то физико-математического института, Робин Гуд, он же Локсли, Джек Потрошитель, Роберт Скотт, Уинстон Черчилль, невыносимо дымящий вонючими сигарами на перерывах. Со мной рядышком за последним столом сидел Горацио Нельсон, которому похотливая леди Гамильтон постоянно строила глазки. Справа от меня через проход, как надутый индюк, горделиво восседал Генри Морган, от которого по утрам разило ужасным перегаром. А за ним у окна тихонько сидел... О, Боже!!! Да как же я мог позабыть!!!
И Степан ошалело посмотрел на меня огромными, округлившимися от просветлённого сознания глазами:
- Да-да!!! Это же был сам Вильям Шекспир!!! А я-то всё думал, где же я слышал это странное имя! - сокрушённо воскликнул мой друг. - Тихий, спокойный молодой человек среднего роста с высоким лбом, лысоватый спереди, но с длинными волосами, свисающими сзади. У него ещё были усики и смешная маленькая бородка под нижней губой. Он всё задумчиво и печально смотрел своими большими серыми глазами в раскрытое окно, лишь изредка хватая карандаш и что-то быстро записывая в свой потрёпанный старый блокнот.
Нужно сказать, что у Степана Тягнибеды были ужасающие провалы в гуманитарном образовании. Хотя в области точных наук он иногда просто поражал меня глубиной своих знаний. Когда иногда на досуге я цитировал ему моих любимых поэтов, то исполин искренне уверял, что хорошо знает этих талантливых ребят. А с Петраркой и Шекспиром он даже встречался, но только не помнил точно, где именно.
- Но почему же вы так и не закончили полный курс обучения по методу доктора Сивоконя? - пряча улыбку, вернул я разговор в прежнее русло.
- Да всё из-за фатальной оплошности нашего руководителя! - с нескрываемым сожалением произнёс Степан. - Как и большинство гениев, доктор был немного рассеян и невнимателен ко всему, что не касалось непосредственно его любимого дела. Это и привело к непоправимым, я даже сказал бы, к катастрофическим последствиям. Но обо всём по-порядку.
Как-то раз, когда вот-вот должен был закончиться перерыв, я увидел, что по коридору со стороны лестничной клетки важно шагает одна надменная личность в дорогом костюме и в окружении полудюжины увесистых громил. Я сразу узнал этого холеного ворюгу, бизнесмена и народного депутата, одного из основателей известной в стране партии. Ну, помнишь ту партию казнокрадов, образовавшуюся из объединения независимых и отколовшихся депутатов: "Барчук, Ворчук и Чингачгук." Да к ним и ещё какой-то Сурок примкнул. Так вот! Я не раз видел по телевизору, как этот прощелыга с трибуны Верховной Рады гневно обличал расхитителей народного имущества и требовал принять самые суровые меры по борьбе с повальной коррупцией. А сам за годы независимости Украины как-то незаметно превратился из неприметного партийного функционера в ... этого... как его...
И Степан напряжённо сморщил свой лоб, перебирая перлы сокровищницы своей вербальной памяти.
- Ну, слово недавно появилось такое модное... Аля... Оля... Оли...- и, вдруг, морщины на лбу гиганта разгладились, лицо просияло и он, упиваясь своей эрудицией, гордо произнёс: - Превратился в олигофрена!
- В кого-кого превратился?! - ошарашено переспросил я.
- Ай-яй-яй, Василий! - укоризненно покачал головой знаток иноязычных слов. - Не знаешь таких простых вещей! Так и быть, я тебя просвитю... то есть просвищу!
- Не надо меня просвистывать! - испуганно запротестовал я,- У меня и так обложной насморк и кашель. От сквозняка, сотворённого твоим свистом, я могу подхватить пневмонию и на целый месяц слечь в постель.
- Я имел в виду то, что хочу тебя про-све-тить! - терпеливо и ясно озвучил своё намерение Степан.
- Только не жёстким облучением! - категорично возразил я. - Я уже этой весной проходил рентген, когда упал на стройке с лесов.
- Только не надо придуриваться! - раздражённо прогремел исполин. - Я сказал в том смысле, что хочу озарить тебя светлым лучом драгоценной истины. Олигофрен - это человек, у которого много-много власти и денег.
- Вот тут ты, мой друг, как раз и ошибаешься! Олигофрен не имеет ни денег, ни власти, так как страдает врождённым или приобретённым в детстве психическим недоразвитием, то есть слабоумием, - проинформировал я друга. - А вас, как я понял, посетил новоиспечённый украинский олигарх.
- Может быть, может быть, - задумчиво произнёс Степан, очевидно размышляя над моими словами. - Олигарх, олигофрен. Такое ощущение, что эти слова однокоренные. А знаешь, Василий, по тому, какие законы пишут наши вожди и как они правят страною, создаётся впечатление, что там наверху собралась свора психопатов и слабоумных олигофренов.
- Давай не будем недооценивать способности национальной политической и финансовой элиты, - предложил я доморощенному политологу. - Это весьма спорный вопрос, кто сообразительный и предприимчивый, а кто глупый и слабоумный. По крайней мере, они, слуги народа, живут в достатке и благополучии, а мы, доверившие им бразды правления, в нужде и нищете. Лучше давай вернёмся к нежданному визиту отечественного олигарха.
- Хорошо, хорошо! Пан депутат неспеша подошёл к двери аудитории, без стука толкнул её носком ботинка и с трудом, втягивая брюхо, протиснулся боком в академическое помещение, - продолжил своё повествование Степан. - Мужчина он солидный, увесистый и плотный, а большому кораблю нужны большие и широкие шлюзы. Кстати, я слышал, что Панамский канал уже не в состоянии пропускать огромные современные танкеры и сухогрузы.
- Степан! Не отвлекайся! - осадил я непоследовательного рассказчика. - Это не так важно. Лично мои танкеры и лихтеровозы, хоть и впритык, но всё-таки проходят и через Панамский, и через Суэцкий канал.
- Хорошо, хорошо! - поспешно согласился с моими доводами исполин. - Так вот! Избранник народа, свысока поглядывая на сидящего за столом доктора, надменно спросил:
- Вы Александр Васильевич Сивоконь?
Доктор, недовольный тем, что его отвлекли от чтения какой-то затасканной рукописи, с досадой взглянул на нахального визитёра и нехотя кивнул.
- Мне рекомендовали Вас почтенные люди, как выдающегося специалиста в области психотерапии, - даже не представившись, заявил пан депутат, очевидно полагая, что его наглую персону сознательные граждане независимой Украины должны узнавать в лицо.
- Выйдете отсюда! - гаркнул он своим дуболомам и тех, как тайфуном, сдуло с дверного проёма. Они так спешили скрыться с ясных глаз своего ясновельможного кормильца, что даже не удосужились плотно закрыть дверь в аудиторию.
Один из "шкафов" охраны подошёл ко мне и, смачно жуя жвачку на все тридцать два металлических зуба, лениво поинтересовался:
- Браток! Ты кто? Секьюрити академика? - и, не дав мне ответить, спросил: - На чём ты возишь своего шефа?
- Мы с доктором предпочитаем для поездок по городу tube. То есть underground, - бесхитростно ответил я.
(Прим. Tube, или Underground - метро. Англ.)
- Тube-underground? - переспросил удивлённый верзила. - Это что-то новенькое! Надо заглянуть в свежие проспекты!
И водило государственного деятеля, печально вздохнув, поведал мне о своём горе:
- А я вожу своего шефа на "Мерседесе Бенц Макларене", который он перекупил у какого-то немецкого банкира. Ох, и надоела мне эта бронированная консервная банка! Но босс обещает, что очень скоро посадит меня за руль новехонького "Мэйбаха" последней модели! Спецзаказ! Кстати, братишка! А где у вас тут гальюн?
- По коридору прямо и направо, но туда без противогаза лучше не входить. Канализация забита наглухо. Более безопасно для здоровья пройти по переходу в соседний корпус, а там уже спросить.
Водило поспешно отвалил, наверно опасаясь, что может заплутать в коридорах и не донести своего бесценного груза до приёмного пункта вторсырья. А я стал напряжённо прислушиваться к приглушённым голосам, доносящимися из-за приоткрытой двери аудитории. Сивоконь и пан бизнесмен говорили не громко, да и далековато до них было. Но по обрывкам услышанных фраз я понял, что депутат с некоторых пор страдает непроизвольным испусканием мочи и ему приходится всё время носить спецпамперс для взрослых дядей. А это сильно затрудняет его деловую, политическую и законотворческую деятельность. Различные методы лечения, на которые парламентарий угробил колоссальные средства, не дали существенного результата. Консилиум известных медиков пришёл к заключению, что расстройство здоровья пациента имеет не клинический, а психический характер. Пан депутат признался, что проблемы у него начались после того, как несколько лет назад он перенёс сильный шок и страшное потрясение. Тогда, в результате коварных происков тайных врагов и конкурентов, серьёзная опасность грозила не только его финансовому благосостоянию и свободе. Смертельная опасность нависла даже непосредственно над драгоценной жизнью быстро идущего в гору бизнесмена. Конфликт удалось уладить, дело замять, но излечить побочный эффект стресса он так и не смог. Если уважаемый доктор исцелит страдальца от позорной болезни, то депутат обещал Сивоконю щедрое и долгосрочное финансирование его научно-исследовательской деятельности.
К несчастью, парламентарий выбрал для визита к доктору не очень благоприятный момент. Было как раз два часа пополудни. Начали потихоньку сходиться после обеда курсанты, но бдительные телохранители политика не пропускали их в аудиторию. Меня они не трогали, очевидно, принимая за своего коллегу по цеху защиты важных персон от посягательств на их честь, достоинство и здоровье. И хотя доктор был немного рассеян, но занятия всегда начинал точно в назначенный им срок. Вот тут Сивоконь в спешке и совершил роковую ошибку.
Я увидел в щёлочку приоткрытой двери, как Александр Васильевич неспеша встал, снял свои очки, проникновенно взглянул в глаза народного избранника и произнёс своим глубоким обворожительным баритоном:
- Забудьте про памперс! Отныне Вы больше писать не будете! Идите!
Пан депутат без слов, словно зомби, послушно повернулся, и с отмороженным лицом и остекленевшими глазами направился к выходу. Я еле успел отскочить от щели, иначе бы слуга народа мог расшибить мне лоб, открывая увесистую входную дверь. А он, походкой робота, тупо смотря перед собой, направился по коридору к лестнице, ритмично и гулко топая своими тяжелыми слоноподобными ногами. Хранители бесценного тела государственного деятеля затрусили за ним, поражённо поглядывая на своего на удивление безмолвного патрона.
А мы, курсанты, смогли, наконец, войти в аудиторию, занять свои места и приступить к занятиям.
Ровно через сутки (мы только собирались надеть после перерыва наушники) в помещение, выбив входную дверь, ворвалась вся свора телохранителей надменного парламентария. А тот мордоворот, любитель "Мэйбаха", подскочил к сидящему доктору, да как грюкнет по столу своим огромным кулачищем и, брызгая слюной, как заорёт:
- Ты это что, падла белобрысая, здесь наколдовала?!! Наш босс уже сутки посцать не может!!! Он весь опух, оттёк и его разнесло, как бабушкин колобок на пивных дрожжах!
Именно в этот момент я понял, что вчера, давая установку высокопоставленному пациенту, доктор в спешке забыл сказать какое-то ключевое слово. Быть может надо было сказать: "...не будете писать в штаны," или "...будете писать только в туалете".
Сивоконь спокойно-приспокойно встал из-за стола, снял свои очки и завораживающе молвил:
- Расслабьтесь и успокойтесь. Не следует осквернять такой прекрасный день истерическими криками и грязными ругательствами. В аудитории нужно соблюдать тишину и порядок.
Костоломы депутата внезапно замерли, будто доктор незаметно нажал на кнопку стоп-кадра. А Александр Васильевич, обернувшись к нам, повелительно молвил:
- Пока я разберусь с этими джентльменами, наденьте наушники и прослушайте диск номер семнадцать.
Мы безропотно надели наушники, включили CD-проигрыватели и погрузились в забытьё.
Через два часа, когда мы пришли в себя, я увидел у стола преподавателя окаменевших телохранителей в тех же самых устрашающих и воинственных позах. Они так же неотрывно глядели на то место, где ещё совсем недавно стоял невозмутимый доктор. Самого же Сивоконя в помещении почему-то уже не было. Мордовороты стояли, не мигая и не издавая ни малейшего звука. Я тихо подошёл к водиле депутата и осторожно дотронулся до его локтя. Тот вдруг встрепенулся и подпрыгнул, как ужаленный ядовитой змеёй. Затем он сощулился, согнулся и прикрыл голову руками, как нашкодивший мальчишка, заслуживший увесистого подзатыльника воспитателя.
- Только не бейте меня по голове! Это у меня больное место! - взмолился громила и, выглядывая из-за растопыренных пальцев, жалобно пролепетал: - Где это я?
Остальные "шкафы" тоже очнулись и с животным ужасом в глазах попятились к классной доске. Будто в аудиторию вошла сама костлявая Смерть и мрачно оскалилась, грозя костоломам своей окровавленной разящей косой. Я, честно говоря, и сам очень здорово перетрусил, и, почувствовав леденящий холод в онемевшей груди, медленно-медленно обернулся назад. Но в дверном проёме стояла не беспощадная Смерть в чёрном плаще, а наша старенькая уборщица тётя Нюра в сером халате, со шваброй и огромным ведром в изящных, но крепких руках.
Никто не мог точно сказать, сколько лет было нашей техничке, так как день и год рождения тети Нюры терялись в тумано-призрачной дымке прошедших веков и тысячелетий. Не удивлюсь, если она когда-то с самой Кларой Цеткин и Сашей Коллонтай близко дружила, и делилась с ними своими маленькими девичьими секретами. Но тётя Нюра категорически была против того, чтоб её называли бабушкой, и упорно не желала идти на пенсию. В захиревшем НИИ, где по полгода не выдавали зарплату, она была самым высокооплачиваемым и востребуемым специалистом. Бесчисленные коммерческие структуры и частные фирмы, арендующие многие помещения института, платили ей наличными за чистку и уборку их служебной территории.
Наша перезрелая уборщица была ещё то-о-ой штучкой! За вдовствующей тётей Нюрой на палочках и костылях табуном бегали доходяжные старикашки, набиваясь ей в верные и надёжные спутники жизни. А один, четырежды разведённый генерал авиации в отставке, настойчиво преследовал завидную невесту на никелированной инвалидной коляске, предлагая ей руку и сердце, а так же свой застарелый хронический радикулит и артрит в придачу. Но неувядающая дама говорила, что ищет, пусть и пожилого, но всё-таки настоящего мужчину, который хоть на что-то ещё будет способен. Злые языки поговаривали, что тётя Нюра щедро платила молодым нуждающимся студентам за то, чтобы они не давали ей забывать, какая она чувственная и любвеобильная женщина.
- Стёпа! Ты опять отвлёкся! - простонал я, чувствуя, что сейчас мой друг поведает мне насыщенную бурными событиями биографию пронырливой старушки. - И что же твоя жрица чистоты и порядка, в конце концов, сделала?!
Гигант укоризненно взглянул на меня и с неохотой вернулся к прерванному повествованию:
- Батюшки! Что здесь стряслось? - возмущённо ахнула тётя Нюра, недоумённо взирая на выбитую дверь, лежащую на свежевыкрашенном полу. Она медленно подняла голову и пристально взглянула на обескураженных телохранителей. Те в панике сбились у классной доски в кучу малу и мелко-мелко дрожали, плотно прижавшись друг к дружке. Черты лица тёти Нюры обострились, глаза налились кровью, и она как гаркнет:
- Негодяи беспредельные! Бандюги окаянные! Паразиты садово-огородные! Татарва разорная! Ироды безродные! Понты' Пилатные! (Прим. Автор не в курсе, сказала ли так т.Нюра или Степан опять что-то перепутал). Иуды продажные! Секстанты нечестивые! (Прим. Аналогично предыдущему примечанию.)
С каждой фразой грозная фурия медленно приближалась к громилам, а те с каждым её окликом всё плотнее сбивались в кучку и на глазах усыхали и таяли. А уборщица голосом, подобным визгу большой циркулярной пилы, как завопит во всю глотку:
- Христа на вас нет, вельзивулы хвостатые!!! Зачем дверь выбили, антихристы парнокопытные?!! Да я-а-а ва-а-ас...!!!
И замахнулась на охранников шваброй.
Эффект был сногсшибательный! Дуболомы с дикими воплями, прижимаясь к стене, бросились к выходу, стараясь оббежать тётю Нюру на максимально возможном удалении. Они стёрли своими пиджаками не только все надписи с доски, но и побелку со стены от доски до самого выхода. Но так как проход наружу оказался слишком узким для таких упитанных ребят, то они вынесли на себе дверной короб, а так же значительную часть стенной кирпичной кладки. Обломки короба мы потом нашли двумя этажами ниже на лестничной площадке. А весь пол в коридоре был усеян осколкам кирпичей и кусками штукатурки, как после затянувшегося капитального ремонта.
- А куда же подевался Сивоконь? - не удержавшись, перебил я рассказчика.
- А кто его знает, - развёл руками Степан. - Маргарет Тэтчер, которая в тот день отсутствовала, провожая свою мать на какой-то курорт, утверждает, что видела издалека нашего доктора на железнодорожном вокзале. Он садился в московский поезд с одним дипломатом в руках и с серым плащом, переброшенным через левое плечо. Больше о Сивоконе я ничего никогда не слышал.
- Да-а-а! - разочарованно покачал я головой. - А представляешь, что было бы, если б ты прошёл все три месяца полного курса обучения?!
- Даже в самом кошмарном видении я не могу себе этого представить! - с содроганием заявил великан. - Может быть это великое счастье, что курсы завершились и "скончались" так скоропостижно. Ведь практически для всех участников тех бурных событий, курсы обучения английского языка по методу доктора Сивоконя имели печальные, а для кое-кого даже трагические последствия. Через две недели после исчезновения Александра Васильевича я совершенно случайно встретил на Почтовой площади водителя депутата. Он шёл мелкими шажочками, пугливо озираясь по сторонам, будто за ним следили все агенты ФБР, ЦРУ и СБУ вместе взятые.
- Привет, Мэйбах! - радостно приветствовал я громилу. Но тот так испуганно отпрянул в сторону, что чуть было не снёс стоящий рядом газетный киоск.
- А-а-а-а. Это ты-ы-ы… - узнав меня, облегчённо вздохнул телохранитель и легко передвинул киоск вместе с шокированным киоскёром на прежнее место.
И вдруг этот бугай, рыдая, бросился в мои объятья и уткнулся своим сопливым носом в мой новый ангоровый свитер:
- Меня уволили! Как и всех пацанов, которые приходили на разборку с твоим академиком. Мы ведь теперь как зайцы шарахаемся в сторону от каждого резкого движения окружающих нас людей, от любой вспышки света и даже от малейшего подозрительного шороха. Меня теперь может напугать и обидеть даже беззащитный маленький ребёнок. А кто возьмёт на работу такого пугливого охранника? А у меня жена, дети, любовница, старенькая мать в деревне! Их надо кормить, одевать, содержать. Не на стройку же мне теперь идти работать! Да и на стройку меня никто не возьмёт. Я ведь теперь даже небольшой высоты и той боюсь. Братишка! Помоги мне встретиться с твоим шефом! Я упаду перед ним на колени и буду слёзно просить, чтобы он снял с меня своё страшное заклятие! Я отработаю! Я для твоего академика любому фраеру шею сверну, любому жлобу рыло раздербоню!
Мне с трудом удалось успокоить хныкающего горемыку, заверив его, что я не в курсе, куда подевался чародей-доктор. И рад бы ему хоть как-то помочь, но ведь и сам теперь остался безработным.
Но моё мягкое сердце обливалось кровью, глядя на здоровенного мужика, по-бабски хлюпающего носом на моей груди. И вдруг счастливая мысль без стука вломилась в мою кудрявую голову!
- Стой! Эврика! - взревел я от восторга.
Бывший телохранитель со страху дал такого дёру, что если бы я вовремя не ухватил его за подол куртки, то он точно угодил бы под колёса проезжающего мимо "Икаруса".
- Ты знаешь, что такое "эврика"? - удивлённо спросил я у Степана.
- Это забористое греческое ругательство, - растолковал мне исполин. - Так матюгнулся Архимед, когда поскользнулся в бане и хлюпнулся прямиком в полную ванну с чересчур горячей водой. При этом бедняга так стукнулся башкой об умывальник, что сразу же открыл закон плавучести и непотопляемости какашки.
- А что в тот момент открыл ты? - вернул я Степана к прерванному повествованию.
- Я вспомнил, что как раз накануне читал в метро газету и наткнулся на весьма любопытное объявление:
"В Киеве открыт Филиал Международного Европейского института исцеляющего гипноза и нетрадиционной восточной медицины. Наши ведущие специалисты, дипломированные магистры сверхъестественных наук Нострадамчук Ф.Л. и Калеостренко Ю.Б. прошли обучение и стажировку в самых известных однопрофильных лечебницах Индии, Непала, Тибета, Китая и Израиля.
За умеренную плату меняем черты характера, темперамент, менталитет, преуспеваемость в жизни и даже судьбы доверившихся нам пациентов. По желанию клиентов очищаем карму, уплотняем ауру, открываем третий глаз, латаем и штопаем повреждённый энергетический кокон. Если Вы не уверены в своих силах, Вас одолевают страхи и сомнения, и Вы до сих пор не нашли своё место в жизни - смело приходите к нам! После лечебного гипнотического сна Вы проснётесь совершенно другим человеком!”
И далее значился телефон и адрес этого чародейского заведения.
Я вытащил из кармана зачитанную газету, открыл на нужной странице и сунул под нос Мэйбаху.
- Вот! Как говорят в народе: "Клин клином вышибают". Сходи к этим мастерам и кудесникам целебного гипноза. Помнишь сказку о волшебнике Изумрудного города? Там одним из героев был не в меру трусливым Львом.
- Помню. Я очень люблю мультики, - промямлил Мэйбах, тупо глядя на объявление.
- Так пусть эти сверхмагистры потусторонних наук внушат тебе, что ты Храбрый Лев - Царь зверей! И все твои нынешние проблемы отпадут сами собой!
- Но они тут пишут, что ещё и открывают третий глаз, - опасливо заметил телохранитель, тыкая пальцем в газету. - А это не больно? Вообще-то, я парень с нормальной сексуальной ориентацией.
Но сказал это он как-то не очень уверенно.
- Не бойся! - утешил я бывшего телохранителя. - Они это делают за отдельную плату и только по желанию клиента!
В глазах Мэйбаха засветился лучик воскресшей Надежды.
- Спасибо, браток! - снова прослезился верзила, трепетно прижимая мятую газету к сердцу. - Всё-таки Мир не без добрых людей! Век тебя не забуду! Ты - настоящий друг и чуткий товарищ! Бегу туда прямо сейчас!
И стремглав сорвался с места.
- Да подожди же ты! - осадил я Мэйбаха, снова еле успев ухватить его за шиворoт.
Честно говоря, меня разъедало любопытство, что же там стряслось с паном бизнесменом. Я осторожно расспросил окрылённого Надеждой телохранителя о судьбе народного депутата. Оказывается, тому сделали в Киеве срочную хирургическую операцию, вставив в мочевой канал дренажную трубочку для отвода застоявшейся мочи. Затем пана политика отвезли куда-то заграницу, где высококлассные врачи сделали ему дорогостоящую операцию, и теперь он в лечебнице проходит полный курс реабилитации. К депутату срочно вызвали известного отечественного психотерапевта и гипнотизера, чтобы тот снял с него тёмные чары коварного мага Сивоконя.
- Вот видишь! - возрадовался я. - Твой шеф тоже "допёр", как избавиться от ошибочной установки доктора Сивоконя!
А Мэйбах поведал, что вчера консилиум известных медиков оптимистично заявил, что отныне пациент в штаны больше мочиться не будет и сможет продуктивно трудиться на ниве предпринимательства, а так же в Верховной Раде Неньки Украины. К сожалению, счастливый конец этой истории слегка омрачила маленькая неприятность. Ещё в Киеве, вставляя дренажную трубочку, известный хирург и светило отечественной медицины ненароком задел скальпелем не то какой-то важный нерв, не то сосуд. Так что с этих пор пана парламентария женщины больше интересовать не будут. Зато теперь он сможет полностью сконцентрироваться на поприще бизнеса и политики, а так же сосредоточится на воплощении в жизнь самых сокровенных чаяний избравшего его народа.
Степан остановился, сонно зевнул и начал растирать пальцами обеих ладоней свои утомлённые глаза:
- Господи! Как я хочу спать!
- А что произошло с твоими бывшими сокурсниками? - не отставал с расспросами я от зевающего Степана.
- Об этом без нервного содрогания и слёз на глазах просто не расскажешь, - скорбно вздохнул гигант и снова устало заковылял по тротуару. - Ещё не прошло и месяца после исчезновения доктора Сивоконя, как мой однокашник Исаак Ньютон стал оббивать пороги научно-исследовательских институтов и университетов. Талантливый теоретик уверял учёных мужей, что он открыл новый фундаментальный закон, достоверно объясняющий и описывающий строение нашей Вселенной. Он и раньше имел семь пядей во лбу и мозги на подобии счётно-вычислительной машины. А во время курсов ускоренного обучения английского языка совсем от гениальности крышей поехал. Исаак с пеной у рта утверждал, что выскочка и невежда Эйнштейн ввёл в заблуждение мировую научную общественность, заявляя, что скорость света является неизменной и постоянной. Этот профан и недоучка безосновательно отверг существование эфира, заполняющего всё обозримое и необозримое пространство мироздания! Он водрузил на пьедестал науки мифический вакуум, который существует только в пустых черепных коробках псевдоучённых и околонаучных деятелей!
Новые основополагающие законы Исаака Ньютона, то есть его, с неопровержимой очевидностью объясняют взаимодействие всех форм материи во Вселенной и подтверждены неоспоримыми математическими расчётами и формулами. Его законы гармонично описывают процессы, происходящие в микро и макромире, и устраняют, как ранее казалось, непреодолимые противоречия, возникшие в современной науке.
Несчастного Ньютона гнали отовсюду взашей и отмахивались от него, как от назойливой навозной мухи. Непризнанный гений сунулся было в Академию наук, но и оттуда его с позором вышвырнули разгневанные академики. Тогда свихнувшийся теоретик твёрдо решил добраться до самого главы государства в надежде раскрыть ему очи на сокровенные тайны мироздания. На торжественном открытии какой-то выставки Ньютон бросился сквозь строй охраны к президенту с чемоданом своих гениальных рукописей. К счастью, отчаянного "террориста-смертника" нейтрализовали на дальних подступах к правительственной делегации без применения огнестрельного оружия. Одержимый учёный был мгновенно сцапан агентами службы безопасности, аккуратно "упакован" и, после краткого расследования, направлен на лечение в соответствующее лечебное заведение. Главе государства подробно доложили о чрезвычайном происшествии. Президент, человек осторожный и живущий по принципу "как бы чего не вышло", приказал отослать рукописи сумасшедшего теоретика научным специалистам для тщательного исследования. Приказ главы государства надо выполнять и те, кто раньше гнал бедного Ньютона пинками под зад, вдруг обнаружили, что его теория необычайно гармонична и стройна. А разработанный им аппарат математических расчётов чрезвычайно оригинален и эффективен. Неясно было только значение определённых констант, вводных и некоторые обозначения, впервые применённые гениальным физиком-математиком. Через две недели напряжённого исследования учёные мужи потребовали, чтобы им представили неординарного автора оригинальных законов для соответствующих объяснений и уточнений. Но после курса интенсивного лечения в психбольнице Исаак Ньютон снова превратился в Борю Лужко, который абсолютно ничего не помнил о своих титанических изысканиях. После жёсткого контрастного душа и шоковых процедур Ньютон с трудом вспомнил, что записывал на компьютерную дискету все мысли и идеи, которые рядами и колонами так и “пёрли” в его воспалённую голову.
Маститые академики, жаждущие примазаться к чужой славе, совершили бандитский налёт на квартиру заточённого в психушку теоретика. Но вульгарный шмон, совершённый научными мужами в компьютере и письменном столе Исаака, неожиданно дал отрицательный результат. Подозрение сразу же пало на не погодам развитого сынишку затравленного гения. Прижатый к твёрдой стене тушами светил отечественной науки, сопливый вундеркиндер признался, что это он взял дискету, валявшуюся в секретере папиного стола. Его старший друг достал где-то новейшие японские компьютерные игры, и мальчишке срочно понадобилась дискета, чтобы скопировать шедевры занимательного и увлекательного времяпровождения. Жадная мамка давать денег на новую дискету не захотела. А доброму папуле в это время врачи промывали мозги в жёлтом доме закрытого типа. Вот он и стащил старую ненужную дискету с записанной там какой-то бредятиной. И вот уже целый месяц юный искатель приключений на свою розовую задницу участвовал в захватывающих звёздных войнах, даже не осознавая, что все системы его боевого корабля работают на законах, которые он так безжалостно стёр с дискеты своего талантливого предка.
Самый старый академик, который по дряхлости немного опоздал на научно-детективное расследование, лишь тяжело вздохнул и печально молвил:
- Значит, наш безумный мир ещё не созрел для таких необыкновенных, кардинально-радикальных открытий в современной фундаментальной науке.
Всё это я узнал от Леди Гамильтон, которую как-то невзначай повстречал на Хрещатике. Эта сравнительно молодая дама оказывается была замужем за высокопоставленным государственным чиновником из ближайшего окружения премьер-министра. Поэтому она была в курсе многих тайных и закулисных дел, которые не освещались даже в падкой на сенсации "жёлтой" прессе. Мы зашли в кафе поболтать по старой памяти о совместной учёбе, а так же о наших общих друзьях и знакомых. После нескольких рюмок ликёра, Леди Гамильтон разоткровеничилась и рассказала мне много чего интересного и любопытного. Она призналась, что в молодости была легкомысленной и ветреной особой, любившей весёлую и привольную жизнь. Она работала интердевочкой в самых дорогих отелях Москвы и Киева, и пользовалась необыкновенной популярностью среди иностранных и отечественных любителей острых сексуальных ощущений. Годы шли и стройная, игривая девушка постепенно превращалась в цветущую, зрелую женщину с роскошными и пышными формами. Пришло время устраивать свою личную жизнь. На одной из вечеринок она повстречала овдовевшего высокопоставленного чиновника, который по уши влюбился в неё после первой же совместно проведённой ночи. И Эмма милостиво приняла слёзное предложение солидного джентльмена стать его законной супругой и верной спутницей жизни. Её муж оказался энергичным и пронырливым малым. Как в калейдоскопе менялись правительства, но он неизменно находил себе место у бездонной государственной кормушки. Леди Гамильтон стала вхожа в высшие круги столичного светского общества. Казалось, судьба благосклонно отнеслась к этой весёлой и жизнерадостной женщине. В её жизни было много интересных мужчин, супруг восторженно обожествлял свою обворожительную благоверную, она не в чём и никогда не терпела нужды и недостатка. Но только повстречав на курсах Горацио Нельсона, она поняла, что никого и никогда кроме него по-настоящему не любила. Леди Гамильтон в слезах поведала мне, что сейчас её возлюбленный находится на принудительном лечении в психклинике и лежит в одной палате с Исааком Ньютоном. Она каждый день втайне от мужа носит им передачи, а так же платит за их кропотливое и дорогостоящее лечение. Вот тут-то я и узнал, как мои сокурсники попали в "жёлтый дом".
Оказалось, что мой друг Горацио купил у какого-то старого ОУНовца пулемёт МG-4 и пять лент боевых патронов к нему. (Прим. ОУН – организация украинских националистов). Заплыв на старом баркасе в акваторию элитного яхт-клуба на Левобережьи Днепра, он перетопил все катера и яхты, стоящие у его сверхсовременных причалов. По словам Леди Гамильтон, после дерзкого рейда храброго адмирала, все плавсредства яхт-клуба разительно походили на гигантские дуршлаги для промывки крупной лапши или гигантских макаронов. К счастью, обошлось без человеческих жертв, так как в будний день посетителей практически не было, а персонал клуба разбежался при первых же залпах флагманского корабля отважного флотоводца. Когда же по срочному вызову прибыл спецназ, то в пороховых погребах адмирала было уже совершенно пусто. При задержании преступника спецназовцы случайно выбили Нельсону глаз, но он всё равно продолжал радостно кричать, что коварный враг теперь никогда не пересечёт неприступный CHANAL. (Прим. CHANAL - английское название Ла-Манша).
Ещё более печально сложилась судьба Локсли, то есть Робин Гуда. По столице прокатилась волна дерзких ограблений оптовых складов, супермаркетов и дорогих магазинов. Причём товары из этих заведений вывозились под чистую, до последней коробки спичек! Сигнализация торговых объектов почему-то не срабатывала, а ничего не помнящих охранников находили аккуратно связанными в укромных местечках. Добытые продукты и товары благородный разбойник раздавал нуждающимся, бедным, а так же нищим бродягам, которые, в конце концов, и "сдали" его служителям правопорядка, не поделив последний ящик ирландского виски. По наводке "благодарных" бомжей, логово предводителя вольных стрелков было окружено превосходящими силами того же спецназа, что и пресёк боевую деятельность талантливого адмирала. Но в отличие от благородного Нельсона, отважный Локсли оказал вооружённое сопротивление бойцам элитного спецотряда. Оказывается, в бытность свою нормальным человеком, Робин Гуд был мастером спорта и даже становился чемпионом Украины по стрельбе из спортивного лука. Из окон своего двухэтажного особняка на окраине Киева храбрый разбойник отчаянно отстреливался, внося неразбериху и смятение в ряды осаждающих его крепость солдат. Нет, он никого не поразил на смерть, но его острые стрелы продырявили шины всех транспортных средств, на которых прибыли бойцы спецназа, а так же их мудрые и опытные руководители. Кроме того Локсли меткими выстрелами выводил из строя переговорные устройства атакующих и серьёзно повреждал их дорогостоящую амуницию. Он ещё на курсах не раз хвастался мне, что обладает феноменальной способностью видеть в кромешной тьме даже мельчайшие детали и предметы. Дело происходило глубокой ночью и после этой операции элитное подразделение лишилось всех своих приборов ночного видения. Первая попытка штурма разбойничьей крепости захлебнулась из-за полного отсутствия координации между отдельными отрядами атакующих. Мало того, две группы бойцов спецназа сцепились в темноте в рукопашной, приняв друг друга за затаившегося в засаде противника. Впоследствии, при расследовании инцидента так и не удалось выяснить, кто и кого взял в плен, но, к счастью, обошлось без человеческих жертв и значительных увечий. Если, конечно, не считать многочисленных ссадин, синяков и ушибов у участников жёсткого ночного столкновения. Но самое серьезное ранение получил храбрый генерал МВС, который прибыл лично руководить поимкой особо опасного преступника. Наблюдая за ходом операции из командного пункта на меже приусадебного участка Локсли, он со всей трезвостью своего ясного ума понял, что попытка захвата "осиного гнезда" с налёта по какой-то неизвестной причине сорвалась. Генерал открыл дверцу своего персонального "членовоза", сунул голову в салон и схватил трубку автомобильного телефона, чтобы вызвать дополнительные подкрепления и тяжёлую боевую технику. В этот момент меткая стрела коварного разбойника вонзилась как раз в ту часть тела руководителя операции, что так нагло торчала из салона автомобиля. Окрестности посёлка огласил такой истошный вопль, что, говорят, даже на базе спецназа без телефона услышали призыв генерала о срочной помощи.
Во время всей этой суматохи сообщники благородного разбойника незаметно ушли через заранее прорытый подземный ход из кольца, казалось, сплошного окружения. Сам же Робин Гуд до последнего момента прикрывал отход своих верных товарищей и, когда услышал, как спецназовцы ворвались в пустой дом, последним покинул крепость весьма оригинальным и эффективным методом. Предвидя возможность провала, Локсли загодя натянул между крышей своего дома и развесистым дубом в соседней ложбине тонкий, но очень прочный стальной трос. Как неуловимый Бетман, вольный стрелок прошуршал по наклонному тросу над головами опешивших солдат и скрылся в туманной ночной мгле.
Вот тут-то удача и отвернулась от дерзкого предводителя лесных братьев. Спрыгнув с дуба, он свалился прямо на голову бойцам резервной группы, которые оказались под деревом совершенно случайно. Они оттащили раненого генерала по-дальше от места боевых действий и, положив его под дубом на объёмистый живот, оказывали его благородной заднице первую неотложную медицинскую помощь. Хотя спецназовцы числено значительно превосходили своего противника, но в завязавшейся драке силы противоборствующих сторон оказались приблизительно равными. И вполне возможно, что Робин Гуд и в этот раз ускользнул бы из рук своих многочисленных противников. Но, лежащий на брюхе генерал, яростно вопил на всю округу, что поувольняет всех салаг и сгноит их на гауптвахте, если они упустят наглого и зловредного бандита. Бойцы отчаянно цеплялись за руки, ноги и одежду Локсли и, хотя и с трудом, но смогли продержаться до подхода основных сил своего элитного подразделения. Как и все одержимые, отважный разбойник обладал невероятной силой и неиссякаемой энергией, но устоять против напора роты хорошо обученных солдат он, в конце концов, так и не смог. Раненый генерал заслуженно приобрёл венец мученика и лавры победителя, а Робин Гуд к всеобщей радости служителей Фемиды угодил в камеру предварительного заключения.
На допросе благородный разбойник храбро заявил, что мог бы без труда перестрелять всех нападавших, и не спасли бы тех ни шиты, ни латы, ни шлемы. Но он из принципа против братоубийственной усобицы, понимая, что простые солдаты и йомены не отвечают за злодеяния норманнской знати.
- Смотри, какой пацифист нашёлся! - вознегодовал следователь. - А генерала не пожалел! А он что, не человек?!
- Каюсь, каюсь. Да, здесь я пошёл против своих принципов, - виновато согласился Локсли. - Но уж слишком соблазн был велик, а цель так прекрасна и заманчива! Да ничего не станется с вашим шерифом! Тетиву я ведь натягивал в пол силы, а стрелу пустил по пологой траектории. А на заднице прихвостня тирана столько жира, что моя маленькая инъекция ему вроде комариного укуса. Будем считать, что я оставил шерифу свой автограф на память о незабываемой встрече с Великим Робин Гудом.
Эту историю мне тоже рассказала Леди Гамильтон, муж которой был на дружеской ноге с бесстрашным генералом. На именинах чиновника приглашённый герой выпил немного лишнего и признался другу, что в ту ночь он сунулся в салон своего автомобиля, чтобы достать флягу со своей любимой пшеничной водкой. Фляга упала и закатилась под кресло, так что ему пришлось наклониться ниже и на секунду показать свой незащищённый тыл подлому и коварному разбойнику. Чем тот, конечно, и не замедлил воспользоваться. Генерал был большим любителем выпить и везде таскал с собой флягу со спиртным, чтоб при надобности всегда можно было чем "поправить" раскалывающуюся головку.
Родина по заслугам оценила вклад отважного офицера в борьбу с бандитизмом и преступностью. Из рук самого президента он получил высокую награду - орден Ярослава Мудрого второй степени. И это весьма символично, так как пострадала именно та часть тела генерала, которой он принимал мудрые и взвешенные решения.
Впоследствии, бравый генерал зачастую, постанывая, жаловался окружающим, что боевая рана ноет и чрезвычайно беспокоит его, особенно по ночам. И допрыгался! Это послужило отличным поводом злопыхателям и завистникам триумфатора отправить его на досрочный заслуженный отдых.
А Робин Гуда судили и засадили в кутузку на максимально предусмотренный законом срок. Своих товарищей он не выдал и отдувался один за всех. Да и владельцы ограбленных им супермаркетов были вне себя от дикой злобы и ярости. Ведь ни товары, ни деньги они вернуть назад не смогли. Сам Локсли юридически не имел никакого имущества или капитала. И пригородный дом, и квартира в центре Киева, а так же две иномарки числились за женой, с которой он заранее предусмотрительно развёлся. Поэтому юристы ограбленных торговых фирм сделали всё, чтобы вождя вольных стрелков признали вменяемым и отправили "мотать" солидный срок в одном из лагерей особо строгого режима.
Степан печально улыбнулся, но вдруг суровые морщины прорезали его высокий благородный лоб.
- Я даже боюсь себе представить, где сейчас находится и что творит мой однокурсник Джек Потрошитель! Совсем недавно до меня дошли вести, что в Запорожской области объявился серийный убийца-маньяк. Где-то оттуда и был родом мой однокашник Джек.
А уже перед самым отъездом за границу в одной газетёнке, кажется "Совершенно секретно", я прочитал, что на полярной станции "Амундсен - Скотт" произошёл невероятно таинственное и необъяснимое происшествие. Туда со стороны моря Росса на лыжах приплёлся изнеможенный тощий человек, таща за собой разбитые санки с убогой провизией. На хорошем английском языке с лёгким шотландским акцентом, он с надеждой сумасшедшего в глазах спросил у полярников, не видали ли они здесь Роальда Амундсена. Как будто перед ним не учёные стояли, а невозмутимые императорские пингвины! Те с сожалением ответили, что не имели чести видеть знаменитого полярного исследователя. Но деликатно заметили, что ходят упорные слухи, что Амундсен побывал здесь лет этак девяносто тому назад.
Это известие повергло в унынье несчастного доходягу и отобрало его последние скудные силы. Его с трудом накормили горячей пищей, вымыли с мылом и шампуню в горячей ванне, и уложили спать в тёплую и мягкую постель. Полярники связались со всеми станциями и экспедициями, которые в тот момент работали в Антарктике, но, к их величайшему удивлению, никто и нигде не исчезал и не пропадал.
Читать полностью:
|
|
ЛУЧШАЯ ПИСАТЕЛЬНИЦА СОВРЕМЕННОСТИ МАРИНА СТЕПНОВА |
Марина Степнова. Женщины Лазаря.
– М.: АСТ, Астрель, 2011. – 448 с.
Прочитав этот роман, я впервые удивился полному, стопроцентному соответствию аннотации сюжету. Гениальный физик Лазарь Линдт робким юношей влюбляется в жену своего ученого патрона, затем, будучи известным академиком и признанным ловеласом, берет на абордаж молодую лаборантку и, наконец, «воскресает», сам уже того, бедняга, не ведая, в хореографическом таланте внучки-балерины. Такова нехитрая канва повествования.
И если бы, как это теперь все чаще бывает, дело ограничилось вышиванием столь же нехитрого текста по канве, то можно было бы, конечно, хотя бы из уважения к чужому труду дочитать книгу до конца, а потом – захлопнуть и навсегда забыть о ее содержимом.
Но в настоящем искусстве, пользуясь словами булгаковского героя, весьма причудливо тасуется колода. И дамы с кавалерами вроде бы те же самые, и мастей не прибавилось, но вдруг – айнс, цвай, драй – такое сочетание удивительное объявится, что вздрагиваешь, на минуту отводишь взгляд от страницы и мыслишь: ай да сукин сын!
«Почувствовав на себе взгляд, мужчина оглянулся, посмотрел на Линдта тоскливыми, в темноту провалившимися глазами». «Генерал сочно поцеловал наказавшую его ручку – пальчик за пальчиком, косточку за косточкой – январь, февраль, март, апрель». «А потом у Лужбина вдруг оказалось сто рук, и все сто были одновременно всюду, путаясь в пуговицах, рукавах, каких-тонеожиданных лямках».
Ни одного формального, автоматически прицепленного эпитета. Каждое предложение отточено до остроты скальпеля, каждый абзац – законченный период, обдуманное, взвешенное и – весомо, грубо, зримо – зафиксированное целое.
Не знаю, какой переводчик Марина Степнова (она окончила Литинститут по этой специальности, переводила «Безымянную звезду» Себастиана), но ее несомненное и нешапочное знакомство с европейской культурой прежде всего приводит на ум флоберову «Госпожу Бовари». Та же незамысловатость сюжетной линии и той же – высшей – пробы стиль письма.
В посланиях Луизе Коле великий француз признавался: «Я пять дней просидел над одной страницей», «Я бьюсь над каждым предложением, а они не складываются». Тот же самый подход к писательской работе. Единственно верный, по-моему.
Близость обеих творческих систем видна еще и в том, с какой скрупулезностью исследован каждый предмет описания. Читая Степнову, поражаешься глубине и естественности проникновения автора-гуманитария в кажущиеся неопытному взгляду дебрями области естественных и точных наук; подобно тому Флобер входил во все самомалейшие подробности симптоматики отравления мышьяком.
Вот из каких «мелочей» создается мир художественной реальности, растущий и жаждущий, ветвящийся за словом. И начинается божественная игра в мяч – с мировой классикой, с российской историей, исполненная притчевой широты и библейских коннотаций. Ай да…
Нет, Марину Степнову обзывать не хочется. Все-таки дама. Но то, с каким изяществом она владеет словом, я напоследок сравню вовсе не с вышивкой или карточными фокусами, а с… литературой. Да-да, с настоящей литературой, от которой мы порядком отвыкли.
Один Лазарь на всех.
Жан Бланшар. Венера и Грации, застигнутые простым смертным. 1631–33. Лувр, Париж
|
|
- Добро пожаловать в Буквандию! - произнесла госпожа Алфа Вит и исчезла в дверном проёме |
Галина Зеленкина родилась 11 июля 1947 года в городе Бресте Беларусь. С 1960 года проживает в Сибири (до 1984 года в городе Братске Иркутской области, а с 1984 года и поныне в городе Кодинске Красноярского края). Окончила энергетический факультет Иркутского политехнического института в 1971 году. Специальность – инженер-электрик. Работала проектировщиком в Группе Рабочего Проектирования на строительстве Братской, Усть-Илимской и Богучанской ГЭС. С 1997 года занимается писательским трудом. Автор романов «Убийца неподсуден» (изд-во «Кларетианум» г. Красноярск) и «Звездочет» (изд-во «Буква» г.Красноярск), а также нескольких сборников стихов. В "Нашей улице” публикуется с №141 (8) август 2011.
Галина Зеленкина
БУКВОЕДЫ
рассказ
Май в этом году выдался на удивление жарким. За околицей отцвела черёмуха, щедро осыпав всё вокруг душистым цветом. Настала очередь сирени показать себя во всей красе. У бабушки Настёны в палисаднике росли два куста сирени, один с белыми соцветиями, а другой - с розовыми. Её внуку Ване, по прозвищу Огонёк за рыжий цвет волос, нравилась белая сирень. А его подруга Тоньша, которая жила в соседнем доме, отдавала предпочтение розовой сирени. Вот и сегодня у детей возник спор о том, какая сирень лучше. Конец спору положила бабушка Настёна.
- На вкус и цвет товарища нет! Поэтому не о чем спорить. Пахнут одинаково, что белая, что розовая, - сказала она и покачала головой. Затем она сорвала каждому по веточке сирени. Тоньша взяла веточку розовой сирени и стала её нюхать.
- Ты её не нюхай, а домой неси. Поставишь в вазу с водой, и в комнате будет приятный запах. У вас-то своей сирени нет, - с сожалением произнесла Ванина бабушка.
- Ура! - закричала девочка и помчалась домой, чтобы поставить веточку сирени в любимую мамину вазу.
- Вот егоза! - воскликнула бабушка Настёна, провожая подругу внука ласковым взглядом.
- Она такая, - подтвердил Ваня. Ему вдруг захотелось рассказать бабушке о том, что ребята с улицы Весенней единогласно выбрали Тоньшу командиром отряда правдолюбцев, а его - помощником командира, и это не смотря на то, что Ваня с Тоньшей жили на улице Ангарской. Но, вспомнив, что Тоньша запретила говорить кому-либо об отряде и его командирах, вовремя прикусил язык. Не хватало ещё, чтобы у командира был болтливый помощник. Да и бабушка Настёна болтунов не уважает. Не раз слышал, как она говорила деду Матвею про болтливую соседку Татьяну Фёдоровну: «Болтун - находка для шпиона!»
За завтраком бабушка попросила его помочь высадить в клумбы цветочную рассаду, и он с радостью согласился. Но после ухода Тоньши радость куда-то подевалась. Мальчик взглянул на стоящий у забора ящик с рассадой астр и анютиных глазок и вздохнул. Бабушка Настёна расценила его вздох по-своему.
- Устал, голуба моя? Так ведь не работали ещё, - заметила она, с удивлением взглянув на внука.
- Не устал я, - ответил тот, аккуратно выкапывая детским совочком цветочную рассаду из ящика. - Просто цветочки жалко.
- А чего их жалеть? Им на клумбе лучше будет. В ящике тесно, расти некуда, вот и цепляются друг за друга. Ванятка, ты хилые растения оставляй в ящике. Мы их потом посадим вдоль забора, - с этими словами бабушка Настёна наклонилась над клумбой и стала делать в ней углубления, возле которых Ваня раскладывал по одному растению. Когда все растения были разложены, мальчик взял пустую консервную банку из-под тушёнки и, зачерпывая по полбанки из полиэтиленового ведёрка, стал разливать воду по ямкам. Бабушка Настёна в образовавшуюся жижу ставила растеньице и присыпала землёй.
- Сверху поливать не будем, чтобы корочка не образовалась. День будет жарким, - сказала она, увидев, что Ваня собирается полить уже посаженные растения.
Когда из ящика на клумбы были высажены все астры и анютины глазки, в проёме калитки появилась Тоньша. Первой её заметила бабушка Настёна.
- Батюшки! - всплеснула она руками. - Это кто же тебя так вырядил?
Ваня повернул голову и увидел свою подружку во всей красе. На ногах у Тоньши были обуты немыслимые сандалии с завязками крест- накрест возле колен. Шорты насыщенного жёлтого цвета, красная футболка, на которой красовалась оскаленная пасть леопарда, и кепка зелёного цвета с длинным козырьком выглядели на девочке столь нелепо, что даже дед Матвей, окапывающий старую яблоню, растущую у забора, не удержался от замечания.
- Вылитый светофор! - сказал он и усмехнулся.
- Подумаешь! - фыркнула Тоньша. - Сейчас у детей мода такая: три в одном называется. Дедушка Василий сказал, что все дети в Индии так одеваются.
- Это в Индии, - заметила бабушка Настёна. - Они, чтобы в джунглях не потеряться, так выряжаются.
- Дед Василий из командировки такой подарок привёз? - спросил дед Матвей. - Не похоже на человека с хорошим вкусом.
- Я же уже говорила, что три в одном, - ответила Тоньша и подмигнула Ване левым глазом. - А ещё он мне разноцветные камешки привёз и ракушки разные.
- Покажешь? - у Вани глаза заблестели от любопытства.
- Потом покажу. А сейчас, я чего-то такое знаю, что только правдолюбцам сказать могу, - и Тоньша указала рукой на гору.
- Ладно, идите, погуляйте, - разрешила бабушка Настёна и не успела и глазом моргнуть, как детей и след простыл.
- Матвей, а чего это Тоньша всё про три в одном говорила? - обратилась она к мужу.
- Да, видать, Василий ей три костюмчика привёз, а она от каждого комплекта по одной вещице надела. Вот и получается: три в одном, - пояснил дед Матвей.
- Ну и башка! - с восхищением произнесла бабушка Настёна.
- Голова у девчонки и впрямь хорошо варит, - согласился дед Матвей. - Хорошо, что наш внук с ней дружит. Она его научит нестандартно мыслить, а то дети сейчас все на компьютерных играх помешаны. Ни ума, ни фантазии - просто зомби какие-то.
А тем временем, нестандартно мыслящие дети во всю прыть неслись вверх по улице к вершине горы, где в окружении берёз на узеньких скамейках сидели в ожидании своей командирши Колька с Васькой и Петька.
Как ни старался Ваня, но обогнать Тоньшу не смог. Она первая добежала до крайней скамейки и с гордым видом улеглась на неё отдышаться. Знай, мол, наших! Ваня уселся на краешек скамейки и, глядя на подружку, спросил:
- Что сказать-то хотела?
Но Тоньша сделала вид, что не расслышала его вопроса, и , сменив лежачую позу на сидячую, обратилась к Кольке:
- Принёс то, что просила?
Тот молча протянул ей целлофановый пакет. Тоньша взяла пакет и высыпала его содержимое на скамейку. Увидев ворох нарезанных букв из разрезной азбуки, мальчишки переглянулись между собой и с удивлением уставились на Тоньшу:
- И что дальше?
- Это буквы, - пояснила та.
- Видим, не слепые. Нам-то они зачем? Вроде из щенячьего возраста все выросли. Читать умеем, - недовольно пробурчал Петька.
- А мы и не будем их читать, - сказала Тоньша. - Мы их будем есть.
- Ты что, Тоньша, на солнце перегрелась? Кто же буквы ест? - в наступившей тишине Петькин голос прозвучал, как гром с ясного неба.
- Сам ты перегретый! - огрызнулась командирша. - Своими ушами слышала, как дед Василий говорил деду Мише, что ему буквоеды надоели.
- А мы-то здесь причём? - спросил Ваня. Ему Тоньшина затея с буквоедством не понравилась.
- Ну, и пожалуйста, - обиженным тоном проговорила Тоньша, - хотите жить глупцами, так и живите.
Но так как глупцом быть никому неохота, то мальчишки наперебой стали расспрашивать Тоньшу о лекарстве от глупости. Та немного поломалась, дескать, сначала обидели, а теперь, пожалуйста, выложи им готовый рецепт на блюдечке с голубой каёмочкой. Но, сменив гнев на милость, рассказала о подслушанном разговоре своих дедов.
- Бабушка Настёна говорит, что подслушивать нехорошо, - заметил Ваня.
- А я и не подслушивала. Разве я виновата, что слова сами в уши лезут?
- Ты, Огонёк, не встревай в разговор. Пусть Тоньша рассказы-вает, что и как, - то ли попросил, то ли приказал Петька. На что Ваня обиделся и, отвернувшись, стал смотреть на дорогу.
- Так вот, - услышал он вкрадчивый голос подружки и вздохнул.
- Ну, не томи! - простонал Колька.
- А я не люблю, когда от меня отворачиваются, - закапризничала Тоньша.
- Ваня, ты обиделся что ли? - спросил Васька.
- Нет, - ответил Ваня и повернулся к подружке лицом. Та хмыкнула и продолжила рассказ.
- Дед Василий сказал, что эти буквоеды пользуются своим высоким положением. А кто достигает высокого положения? - девочка взглянула на Петьку.
- Тот, кто умный! - крикнул тот.
- Значит, чтобы стать умным, надо есть буквы, - с этими словами Тоньша взяла со скамейки несколько букв и засунула их в рот. Ребята после-довали её примеру. Все принялись усиленно жевать буквы, но проглотить бумажную жвачку оказалось не так-то просто.
- А я слышал, как бабушка Настёна говорила деду Матвею, что есть люди, которые проглатывают буквы при разговоре. А мы даже молча не можем, - заметил Ваня. Сам он с трудом проглотил три буквы, поэтому посочувствовал Петьке, который сдуру разжевал десять букв и теперь силился проглотить их. «Вот если бы можно было запивать водой, тогда другое дело», - подумал мальчик, глядя на оставшиеся три буквы Щ, Э и Ю.
- Чем вы тут занимаетесь?
Ребята повернули головы на звук голоса и увидели необычно одетую незнакомую молодую женщину. На ней было длинное платье, расшитое золотыми нитями и жемчугом. Первой нашлась Тоньша. Она подошла к женщине и потрогала платье. Потом смущённо посмотрела на свой наряд и вздохнула:
- Мы буквы едим.
- Зачем? - удивилась женщина и подмигнула Петьке. Тот, хотя и узнал свою старшую сестру, студентку театрального училища, но выдавать её не стал и решил подыграть ей.
- Чтобы стать умными, - сказал Петька, которому удалось всё-таки проглотить бумажный комок.
- Чтобы стать умными, надо дружить с буквами, а не есть их, - возразила женщина.
- А как же тогда буквоеды? Они потому и занимают высокое положение, что умные и буквы едят, - возразил Колька.
- Так Тоньшин дед Василий говорил. А он - технический доктор наук и всё знает, - добавил Васька, посчитав Колькино объяснение не столь убедительным.
- Эх, вы, глупыши! - засмеялась женщина. - Буквоеды - это люди, которые всё понимают буквально, причём порою в ущерб смыслу и содержанию. Особенно они не любят поэтов и писателей за их образный язык. Поэтому творческим людям они доставляют много неприятностей. А Тоньша, вероятнее всего, услышала начало разговора своих дедов и сделала свои выводы.
- Я же не буду целый день стоять за дверью и ждать, когда дед Василий расшифрует слово «буквоеды». Я и сама - не дура! - Тоньшино объяснение на минуту ввело всех в шоковое состояние. Первым засмеялся Петька, а за ним и остальные ребята. Подождав, пока дети вдоволь насмеются, незнакомка пригласила их посетить свою страну Буквандию.
- А где находится эта страна? - полюбопытствовала Тоньша. - Что-то я о такой стране ничего не слышала.
- Да тут, рядом, - ответила женщина. Ваня хотел узнать подроб-ности о неизвестной стране, но не знал, как обратиться к незнакомке. А та, словно подслушав его мысли, сказала: - Называйте меня госпожой Алфа Вит.
- Я понял, в какую страну нас приглашают! - воскликнул Ваня. - В той стране живут одни буквы.
- А можно мне вас проводить до Буквандии? - послышался голос бабушки Настёны, которая шла из магазина и, проходя мимо лавочек, стала невольной свидетельницей разговора. Она незаметно кивнула головой Петькиной сестре и та разрешила. Бабушка Настёна сделала вид, что не знакома с госпожой Алфа Вит, которую в детстве нянчила на руках.
- Если всё поняли и не боитесь встретиться с буквами, которых обидели, тогда идём, - предложила госпожа Алфа Вит. И они пошли.
Идти пришлось недолго. На соседней улице находилась школа, к дверям которой и привела детей госпожа Алфа Вит. Возле дверей школы бабушка Настёна попрощалась со всеми, сославшись на срочные дела. И не успел Ваня и слово молвить, как она исчезла.
- Сегодня школа закрыта, учителя уехали в город на ЕГЭ, - заметил Колька.
- А у меня есть волшебный ключик, который открывает все двери, - ответила госпожа Алфа Вит. Она прикоснулась рукой к двери, и та тотчас же открылась.
- Вот, здорово! Мне бы такой ключик! - воскликнул Петька, который постоянно терял ключи от дома, за что ему частенько доставалось на орехи. Ваня подумал, что Петьке хоть какой волшебности ключ ни дай, всё одно потеряет. Великой рассеянностью и забывчивостью обладал этот мальчик, что, однако, не помешало ему на «отлично» окончить первый класс. Но госпожа Алфа Вит никак не прореагировала на Петькины слова. Она прошла в конец коридора и открыла дверь кабинета русского языка.
- Добро пожаловать в Буквандию! - произнесла госпожа Алфа Вит и исчезла в дверном проёме.
- Ух, ты! - послышался возглас Васьки, первым переступившего порог кабинета. И было чему удивляться. За партами сидели буквы, разоде-тые, как кавалеры и дамы при дворе королевы. Нетрудно догадаться, что королевой страны Буквандия была госпожа Алфа Вит. Но не все буквы были в роскошных одеждах. У некоторых дам были разорваны платья и оторваны рукава, а у кавалеров и того хуже - шёлковые камзолы превратились в лох-мотья и панталоны были измяты так, словно их долго жевали чьи-то мощные челюсти.
- Полюбуйтесь на свою работу, - сказала госпожа Алфа Вит.
- Миленькие буквочки, простите меня, глупую, - заголосила Тоньша. - Это я одна виновата, что вы такие пожёванные и оборванные.
Буквы были добрые, поэтому Тоньша, и её друзья получили прощение. Как только был прощён последний участник трапезы под названием «Буквоедство», ребята с удивлением увидели, что очутились перед золотыми воротами, на которых светящимися буквами было написано «Вход». Ворота распахнулись, и дети вошли в сказочный мир.
Кодинск
Красноярский край
"Наша улица” №142 (9) сентябрь 2011
|
|
Снилось ему, что он, молодой учитель, идёт... |
Салахитдин Омирдинович Муминов родился 7 марта 1963 года в городе Джамбуле (Казахстан). Окончил филологический факультет Джамбулского педагогического института. Преподаватель русской литературы, кандидат педагогических наук, доцент. Автор литературоведческих и творческих работ, опубликованных в журналах и газетах России, Казахстана, Узбекистана и Кыргызстана. В “Нашей улице” публикуется с №139 (6) июнь 2011.
Салахитдин Муминов
ЗДРАВСТВУЙТЕ, АЛЕКСАНДР ИВАНОВИЧ!
рассказ
По весенней улице, едва волоча ноги, понуро брёл хмурый старик в потёртом плаще. В его движениях была та медлительная монотонность, что присуща людям, которым некуда и незачем спешить.
Ленивой змеёй уползал вверх узкий асфальтированный тротуар. Суетливо бежали автобусы, и качались в их окнах сонные профили пассажиров. Опухшие от влаги тучи серыми тряпками висели в меланхоличном небе. Словно рассерженная женщина, высокая береза энергично размахивала ветками. Заливистые автомобильные звонки озорными пёсиками прыгали по окрестности.
Старик шёл и не смотрел по сторонам, и вообще улица, люди мало его интересовали, как изрядно надоевший, много раз виденный скучный фильм.
Навстречу ему вразвалку, словно упитанная утка, двигалась дородная женщина с круглым лицом, похожим на румяный блин. Она несла большую хозяйственную сумку. Завидев старика, остановилась, плюхнула сумку на землю.
– Александр Иванович! – громко, весёлым басом сказала женщина и добродушно улыбнулась, как могут улыбаться только жизнерадостные толстушки.
– Александр Иванович! – воскликнула она и удивлённо всплеснула пышными руками, так как старик продолжал свой путь, не обращая на неё никакого внимания.
Тогда женщина подхватила сумку, догнала его и преградила дорогу.
– Александр Иванович! – с укором в голосе произнесла она. – Не узнали, что ль? Я ваша ученица. Рита Смирнова.
Её щёки обиженно колыхались, пока она говорила, а широко раскрытые голубые глаза недоуменно бегали по его лицу. Старик тоже остановился, вопросительно смотрел на неё и молчал.
– А помните, вы меня всегда ругали? Тройки и даже двойки ставили, – толстушка разразилась круглым смехом, выдающим её несокрушимую внутреннюю гармонию.
Видимо, старик попытался вспомнить, кто же перед ним стоит, но так и не смог, а потому, отрицательно мотнув головой, устало потащился дальше.
– Александр Иванович! – настойчиво окликнула его женщина.
Старик обернулся. Она широко улыбнулась. В это время в просвет между плаксивыми тучами протиснулось солнце. Окрестность сразу ожила, празднично освещённая жёлтыми лучами.
Оживился и старик.
– Так ты Рита Смирнова, говоришь? – тихо спросил он и аккуратно поправил большие очки.
– Да! Ну да! – обрадовалась женщина, пристально следившая за его мимикой и жестами.
– Рита Смирнова, Рита Смирнова, – забубнил старик, подняв глаза к небу. – Не помню! Вот убей меня, не помню, – он горестно взмахнул руками.
Она наблюдала за ним с той же добродушной улыбкой.
– Не помню, милая ты моя! Не помню, – решительно ответил он. – Ты уж прости меня.
Женщина снисходительно улыбнулась.
– Ой, ну вы совсем как ребёнок стали! А были орёл! Как же я вас боялась! Жуть. А ведь никогда не ругали! А так, знаете, посмотрите… ну, так, со значением, мол, когда перестанешь бездельничать и за ум наконец возьмёшься. И головой качали. И очки при этом ваши неодобрительно сверкали!
Старик внимательно слушал её.
– Ой, мой автобус! Ну, я побежала! Внуков кормить надо! Вот! Это вам!
Старик почувствовал, что полиэтиленовой пакет, который он держал в правой руке, потяжелел. Когда женщина неловко ступила на подножку автобуса, а потом исчезла в салоне, он взглянул на пакет. Из него торчал аппетитный батон копчёной колбасы. Давно не ел такую вкуснятину – на скудную пенсию не разгуляешься. Старик благодарно улыбнулся и побрёл к магазину, где купил буханку белого хлеба и пакет молока.
В прихожей его уже ждал кот, похожий на лохматую рыжую шапку. Сверкнув зелёными глазами, он еле слышно мяукнул, а затем сильно забил по полу тугим хвостом.
Старик прошёл на кухню. Убрал колбасу в старый холодильник, налил молока в круглое блюдце, расписанное мелкими розовыми цветками, и осторожно поставил его на пол. Кот подбежал к блюдцу и принялся лакать молоко.
Старик направился в комнату, где сел в кожаное кресло и задумался. Закрыв глаза, пытался прогнать неприятные мысли, которые одолевают всякого старого одинокого человека. За окном серыми штрихами сыпался флегматичный дождь.
В памяти медленно поплыли лица из прошлого, словно он побрёл в толпе, состоявшей исключительно из его знакомых и родственников. Синхронно возникли лица жены и дочери, давно умерших.
– Хех! – вдруг громко сказал он. – Александр Иванович!
Кот вздрогнул.
– Александр Иванович! – всё так же громко повторил старик, с удовольствием прислушиваясь к тому, как торжественно звучит его имя.
Он подмигнул коту, который вертелся у его ног. Немного подумав, кряхтя, встал и пошёл на кухню, достал из холодильника подаренную колбасу, отрезал от неё кусочек и бросил коту. Тот мгновенно слопал угощение и уставился на хозяина.
– Ну, будет, будет. На сегодня хватит. Ишь, обжора какой.
Кот не стал протестовать, выклянчивая колбасу, а благодарно мяукнул и, задрав хвост, засеменил в комнату, где прыгнул на диван, удобно свернулся в клубок и задремал.
Вскоре задремал и старик. Снилось ему, что он, молодой учитель, идёт на перемене по длинному и светлому коридору.
– Здравствуйте, Александр Иванович! Добрый день, Александр Иванович!
Старик счастливо улыбается во сне. Кот дремлет на диване.
Тараз (бывший Джамбул), Казахстан
“Наша улица” №142 (9) сентябрь 2011
|
|
Голос у меня тогда был сильным и мягким |
Дмитрий Геннадиевич Плынов - писатель, художник, профессиональный психолог. Свою литературную деятельность начинал в 1987 году, в газете «Советская Башкирия», было опубликовано около десяти очерков и статей. Направлен на службу в пограничные войска, где продолжил публицистическую деятельность в малотиражных войсковых изданиях. По распределению, в 1992 году переведен в Москву. Долгое время работал на государственной службе. Имеет три высших образования в области психологии, педагогики, экономики, ученую степень кандидата наук. Серьезно увлечен живописью, имеет квалификацию «профессиональный художник, станковая живопись». Проведено множество выставок, как в России, так и за рубежом, член Международного художественного фонда, Творческого союза профессиональных художников. Автор статей и монографий по вопросам творческого развития личности. Практикующий психолог, член Правления Профессионального медицинского объединения психотерапевтов.
В настоящий момент, проживает в Москве, продолжает свою литературную деятельность, автор ряда романов, миниатюр, эссе, сценариев телевизионных художественных фильмов, активно сотрудничает с кинокомпаниями. Произведения опубликованы отдельным тиражом и в журналах. Является совладельцем и членом редакционной коллегии литературно-публицистического, критического журнала «Клаузура».
Дмитрий Плынов
ОКНО
рассказ
Каждое утро, еле успев привести себя в порядок и позавтракать на скорую руку, я сажусь к своему окну и созерцаю происходящее за ним. За долгие годы этот образ жизни воспитал во мне множество разных качеств. Зачастую, эти качества трудно назвать положительными. А откуда им взяться-то, когда за этим прозрачным квадратом я вижу одну и ту же картину – людей, лишенных оптимизма и веры, с фатальной безысходностью в душе, обреченных на жалкое существование. Я, в этом случае не исключение. Разница лишь в том, что смотрю на их проблемы с другой стороны своего окна.
Первое время я им сочувствовал, хотел помочь, вникал в проблемы каждого. Дело доходило до того, что даже открывал раму окна, чтобы лучше слышать их. На любую просьбу реагировал как на свою. Голос у меня тогда был сильным и мягким, порой вкрадчивым. И чем больше я пытался понять их, тем меньше они понимали меня. Их стало раздражать мое приветливое выражение лица и открытая улыбка. Странное дело – доброта и участие воспринимается ими как издевательство и любопытство!
А с чего, спрашивается?
Постепенное я стал прикрывать створки окна, оставляя зазор между рамой всё меньше и меньше. В конце концов, наглухо закрыл его. И тогда, случилось невероятное! Теперь они старались всячески привлечь к себе мое благосклонное внимание. Улыбались, здоровались, радостно кивали головами, когда я что-то невнятное им произнесу. Старались угодить мне.
Чуть позже, мне показалось, что они слишком привыкли постоянно видеть меня в окне. И я стал отлучаться. И в этом случае сплошные парадоксы. Если я уходил ненадолго, то по возвращении слышал в свой адрес одни упреки, раздражение и ненависть.
А с чего это, спрашивается?
Не они меня посадили за это окно, я сам так решил! И от этого, мне захотелось мстить. Теперь я мог позволить себе уйти от окна на час, или больше. А возвращаясь, видел улыбки, слышал облегченные вздохи, ощущал радостное оживление.
Смотрю я на них через свое окно и удивляюсь: «Вот народ! А! Когда им удобно и комфортно, они тут же стремятся найти недостатки и втоптать тебя в грязь, указывая на твою несостоятельность и ненужность! Как только перед ними возникает стена равнодушия и наплевательского отношения, так они тянутся к тебе, стараются всеми силами задобрить и даже пожалеть».
А однажды у меня такой случай был. Решил я целых полдня не подходить к окну. Думаю: «Что же будет?» Наблюдаю за происходящим со стороны. Народ собрался, кричат, руками машут, обещают расправиться со мной, говорят, что у меня совести нет! В общем, покрывают последними словами. А я? Ха! Появился на секунду и опять ушел часа на два! Вот потеха! Толпа зашушукала, приободрилась, притихла, набралась терпения – ждут, когда же я соизволю предстать в окне. Ну не стал я их более мучить, да и самому интересно из окна за жизнью наблюдать. Вышел к ним, со строгим выражением лица и неприступным видом. Радости было! Не описать!
Годы идут, а я по-прежнему у своего окна. Появляются другие лица, меняется их возраст, даже в стране перемены огромные, а у моего окна всё как раньше! И не какие реформы ему не страшны! Наша русская стабильность! Вот поэтому я так люблю свое окно, в регистратуре районной поликлиники.
"Наша улица” №142 (9) сентябрь 2011
|
|
Куда ж ему теперь нести печаль свою печальную?.. |
Валерий Михайлович Роньшин родился 19 июля 1958 года в городе Лиски Воронежской области. Окончил Петрозаводский государственный университет по специальности «история», и Литературный институт им. М. Горького по специальности «литературное творчество». Дебютировал как прозаик в журнале «Континент» (1991). Публиковался в журналах «Знамя», «Дружба народов», «Октябрь», «Нева», «Юность»; в детских журналах: «Трамвай», «Жили-были», «Костёр», «Куча Мала", «Кукумбер» и пр. Автор более 20 книг. Живет в Санкт-Петербурге. В "Нашей улице" публикуется с №126 (5) май 2010.
Валерий Роньшин
ПЕСНЬ О КАПИТАНЕ КАПИТОНОВЕ
рассказ
Ох ты гой еси, капитан морской. Про тебя нашу песнь сложили мы. Смело ведёшь ты корабль свой по морям да по волнам. Ни один волосок не дрогнет на лысой твоей голове-головушке. Хотя навстречу тебе движутся ураган Галина, тайфун Полина и язва Марина.
А в далёком далеке ждёт-пождёт тебя твоя милая сучка Настенька. Год за годом не мычит она и не телится; не хрюкает и не поросится; не ржёт и не жеребится… А всё ждёт-не-дождётся капитана своего Капитонова… Сколько уж к ней кобелей всяких-разных подкатывалось да подмазывалось. Никому сучка Настенька не дала даже пяди плоти свой.
- Ну дай нам, сучка Настенька, - просили-упрашивали кобели.
- Не дам, - Настенька твердо им отвечала.
А мать её, старуха Кузявина, квартирантов всё новых и новых привечала.
- Заходите-заходите, голуби сизокрылые, чувствуйте себя как в доме родимом.
И кваском всех угощала, потчевала:
- Не побрезгуйте, квасца мово сладенького испейте.
А там, глядишь, после квасца-то, квартирантов уж и на погост несут. Старуха Кузявина оченно переживала по этому поводу. И каждый божий день на их могилки хаживала, травку могильную своими слезами горючими орошала.
- Да что ж вы, мамаша, по ним так убиваетесь-то? - сучка Настенька недоумевала.
- Да как же ж мне не убиваться, - старуха Кузявина разъясняла, - ежели они мине как кровиночки родные.
- Зачем же вы тогда, мамаша, их квасцом своим ядовитым опаивали? - опять сучка Настенька недоумевала.
- А затем, - опять старуха Кузявина разъясняла, - что хотца мне всех своих квартирантов пережить.
- Ну вы, мамаша, и сучка, - говаривала в сердцах сучка Настенька.
- Сама ты, Настенька, сучка, - отвечала ей тож в сердцах старуха Кузявина.
И обе они были правее правого.
А тем временем с помойки мальчонка Сашка и девчонка Машка прибегали. Есть просили.
- Дак вы ж тока что с помойки, - урезонивала их сучка Настенька.
…А капитан Капитонов всё бороздил и бороздил бескрайние и безбрежные океанские просторы; всё преодолевал и преодолевал безмерные и безразмерные напасти и невзгоды. Тут тебе и смерч Татьяна, и запор Светлана, и геморрой Оксана (не говоря уже о мастите Иване и гонорее Степане). Но Капитонов капитан твердою рукой вёл корабль свой через все эти тернии тернистые прямёхонько к звезде своей путеводной - ненаглядной сучке Настеньке.
Но не дождалась, ох, не дождалась Капитонова отрада души его капитанской… А всё потому, что шли по дороге строем пионеры былых годов.
Туру-ру-ру-ру!.. – трубил в трубу трубач.
Бам-барабам-бамбам!.. – барабанил в барабан барабанщик.
Идут пионеры былых годов. Подтянутые. Молодцеватые. Восьмидесятилетние…
- Кто шагает дружно в ряд?! - спрашивали они сами себя.
И сами же себе отвечали:
- Пионерский наш отряд!..
А навстречу пионерскому отряду несётся по рельсам трамвай. И рулит им водитель Николай.
- Сторонииииись! - зычно кричит он пионерам-пенсионерам, потому как совсем без тормозов.
И все сторонились… Все, да не все… Последний пионер что-то замешкался. А сучка Настенька в последний же миг выхватила его из-под колёс своими сильными девичьими руками. А саму себя выхватить не успела... Лежит на рельсах перееханная.
Пионеры пионерский салют отдают геройской сучке Настеньке.
Отец Варений отходную читает над отошедшей сучкой Настенькой.
Бегут по небу облака… По земле течёт река… А сучка Настенька никуда уж не побежит и уж тем более не потечёт. Так и будет лежать-полёживать в своей могилке до второго пришествия, а может даж и до третьего.
...А капитан Капитонов в океане морском и знать ничего не знает обо всех этих сухопутно-шекспировских страстях-мордастях. Но что-то чует душа его морская, и что-то щемит сердце его капитанское… И как в воду глядел капитан Капитонов. Принесла ему через моря и океаны чайка белокрылая в клюве своём радиограмму невесёлую. Нет, капитан Капитонов, больше у тебя сучки Настеньки. Нет, капитан Капитонов, больше у тебя дома родимого.
Нет-таки нет... Нет-таки нет…
Стонет и плачет капитан Капитонов и бьётся о борт корабля. А вместе с капитаном Капитоновым стонут и плачут и бьются о борт волны морские. И белоснежные чайки заходятся в криках-воплях: аа-аа-аа! И безмолвные рыбы раздирают свои жабры в безмолвных же рыданиях. И чёрное от горя солнце нависло над чёрным от горя Капитоновым... Нет-таки нет сучки Настеньки, нет-таки нет родимого дома… Грызёт капитан Капитонов от ярого отчаяния дощатую палубу, прогрызая её аж до самого до трюма, где фуры с лимонами. Но хоть ты и все лимоны изгрызи, капитан Капитонов, вместе со всеми фурами, а жизнь слаще не станет; не вернётся уж к тебе боле твоя сучка Настенька ни вживе, ни въяве; и тело её, трамваем перееханное, не сошьёшь, не склеишь.
Как морской воды в рот набравши, возвращается капитан Капитонов из дальнего похода в порт приписки. Оркестр на пристани «По морям, по волнам» играет. Морячков-кобельков их любимые сучки встречают-привечают… А капитан Капитонов один-одинёшенек с пристани шагает, мрачнее самой мрачной тучи.
- Капитан, капитан, улыбнитесь! - кричат ему грузчики в порту.
Не улыбается капитан Капитонов.
- Капитан, капитан, улыбнитесь! - кричат ему с помойки мальчонка Сашка и девчонка Машка.
Не улыбается капитан Капитонов.
Подходит он к своему дому родному. Нет больше родного дома. Как под землю провалился. А какой был дом, какой был дом - кирпичный и черепичный, с лифтом и домофоном, с мусоропроводом и канализацией, горячей водой и холодной… Нет больше родного дома, нет-таки нет.
Куда ж теперь идти капитану Капитонову? Куда ж ему теперь нести печаль свою печальную?.. И пошёл капитан Капитонов в глубоком горе в бар «Залей кручину» – заливать свою кручину. Вначале, конечно, за тех, кто в море, выпил. А затем, конечно, за свою сучку Настеньку – одну, вторую, третью, четвёртую, пятую… И вот уж другая сучка – барменша – кажется ему его сучкой Настенькой. Капитан Капитонов хвать её за руку и – в церкву. Под венец.
Отец Варений обряд венчальный совершает. Святые на иконах головами с нимбами скорбно качают: «Где же твои глаза, капитан Капитонов, где же твои глаза?..»
И словно пелена спала с глаз капитанско-капитоновских, и увидел он не милую свою Настеньку, а барменшу-сучку в истинном её обличии: чудовище о двух руках, о двух ногах, об одной голове; с челом, бесстыдно размалёванным; с одёжкой, сраму не прикрывающей… И встрепенулась душа капитанская, словно конёк морской, и опять в моря и океаны запросилася.
И ушёл капитан Капитонов в моря-океаны. И идёт он там по воде, аки по суху.
А следом за ним трамвай по воде, аки по рельсам, поспешает; а в трамвае том водитель Николай обрядные действа совершает: белы рученьки свои заламывает, грех свой великий замаливает; кручинится да сокрушается, да прощение просит у капитана Капитонова.
- Езжай, - говорит ему капитан Капитонов, - и больше не греши.
И прощённый Николай мчит на трамвае своём навстречу утренней заре. А в трамвае – тоже прощённые – сидят пионеры былых годов, а с ними старуха Кузявина. Сидят чинно и ладно, и складно так пионерскую песню поют:
- Здра-а-вствуй, милая картошка-тошка-тошка-тошка…
- Здравствуйте, пионеры, - отвечает им милая картошка, безжалостно пожирая старую плоть пионерскую. Потому что «картошка» – это время, и оно всех сожрёт: и тех, кто постарше, и тех, кто помоложе, и тех, кто только-только появился-народился на этот свет, и даже тех, кто ещё лишь в зачатии… И всё же, всё же, всё же… И всё же над горизонтом медленно, но верно встают сучка Вера, сучка Надежда и сучка Любовь.
Санкт-Петербург
“Наша улица” №142 (9) сентябрь 2011
|
|
Дебютный спектакль отменили |
Платон Беседин публиковался в журналах и газетах, среди которых «Крещатик», «Зарубежные задворки», «Флорида», «Новая реальность», «Литературная газета» и др., в сборниках прозы и литературных альманахах (Россия, Украина, Германия, США). В "Нашей улице" публикуется с №139 (6) июнь 2011
Платон Беседин
ТАЛАНТ
короткие рассказы
Урок философии
Вечером перед экзаменом я всегда трачу деньги на проститутку. Не из-за похоти. Просто верю в закон Ломоносова: «Если в одном месте убудет, то в другом прибудет». И правда: на экзамене деньги сторицей возвращаются мне от студентов.
Жду проститутку. Звонок в дверь. На пороге роскошная брюнетка. Лепота! Одно плохо – моя студентка. Бывают же встречи! Потупившись, говорит:
- Добрый вечер, Константин Сергеевич!
- Добрый, Зябликова! Экзамен на носу, а ты чёрти чем занимаешься…
После «чёрти чем», пуская сигаретный дым, говорю ей:
- Эх, Зябликова, ну зачем проституткой? Лучше бы воровать пошла!
- В смысле?
- Воровство – это когда одалживаешь у других, а проституция – когда себя…
Утром, собираясь на экзамен, обнаруживаю пропажу ручных часов.
Ну, Зябликова! Способная чертовка! Хоть экзамен «автоматом» ставь.
Почему падают самолёты
- И почему только самолёты падают? – вопрошает редактор нашей газетёнки. - Вот это тема для статьи, а не твои… детдомовские каннибалы.
- Не велика загадка, - говорю я, - самолёты падают из-за Сухорукова…
Редактор замолкает. Его брови удивлённо ползут вверх. Что ж, придётся объяснить.
Я был матросом на рыболовецких суднах в Атлантике. После рейса мы возвращались домой в Одессу, а судно оставалось в Мавритании на ремонт.
Конечно, перед самолётом мы напились. Напились так, что поразбивали друг другу головы, поломали руки и вообще нанесли колоссальный вред организму. Но в самолёт нас впустили. Окровавленных и пьяных. Частный рейс, как никак.
Летим над Атлантикой, половина экипажа уже отошла ко сну, и тут слышится панический крик капитана:
- Ёптить, я же насос на пароходе забыл!
Оказалось, владелец судна наказал ему привезти в Одессу топливно-подкачивающий насос, ужасно дорогой. Без него зарплаты экипажу не видать. Воцаряется хаос. Капитан кричит, чтобы самолёт разворачивали обратно в Мавританию, а команда едва не бунтует. Массовая паника! И тут стармеха Сухорукова осеняет:
- Ёптить, да у парохода топливный насос, как у самолёта!
План спасения родился моментально, на высоте десять тысяч километров.
Капитан привёз владельцу насос, а экипаж получил зарплату. И только потом из Мавритании пришёл факс, что на судне оставлен топливно-подкачивающий насос.
Выслушав историю, редактор долго молчит, а потом изрекает:
- И часто Сухоруков летает?
- Каждые полгода, - говорю я и добавляю, - да что там, он ещё и на поездах стал ездить…
Патриоты
В сосновом бору, на лавочке, окружённые реликтовыми деревьями, выпивали два патриота. Пили водку, закусывая соленьями. Разговоры, конечно, вели о главном.
- Поотрывать футболистам ноги! – Кипятился пузан. – Да за такие деньги я бы лучше сыграл! Предлагаю: не забил пенальти – получи паяльник в задницу!
- Политики! Вот это беда! – Отвечал лысый. - Нахапали гады! Мало им всё, сволочам! А мне, брат, за державу обидно!
- Тебе обидно? - перебил пузан, чавкая свиными ушками. – Да я за эту землю кровь проливал! И ведь благодатная земля-матушка! А во что превратили?
- А потому что гады! – пьяно заорал лысый. – Всё к себе! Всё для себя!
- Это от безнаказанности, – вставил пузан.
- И всем наплевать! У всех хата с краю! Засрали страну сволочи…
Они допили водку и засобирались домой. Бутылки швырнули в кусты, одноразовую посуду – на землю. Глядя на звёздное небо, лысый пробубнил:
- Живут как паразиты, а после них хоть потоп…
Талант
Актриса Юлиана Вишневецкая, урождённая Булкина, окончив театральное училище, по распределению попала в уездный театр имени Ивана Кочерги. И, не откладывая блестящую карьеру в долгий ящик, решила переспать с режиссёром.
Режиссёр театра, семидесятилетний властелин муз Аркадий Самуилович Разглядайко, инициативу поддержал и пригласил актрису в номера.
Закутавшись в простыню, Вишневецкая восторженно декламировала монолог Эсмеральды, а Разглядайко не менее восторженно ласкал взором её пышные формы. И, наконец, смятённый чувством, будто Клод Фролло, он кинулся на неё и заключил в свои старческие объятия.
Вишневецкая стонала, как могла. Её сладострастные стоны приводили режиссёра в столь неописуемый восторг, что от чудовищного напряжения он едва не схватил на актрисе инфаркт. После Аркадий Самуилович сказал:
- Да, милочка, у вас определённо талант. Если вы так же сыграете Дездемону, как имитируете оргазм, то вам будут рукоплескать стоя!
Так Вишневецкая получила свою первую профессиональную роль.
К дебюту она подошла со всей ответственностью, и помимо прочего репетировала персонально с режиссёром Разглядайко. Во время одной из таких репетиций режиссёр скончался от инфаркта. Дебютный спектакль отменили, и убитая горем Вишневецкая рыдала на похоронах режиссёра так горько, что заслужила сначала подозрение, а после сочувствие его жены.
Спустя неделю на место Аркадия Самуиловича из Москвы, по распределению, прибыл новый режиссёр Антуан Бубенчиков. Вишневецкая тут же предложила ему свою кандидатуру. Но Антуан привёз из Москвы не только чемодан с вещами, но и нравы, а потому предпочитал женщинам застенчивых юношей. После первой же репетиции он вынес Вишневецкой свой вердикт:
- Извините, милочка, но вы бездарность!
Оскорблённая Вишневецкая со скандалом покинула театр имени Ивана Кочерги. Покинула, чтобы услышать фразу Бубенчикова ещё двадцать шесть раз в театрах и киностудиях нашей необъятной родины.
И лишь спустя годы талант Вишневецкой получил признание. Ей дали приз в номинации «Лучший актёрский дебют» за фильм «Блядовое побоище 3».
Киев
“Наша улица” №142 (9) сентябрь 2011
|
|
в сердце земли с пугающим нежных европейцев словом "СИБИРЬ" |
Григорий Александрович Сухман родился в 1950 году в Астрахани в семье интеллигентов, там окончил с отличием школу и мединститут. Работал в Белгороде, Харькове, последние 20 лет - в Иерусалиме, специалист-анестезиолог, 3 детей и 4 внуков. Опубликованы 2 книги из трилогии "Охламон" (закончены ещё в 20 веке), стихи с прозой "Зоопарк", путевые заметки в израильских русских СМИ, критика - в ИЖ ("Иерусалимский журнал" №30) и др.
Григорий Сухман
БАЙКАЛЬСКИЙ ДИСНЕЙЛЕНД
рассказ
Освоение байкальских красот "заграницей" тогда было в зачаточном периоде... Это сейчас в Турке порт строят, а в те времена пробные десанты молодёжных обменов только начинались, будучи даже не модными. И устроили деткам немцев-англичан-французов настоящий лагерь в тайге, на берегу Байкала студеного, в сердце земли с пугающим нежных европейцев словом "СИБИРЬ"... Вожатые-переводчики обучали их разным таёжным премудростям: разведению костра, шишкованию, чернику/малинку собирать, уху варить, а вот с развлечениями было слабовато.
Володька подлетел на своём "Вихре" очень кстати – привёз омуля на кухню. Сдал/принял, расписался/получил: все счастливы и довольны, а дети, что на причале, тычут пальцами в лодку – мол, прокати по Байкалу-то, мужик. Вовчику бы поостеречься, да что ему, мужику русскому да удалому – он всё умеет, тут вырос. Помог им спуститься в кораблик свой плоскодонный, завёл мотор – и полетел чайкой. Дай-ка я, думает, удаль местную выкажу, по-над волнами залива дугой прокачу. Знаками показал держаться всей шестёрке пассажиров за борт покрепче – и рванул на полных оборотах по накатистым валам. Но где-то он не рассчитал, и с одной волны прыгнул носом под следующую... Хорошо хоть лобовое стекло из плексигласа не улетело, когда студеное одеяло накрыло весь катерок с публикой и капитаном... Лодка мигом осела, полная воды, но осталась жива, вынув чудом из воды нос, а затем, нехотя, корпус. Вовик открыл глаза: всё хозяйство, включая детей, держалось на плаву. Особой радости ребятишки, по горло в ледяной воде, не испытали, но вскоре на малых оборотах, подойдя к пирсу, были встречены бурей одобрительных возгласов наблюдавшей событие детворы. Мокрые пассажиры, оказавшись на тверди, присоединились к шумно лопотавшим зрителям...
Вожатый с вытянутым лицом и круглыми, омулевыми глазами только крутил пальцем у виска, и, глянув на капитана в упор, едва выдавил: "Ты чё, братан, уху ел?" Вован и без того понимал, что его лихачество могло кончиться гибелью подростков, а те, в свою очередь, бурно обсуждали перипетии лихой прогулки, посчитав приключение за суперкайф, покруче диснейлендовского, с которым были знакомы. Удручённый капитан молча вычерпывал воду ведром, стоя по колено в десятиградусной воде озера, а пацаны радостно выжимали на берегу мокрую одёжку, благо светило солнышко утреннее.
Следующая группа галдящих иностранцев заняла свои места в лодке, как только Вован вычерпал последнее ведро – не ожидая приглашения. Без объяснений капитан повысаживал свежую партию возжелавших кайф сибирский, невиданный испытать, на берег. "Эдак мне за свою дурь сидеть пожизненно..." - прикинул ставший резко серьёзным "катальщик", а вслух он только улыбнулся щербатой улыбкой, глянул на солнышко и крикнул в сторону сорванцов: "Ужо видал мудаков, но чтоб таких везучих... Ну, я поехал, с Богом"! – и, заведя свой "Вихрь", тронул катерок. Видимо, он и себя имел в виду. Иностранцы наперебой требовали перевести последнюю тираду "кайфмейстера", но ответа инструктора Вован не расслышал, и, забирая всё мористее, без всякой удали, вскоре скрылся из виду.
Иерусалим
“Наша улица” №142 (9) сентябрь 2011
|
|
"Я был ужален Словом" (артист Валерий Золотухин) |
Евгений БАЧУРИН, Юрий КУВАЛДИН, Валерий ЗОЛОТУХИН на 5-летии "НАШЕЙ УЛИЦЫ" 28 января 2004 года
Валерий Сергеевич Золотухин родился 21 июня 1941 года в селе Быстрый Исток Алтайского края. Окончил отделение музыкальной комедии ГИТИСа. Сорок лет работает в театре на Таганке под руководством Юрия Любимова. Снимался во многих известных фильмах. Как писатель дебютировал в журнале “Юность” в 1973 году повестью “На Исток-речушку, к детству моему”. В этом году вышел в двух томах его “Таганский дневник” (“Олма-пресс”, “Авантитул”, Москва, 2003). Народный артист России. Член Союза писателей Москвы.
ВАЛЕРИЙ ЗОЛОТУХИН: “Я БЫЛ УЖАЛЕН “СЛОВОМ””
- Валерий Сергеевич, мне, прежде всего, хотелось бы узнать, почему вы начали писать? То, что вы в актеры пошли - понятно. Я уточню. Например, я с Нагибиным часто беседовал, я его издавал и дружил с ним очень, и он говорил такую вещь, может быть, она очень точным эпиграфом будет к нашей беседе: “То, что не было мною записано, того не существовало”. Исходим из этого.
- Ой, как точно! А еще какой-то американец говорил, что записывайте мгновения - они стоят целых исследований, и томов воспоминаний. Значит, да, надо разговориться, чтобы начать как-то “издаля”. Я как-то подумал, что человек, делающий что-то по принуждению - раб. А я в жизни делаю всегда то, что хочу делать, как свободный человек. Много лет назад на “Суде” в “Добром”, я почувствовал сильную слабость и дрожь в теле. Пот выступил, и стало меня поташнивать. Подумал тогда: вот и конец. И совсем не страшно стало. Легко. Всем все простилось, и наступило облегчение. И никакого сожаления - одна забота, как бы спектакль доиграть получше. И самое главное: я освободился от своего собственного суда, который в прямой зависимости, как бы я ни отбрехивался, от людского находится. Самосуд - это то, что калечит нас, мешает жить, изводит как зараза. Как успокоительное лекарство после этого самосуда принялся читать Толстого. Он помогал всегда мне. Огромное наслаждение доставляет чтение его дневника: от самых незатейливых и много раз повторяющихся деталей до гениальных обобщений, мыслей, постоянная внутренняя огромная работа над собой, как у Станиславского. Он сам - религия. Уметь прощать, забывать плохое, благодарить людей за то, что общаются, улыбаются тебе, накапливать любовь и добро, конечно, в этом счастье и смысл нашей жизни. Вы, Юрий Александрович, мне вчера много дали вашей литературы, я успел прочитать только заголовки, и на обратной стороне обложки вашей книги достаточно жесткая позиция по поводу литературы, что распространено мнение, что литература - средство познания жизни, а вы, Юрий Александрович, не согласны с этим, потому что, на ваш взгляд, литература - другая реальность, далекая от жизни, и создается писателем-художником для бессмертия и так далее. У меня сразу возникла масса вопросов и противоречий по этой позиции, я бы сказал так, просто, ну, Набоков - я понимаю, такая позиция, с Набоковым мне спорить как бы не хочется, а с вами я, может быть, поспорю, поскольку вы ближе. Потому что вот этот плакат, который висел в каждом клубе, в каждой школе: “Из всех искусств для нас важнейшим является кино”, - он мне напомнил это. Поскольку для меня из всех искусств важнейшим является театр, то ни что другое сравниться с ним не может... ну, музыка, может быть, одна музыка... Но и спорить об этом не будем. У каждого свой, собственно говоря, взгляд и мир.
- Еще потому я к вам, Валерий Сергеевич, пришел сюда, за кулисы, в гримерную комнату, где вы, как следует из таблички на двери, ответственный за противопожарную безопасность, что замечательная писательница из Таллинна, работавшая с Сергеем Довлатовым в “Советской Эстонии”, Елена Скульская в беседе со мной (см. “Литературную Россию” № 21 от 23 мая 2003) сказала: “Мне бы хотелось очень резко выделить Валерия Золотухина, его “Таганские дневники”, с которых, у меня такое чувство возникает иногда, он мне напоминает солдата, которого ранили так, что он рассматривает свои кишки, потому что у него болевой шок, он еще боли не чувствует, он еще не понимает, что убит, и это так на разрыв все, это так по-мужски, это так страшно, потому что это такое обнажение, дальше которого человек воспринимает себя кожей просто, и это уже не нагота, это уже следующая стадия, мне кажется, что это настоящая литература, по пронзительности своей и по мастерству”.
- Огромное спасибо Лиле Скульской за такую высокую оценку моего писательского труда. Как говорил, кажется, Валентин Катаев, пишу дневники, чтобы войти в жизнь! В этом труде писательском я иногда чего-то не понимаю. Ну, например, прочитал я в период книжного бума “Доктора Живаго” Бориса Пастернака. Что-то я чего-то не понял: или слишком грамотный стал, или наоборот. Вкуса я не улавливаю в этой литературе - головой понимаю, как замечательны метафоры, описания снега, пара, леса... Но чтобы убивать человека за этот роман? Никак в толк не возьму. Конечно, мой мир - мир театра, я пишу о театре. Что бы там я ни писал, “На Исток-речушку, к детству моему” или что-то еще. Все приводит к театру. “Речушка” была опубликована в “Юности” в 1973 году. И там же были опубликованы другие мои вещи, например, “Дребезги”, “Похоронен в селе”... Я с благодарностью вспоминаю то время и, конечно, эту редакцию, и, в первую очередь, Мэри Лазаревну Озерову, которая была зав. отделом прозы, ну, и, конечно, Бориса Николаевича Полевого. При всех каких-то наших теперешних оценках - это была, наверное, редакция серьезная, ну, для меня, которая рассматривала мои вещи очень серьезно, сейчас я могу вам это сказать, потому что прошло время и каждый сам себе редактор, цензор и прочая, прочая... И когда он мою маленькую повесть при мне исправлял, значит, зеленым фломастером, в сердцах, ибо она вернулась от какой-то фигуры уж под названием цензор, и он мне сказал такую фразу: “Старичок, то, что не напечатано, то не написано!” У Нагибина - “не написано”, а у Полевого - “не напечатано”. Это несколько другое. Я об этом говорю потому, что я в прозе Полевого играл в театре Моссовета в спектакле “На диком бреге”. Это вот такой фолиант! И когда он мне сказал эту фразу, я, грешным делом, про себя вспомнил Булгакова и подумал про него, и так внутренне обратился к Борису Николаевичу: “Старичок, не все, что напечатано и издано, написано!” Понимаете, тут вопрос совершенно другой. Вопрос бессмертия и важнейшего занятия... Когда я прочел “Тьму в конце туннеля” Юрия Нагибина, я подумал, как это страшно, но и, в то же самое время, как справедливо и как очень хорошо написано. Почему не мной? Я читаю Нагибина и он мне, как оказалось, очень родной и близкий художник, писатель и человек. У нас много общего из того, что складывается на бумаге. Перечитывал Солженицына “Матренин двор”. Здорово, прямо гениально. И не хочется писать самому, до того ловко. Но после Толстого хочется писать. Солженицын как будто говорит: “Вот вам русский язык, вы русские, а язык забыли, вот я вас обращу сейчас в русскую словесность, вы таких слов и оборотов и не слыхали и не читали никогда. Вот вам, вот вам”. С одной стороны, вроде бы простота, а с другой, тут же, ох, какая она простота сложная, непостижимая, такая, что язык выворачивает, а все русское, все наше. В “Раковом корпусе” я этого уже не заметил, значит, идет рост, а может, наоборот. Писатель владеет, по-видимому, стилевым разнообразием и ловко им пользуется.
- Вот вы сказали о Борисе Николаевиче Полевом. Он очень внимателен был к авторам, невзирая на их безвестность или известность. Я вот недавно с Андреем Яхонтовым, драматургом, писателем прекрасным, беседовал и он вспоминал, что Полевой ему телеграмму присылал: “Буду печатать приезжай Андрей”, и так же прямо и просто с ним говорил в редакции. То есть внимание уделял...
- Это просто колоссально... Это был разговор на второй повести, на второй публикации, а после первой, ну, там все прошло более или менее чисто, и он мне, как Яхонтову, но не телеграмму, а прислал письмо, которое в нашей беседе, Юрий Александрович, будет уместно привести полностью: “Дорогой Валерий! Простите за то, что называю Вас так фамильярно, но, ей-богу, никто в “Юности” не смог сообщить мне Ваше отчество. Да оно, для людей наших профессий, в общем-то, и не нужно. Бог с ним. Всего только устарелый византизм. Перечитал в сигнале Вашу маленькую повесть. Когда читаешь в сигнале, то есть в журнале, все по-другому видится. Вот теперь могу Вам сказать, что очень неплохое сочинение Вы создали. И мило, и свежо, и своеобразно. Мне бы очень не хотелось наносить какой-нибудь, хотя бы и самый малый, ущерб Юрию Петровичу Любимову, моему дорогому другу, и вообще славному Театру на Таганке. На такие антикультурные действия я вообще не способен. Но если без ущерба для основного производства, как это делают московские ударники, Вы сумеете написать еще что-то, обязательно покажите в “Юности”. С интересом будем ждать. Всего, всего хорошего и Вам и Вашему милому театру, Ваш Борис Полевой”. Поэтому, благодаря ему, у меня вера в мое писательство укрепилась. Редактор он, как бывает, был, наверное, сильнее, чем, может быть, писатель, в нем редактор уже укоротил писателя. Все бывает. Я вспоминаю надгробную речь Солженицына по поводу Можаева Бориса Андреевича. Помню, Можаев мне говорил, что писатель должен чувствовать нутром, утробой, если он взялся за перо. И вот он умер. Солженицын говорил такой замечательный монолог о том, что, как много Можаев ездил, он много писал публицистики. Именно Солженицын говорил о его общественной деятельности. А я стоял, плакал и думал: “Да зачем он ездил, когда надо было писать!” Потому что, то, что написано, то и осталось, а общественная деятельность исчезла...
(Звонит мобильник Золотухина. Прерываемся на несколько минут, пока Валерий Сергеевич разговаривает по телефону.)
Я, знаете, почему об исчезновении подумал, я там у себя, в Быстром Истоке, занимаюсь постройкой храма, я об этом написал Патриарху... В селе Быстрый Исток Алтайского края, там я родился. Кстати говоря, звонок этот был, связанный с тем, что туда этот человек по фамилии Лебедев Александр Евгеньевич отправил за свой счет, его компания делает печи, и он три печи, такие бойлера, газогенераторного типа, которые чурки сжигают, превращаются в газ, и выдают 80 процентов КПД. Он увидел, как я перед спектаклем продаю свои книги, увидел мою рекламку, что я собираю на храм, и говорит, что я вам поставлю печи для обогрева храма...
- А деньги на храм - это деньги на литературу. Я считаю, что церкви - это памятники литературе. И вначале было Слово. Вот я вас как подвожу к литературе. Библия - это литература. У литературы на вооружении есть Библия, не только “Мастер и Маргарита”. Это очень серьезно дело. Поэтому я к вам так и подъезжаю, что побудило вас, Валерий Сергеевич, “Речку...” написать, пойти в “Юность”, казалось бы, все есть, судьба складывается, спектакли, роли и так далее. Нет, вы садитесь и пишете! Вот что-нибудь было? Либо вы читали много. Вы читали много?
- Нет, я читал не много, я читал мало, но то, что я читал, глубоко в меня западало. Я думаю, что, мы сейчас подойдем к теме. Я читал, например, каждый год привезенные с собой с Алтая “Отцов и детей” Тургенева и “Василия Тёркина”. Шопенгауэр где-то говорит, что большинство людей выдает слова за мысли, большинство писателей мыслят только ради писания. Поэтому у меня нюх на тех, кто пишет для денег, их я не читаю, и тех, кто пишет, как говорится, из любви к искусству. Я “Отцов и детей” перечитывал каждый год, у меня был такой ритуал, и я дочитывал до смерти Базарова, плакал неизменно, начиная с девятого класса где-то на протяжении семнадцати лет, я уже напечатал в “Юности” “На Исток-речушку, к детству моему”... Во многих писательских премудростях я стал разбираться. “Пошлые, насквозь прожженные самолюбием люди...” - говорит нам Чехов об актерах. И он прав, но где-то прав, говоря казустической лексикой... Такова жизнь наша, таковы особенности нашей профессии, мы не можем сидеть на даче и, отгородившись ото всех, творить, душу свою изучать, ее потемки и закоулки запечатлять в чьей-то памяти, сознании. Наше дело коллективное, мы зависимые люди и в первую очередь от вас, господин автор. Мы несчастные люди, мы зависимы и унижаемы всеми, кто над нами стоит, особенно в наше время, когда нас много, когда искусство все больше и больше политикой делается. А потом мы все считаем себя близкими к Парнасу, к Музе, к искусству, в общем, и кажемся себе художественными деятелями, чем-то вроде ваятелей произведений особенных, личностями, создающими красоту в оригинале, а по существу - какие мы к черту творцы, во всяком случае, большинство из нас? Мы - вторичное сырье, в лучшем случае - квалифицированные воспроизводители, репродукторы, производящие репродукции... Наше дело исполнительское, а потому - кругом зависимое: от текста, режиссера, собственных данных, настроений окружающих. Мы должны, хоть и вроде отмечены свыше, угождать, лебезить, мы должны нравиться, наша суть - быть любимыми - режиссурой, публикой, чтобы доказать свой талант - мы должны раскрыться, а для этого нужны роли, нужно внимание дающих их, нужно доверие других к твоей личности, твоей индивидуальности - вот мы и улыбаемся налево и направо, вперед-назад. Мы клоуны, а клоун не может работать только на одну сторону цирка, он должен показаться, угодить всем. Это о нас, актерах. Но я еще и писатель, и читатель, и раб, и червь, если по Державину говорить. И я, когда вот в тридцать четыре года, или в тридцать пять прочитал снова “Отцов и детей” и дошел до смерти Базарова, когда приходит Анна Сергеевна, я не заплакал, я понял, что эта литература устарела, что я ее перерос, и отложил этот роман. Больше я его читать не стал. И прошло много лет, сейчас я заплачу, когда мне уже исполнилось шестьдесят лет, это было года два, полтора назад, значит, я в одном доме, а я эту книжку узнавал на взгляд и на ощупь, вижу: “Отцы и дети”! Я замер, как вот эта тургеневская собака в стойке, и какой-то соблазн, риск взять, открыть, или не надо. Я, короче говоря, снял, это вообще феноменально, с полки, у меня руки дрожали, я уже года три не пью, но руки у меня дрожали, я открыл на той самой странице, вот так вот взмахом “бах”, навскидку, входит Анна Сергеевна, он говорит, что попал под колесо, я заплакал. Я понял, что Тургенев не стал за это время хуже писать...
- Это вот те самые воздушные пути, о которых мы сегодня говорили. Я вчера по вашему приглашению попал на предпремьерный просмотр спектакля “До и после”. Любимов замкнул сорок лет (тетраэдр) “Черным квадратом” гениальным. Я обомлел, когда, только войдя в зал, увидел на сцене “Черный квадрат” Малевича. Я давно всем говорю, что Малевич в 1913 года поставил точку своим квадратом на старом искусстве копировщиков природы, не ими созданной, и открыл эру авангардного искусства, то есть создания художниками новой, другой реальности. Таганка Любимова - это другая реальность. “Черный квадрат” - это экран компьютера, который сейчас засветится и мы нырнем в интернет. И “Черный квадрат” в интерпретации художника Александра Трифонова “Квадратный портвейн Казимира Малевича” на обложке моей книги “Кувалдин-Критик”, и в “Литературке” (см. № 21 от 3 июня) обо мне анонс был с этим “Черным квадратом”. Хотя я понимаю, почему вы стали писать, потому что Таганка не может не писать! Таганка - это театр высокой литературы. Таганка - это театр, где люди читают. Это театр интеллигентный всегда был, куда мы в юности бегали, потому что здесь Брехта играли, здесь играли Трифонова, здесь играли Есенина...
- Да, “Черный квадрат” Малевича стоит, как погасший экран компьютера, на нашей сцене. И потом он расцветает красно-бело-черными клоунами, бесчисленными Пьеро и Арлекинами. Трагедия черного передается через образ Анны Ахматовой. Черные “маруси” НКВД. Мандельштам: “Только детские книги читать, только детские думы лелеять...” И я выхожу в образе Иосифа Бродского, и мизансцена построена квадратная, я ритмично хожу по квадрату и читаю:
Иосиф Бродский
ПИЛИГРИМЫ
Мои мечты и чувства в сотый раз
идут к тебе дорогой пилигримов.
В. Шекспир
Мимо ристалищ, капищ,
мимо храмов и баров,
мимо шикарных кладбищ,
мимо больших базаров,
мира и горя мимо,
мимо Мекки и Рима,
синим солнцем палимы,
идут по земле пилигримы.
Увечны они, горбаты,
голодны, полуодеты,
глаза их полны заката,
сердца их полны рассвета.
За ними поют пустыни,
вспыхивают зарницы,
звезды встают над ними,
и хрипло кричат им птицы:
что мир останется прежним,
да, останется прежним,
ослепительно снежным
и сомнительно нежным,
мир останется лживым,
мир останется вечным,
может быть, постижимым,
но все-таки бесконечным.
И, значит, не будет толка
от веры в себя да в Бога...
И, значит, остались только
иллюзия и дорога.
И быть над землей закатам,
и быть над землей рассветам.
Удобрить ее солдатам.
Одобрить ее поэтам.
1958
Быть может, вы отвечаете на этот вопрос, вы ответили на мой вопрос. Здесь вопрос, конечно, отправной точки, первопричины, то есть, ну, например, формального, допустим так, я в школе все сочинения по литературе переписывал, я сам не писал, не сочинял. Я был отличник и мне ничто не стоило заглянуть, увидеть, запомнить сразу страницу, переписать ее у другого, или взять у кого-то, или написать то, что надо, то, что хочет учительница. На оценку. А так как у меня было плохо с русским языком, с грамматикой, то я, значит, писал мало. Но где-то в восьмом классе или в седьмом, сейчас не помню, в каком-то из этих классов, мы проходили “Слово о полку Игореве”, и тут меня, что называется, ударило в озноб, или электричество какое-то меня пронзило - эта литература понравилась мне больше “Онегина”, там, “Капитанской дочки”...
Ярославны голос слышен,
Незнакомою кукушкой поутру кукует:
Полечу ли, - говорит, - кукушкой по Дунаю,
Вышитый рукав свой омочу в реке Каяле,
Утру князю окровавленные раны
На его израненном жестоко теле...
Я специально это так говорю, почему? Потому что “Слово” меня поразило образностью. Или я был уже тогда, может быть, ударенный Русью и русофильством... Хотя, вряд ли, конечно. Я был ужален “Словом”. Особенно после того, как узнал, что подлинник “Слова о полку Игореве”, сгорел, к несчастью, во время пожара Москвы в 1812 году. И я написал сочинение. Первый раз я стал писать сочинение о “Слове о полку Игореве”. И написал его, оно у меня не уместилось в тетради, я переписывал его несколько раз. У меня первый раз образовалась мозоль. Я просто помню об этом, потому что никогда так много сразу не писал. И получил за это свое сочинение “кол”. И вот тут второй раз меня ударило. Ударил гнев. Что это несправедливо! Что так нельзя! Мотивировка - ошибки. И вот в ответ на этот “кол” я написал трактат о преподавании литературы в школе. И, очевидно, я теперь понимаю, что это точка отсчета моего профессионального письма. Мне было пятнадцать-шестнадцать лет. Я написал этот трактат, в котором мысль была простая, что творчество и математика - абсолютно разные вещи, что ошибки - ошибками, а, собственно, творчество - мое сочинение о “Слове о полку Игореве” - не оценено. Оно оценено на “кол”, так? У меня тетка, помню, была преподавательница начальных классов, Васса Федосеевна. Я ей прочитал этот трактат. Она была очень довольна. И я собирался отправить его в журнал “Семья и школа”. Читал трактат в классе. В итоге, я был вызван директором школы, и он сказал: “Если ты, - а там я позорил нашу школу, как он мне объяснил, - куда-то это отправишь, то ты не увидишь аттестата, как своих оттопыренных ушей”. Я еще раз поразился - я никогда не знал, что у меня оттопыренные уши. Можно подумать - дикие люди какие в селе! Но это я сейчас так рассказываю, а по большому счету школу я всегда с благодарностью вспоминаю, мягче. Но авторские амбиции, сейчас есть слово такое, задеты были, авторское самолюбие. Тут еще нужно иметь в виду такую вещь. Я до восьмого класса ходил на костылях. Я хотел быть артистом. Меня называли гадким утенком, выскочкой, потому что, я тоже теперь понимаю, поскольку литература - дело всегда психологическое. Я понимаю, отчего это шло. Три года я лежал привязанный, не вставая, и вылечил сам себя, расчесав колено. И вот эта компенсация, очевидно, сработала. Диагностика была - туберкулез коленного сустава. А она неверная была с самого начала. Я упал в шесть лет со второго этажа. Позже мне сказали, я уже снялся не в одном фильме, что это был остеомиелит, то есть воспаление костного мозга с поражением всех элементов кости, это не был туберкулез, иначе бы я лишился ноги, но диагноз тогда был неверно поставлен, и многим был неверно поставлен. Это было послевоенное время, это был 1947 год, и никакого лечения... И я на костылях, конечно, чувствовал свою ранимость. Самолюбие мое было уязвлено. Почему я так трактатом дорожил, дорожил своим сочинением о “Слове о полку Игореве”. И когда сказали “гадкий утенок”, я подумал: “Хорошо. Гадкий? Вот вы увидите!” Почему я говорил, что вся литература моя о театре? Она вся - доказательство, или компенсация своих каких-то мечтаний и возможностей. Что я помню, я очень хотел стать цирковым артистом, назло. Случай был, когда я уже об этом писал, как приехали клоуны, как приехал передвижной столичный цирк, и я в программе играл подсадного зрителя. Я сначала думаю, что в мою фуражку сыплют какой-то мусор, я выскакиваю, возмущаюсь, а потом выясняется, что это не моя фуражка, и я, извинившись, ухожу. Я, видимо, в этой клоунской сцене был выразителен до смешного, поскольку руководитель цирка настоятельно советовал мне потом ехать учиться на артиста в Москву. И я поехал поступать в артисты. И вот когда я поступил, я до первого сентября, тем, кому ехать было далеко, жили в общежитии. Я поступил в ГИТИС на отделение оперетты. Причем, я в дверь какую вошел, там и остался. Мне сказали, что: “Ты подходишь”, - и я понял, что произвел впечатление. Так вот, и я встретил одного человека, который, он учился на курсе с Сашей Демьяненко, его звали Старик, прозвище у него было Старик. Он остался тоже на лето в Москве, это был третий курс, и он мне какой-то монолог такой рассказывал о том, что они выпивали, танцевали с девушками, и у него было какое-то несчастье, и он мне говорил: “Старик, записывай, вот я же хорошо говорю? Ты видишь, как я хорошо говорю, вот ты запомни, что я говорил, и сейчас пойди и запиши”. Я действительно пошел, и записал. И это стало первым моим дневником. Потом - первое сентября, и пошло, и поехало. То есть, практически, с первого сентября 1958 года, я ежедневно записываю, что со мной происходит. Как будто слово ухватило меня, и текст повел. А потом учителя на курсе, когда по актерскому мастерству Ирина Сергеевна Анисимова-Вульф, царство ей небесное, она в Моссовете работала, была правой рукой, как говорили тогда, Завадского, она говорила: “Молодые люди, записывайте все, что увидите. Доброму по вору - все впору! Записывайте настроения, услышали какой-то интересный разговор, для характера, для заметок”. Кстати говоря, это в книге Табакова как-то так сказано. У каждого - своя система. Табаков говорит о том, что актер должен собирать всякие, ну, не штампы, а какие-то, вот, отмычки, оригинальные какие-то характерные вещи, речь, походку, запоминать мимику, пластику, все собирать. Я записывал. Жил я в общежитии на Трифоновской улице. Я стал записывать за собой и товарищами. Они спали, я писал. И стояла лампа, которая до сих пор сохранилась, настольная такая, большая. И я думаю, что до сих пор все равно эти вещи - жизнь и театр - неразрывны. Мы во что-то изначально играем, как актеры. Недаром говорится, что весь мир - театр, а люди в нем - актеры. И тогда я это сильно почувствовал. Я догадался, что у каждого человека, который даже не догадывается, что он актер на сцене жизни, свой выход и свой уход. Понимаете, в чем дело! Потом я как-то прочитал книжку Солоухина “Письма из Русского музея”. Любопытная книжка, я обрадовался, что кто-то может иметь свои мысли, свое собственное мнение, довольно резкое и непривычное и что мнение может быть напечатано. Книжка благородная, страстная, очень и очень приятная. И я так понимаю, что я в писателя стал играть. Мне нравилось сидеть, записывать, шуршать бумагой, думать, покупать бумагу, искать чернила, перо, шариковых ручек тогда не было. А ребята спят. А я пишу, как потом Эрдман с долей шутки сказал Высоцкому - на века. А дело было так. Однажды Высоцкий спросил у Эрдмана: “Николай Робертович, вы пьесу пишете?” Тот ответил: “Вам скажи, а вы кому-нибудь доложите. А вы песни пишете?” Владимир Семенович: “Пишу. На магнитофон”. Эрдман: “А я - на века”. Это было при мне, и я еще раз как бы убедился в точности мысли Андрея Платонова, который как-то сказал: “Слово - игрушка горячая”. Вот это слово, оно повело меня, действительно. Я стал записывать изо дня в день. Но человек, изо дня в день записывающий и стремящийся, как вот, знаете, на свиданье с листом бумаги, превращается в графомана, это становится болезнью, такой навязчивой идеей. И я стал графоманом. Я стал писать каждый день. С семнадцати лет. Но потом я обнаружил, что я стал записывать не только то, что я вижу, слышу, но из меня выскакивают слова, мысли какие-то не мои. Я имею в виду не то, что я там посмотрел и услышал, а какие-то исходящие откуда-то из самых моих неведомых глубин, как бы из подсознания, фразы, мысли. Одно слово цепляется за другое, перечеркивается. Но в дневнике зачем марать? Как написал, так и написал. Но вдруг я начинаю переставлять слова. Потом я то, что у меня записано, стал прочитывать моим товарищам. И они слушали. Я записывал какой-то диалог, какое-то наблюдение и гордился тем, что я читал листки со своим текстом, написанным мною, сочиненным мною. События исчезали уже, их нельзя было отмотать назад, как на магнитофоне, или как киноленту, а я опять показываю эти события, запечатленные моей рукой, вот в чем фантастика, жизнь оживала на простых листках, так называемых, поскольку я писал не в тетрадях, а на листках. Вот такими были первые мои литературные занятия. Хотя я тогда не мог даже квалифицировать свое писание, как писательство, и даже не помышлял, что это мне когда-нибудь пригодится. Но почему-то я, работая в театре Моссовета, пошел на факультет журналистики в МГУ поступать. Меня не приняли, сказали, что-то о втором высшем образовании, что нужны публикации. А у меня, между прочим, публикации были уже в институте. В институте я начитался... О-о! Вот правильно, что-то дает толчок. Я начитался Джека Лондона и Власа Дорошевича. Особенно Дорошевич на меня произвел колоссальное впечатление, потому что мы стипендию получали маленькую, а надо было искать какой-то приработок, и я, начитавшись Дорошевича и его вот эти похождения... и все у меня тогда в голове перемешалось, Джек Лондон с “Мартином Иденом”, Влас Дорошевич... И меня поразил его один рассказ, Дорошевича, когда какой-то журналистишка, репортеришка принес редактору роман, и попросил у него аванс: “Дай аванс под роман!”, - они были приятели, и редактор, чтобы отвязаться, ему какой-то аванс дал, чтобы он ботинки себе, что ли, купил, сейчас не помню. И тот, счастливый, убежал. Сдали этот роман в набор, стали набирать. Три или четыре страницы были нормальные, а потом пошел “Тарас Бульба” один в один! И я подумал, ё-моё, это ход, это потрясающая штука. Сам себе сказал: “Я напишу!” И я написал рецензию на Первую симфонию Шостаковича, не услышав ни звука. А так как я учился на музкомедии, у нас же был предмет музлитература, там сольфеджио и прочее, то есть, терминологически я был подкован, и я нафигачил эту рецензию. И так мой Колька, он нигде не учился, так на полу спал в общежитии, а я-то учился, я был председателем комитета комсомола на факультете музкомедии, начальник был, м-да, и он отнес “труд” о Шостаковиче в “Вечернюю Москву”. Ее запланировали в номер, но потом кто-то все-таки дал на просмотр музыкальному редактору. И он пришел в неописуемый восторг и ужас: “Откуда это?! Что такое?!”. Ему говорят: “Стоит уже в набор”. Он говорит: “Да вы, что, белены объелись?! Вы мне покажите этого дельца”. Они же чуть не напечатали, так там я накрутил терминов. А этот музыкальный редактор говорит: “Но перо у него бойкое! Вы его держите на заметке, потому что он что-нибудь дельное еще напишет!” Колька мне с этим известием принес это обратно, и говорит: “Пиши про то, что ты знаешь”. Они еще Кольку спросили: “А не может твой Шелепов (я тогда под фамилией матери писал) написать о сельском строительстве? Он откуда?” Колька пояснил: “Он из села”. Говорят: “Вот, пусть напишет о сельском строительстве”. Я говорю: “Коля, я напишу! Какая мне разница, о чем писать?!” Я вспомнил глину, саман, солому, что там еще? Кизяки, как там лепили на Алтае. Но это мне было не интересно, хотя написал, но они не напечатали. Предложили еще попробовать. Тогда я написал об общежитии, с проблемой. И эта история как бы повторила историю с трактатом о преподавании литературы в школе. Это я отнес в “Московский комсомолец”, и они мне уже по-хорошему сказали: “Если ты это напечатаешь, то тебя выгонят из института”. Но дело не в этом, а в том, что я уже не мог не писать. Я написал тогда о моем друге художнике Джавиле и отправил в Махачкалу в “Дагестанскую правду”. И это был первый гонорар. Заметка называлась: “Мой друг Джавиль”. Он мне принес газету, а я говорю: “А где гонорар?” Я написал в газету: “Где гонорар?” Они говорят: “А вы не прислали адрес”. Ну, я дал адрес института, и я получил по тем временам большие деньги - пять рублей! И мы пошли на улицу Горького, угол Пушкинской площади, в ресторан ВТО, и их, конечно, пропили. Но, опять же, как потом мне Борис Можаев говорил, согрешил, так греши дальше! Мотор был запущен. То есть, это уже пошли авторские амбиции. Я понял, что я могу этим зарабатывать. Не ахти как, но тем не менее. Потом я напечатал фрагменты из дневников в “Магаданской правде”. Это была большая публикация и называлась она: “Колыма в первый раз”. И получил я уже тридцать рублей. В это время вышел “Один день Ивана Денисовича” в одиннадцатом номере “Нового мира” за 1962 год. То есть шло вот время такое. Вообще, надо сказать, это было время подъема, хотелось петь, писать, выступать. В 1964 году я перехожу из театра Моссовета в театр на Таганке. Если 23 апреля 1963 года считается днем рождения театра, то я пришел через месяц. Тут вот еще что, может быть, стоит такие вещи отмечать: в театре Моссовета шел спектакль “Обручальное кольцо” Софронова, где я играл. Пел песню Мокроусова на текст Софронова. А я, когда был на костылях в школе, в деревне, пел его песню “Шумел сурово брянский лес”. И мужики плакали. Я считал, что я хорошо пою, а они плакали оттого, просто, что они были на костылях, и я - на костылях. Ну, это образ такой вот, визуальное такое совпадение. Песня, конечно, могучая. И я увидел Софронова. Для меня он, автор, был абсолютно нереальным, я первый раз видел живого автора. Я видел не просто автора, но которого люблю, которого я исполнял. Для меня тогда он был выше Шекспира, гораздо. Я хочу сказать, что я видел автора. Я просто возвращаюсь опять к психологической закорючке, что для меня он был выше всех остальных. Я совпадаю в данном случае, Юрий Александрович, с вашей точкой зрения, что такое литература. Что выше всех актеров, режиссеров, даже драматургов, потому что он был автором магически-мажорной, ставшей, в сущности, народной, песни “Шумел сурово брянский лес”. И вот я попадаю на Таганку, где всё бурлит. Начинаются “Десять дней, которые потрясли мир”, где кто во что горазд, актеры сами что-то сочиняли, подбирали песни и стихи, и вдруг я вижу второго автора, то есть, я смотрю старый спектакль “Микрорайон”, идет актер по сцене с гитарой и поет:
А тот, кто раньше с нею был
Меня, как видно, не забыл,
И как-то в осень, и как-то в осень
Иду с дружком - они стоят,
Они стояли ровно в ряд,
Они стояли ровно в ряд -
Их было восемь...
Я пел софроновские песни, совсем другого порядка. А тут я, прежде всего, поразился тексту. Этого из долюбимовского периода. Это был спектакль Петра Фоменко с Алексеем Эйбоженко, и пел он какого-то автора, не известного мне. И, через несколько дней я узнаю, что автор - это вот этот вот актер театра, человек в буклетном пиджаке, Владимир Высоцкий. Это было ниже, на мой взгляд, чем Софронов, но тоже сочиняет. Я просто это говорю к тому, что дальше еще было занятнее - приходит Вознесенский, а Вознесенский - просто гений. Я вырезал публикации из газет на стендах прямо на улице! Помню - “Треугольную грушу”. Еще учился в институте, кстати говоря. Но имя была на ушах. И вот приходит этот Вознесенский. Пастернака я даже как-то и не слышал в то время. И вот - Вознесенский. Начинается работа над спектаклем “Антимиры” в разных углах театра, в одном репетирует Фоменко, какие-то стихи, это такой был сборник, в другом - Любимов, мы самостоятельно, Володя Высоцкий дисциплинированно, самозабвенно поет и читает “Сплетни”, потом, позднее, вошло замечательное стихотворение Андрея “Песня акына”. Сначала это был поэтический вечер “Поэт и театр”, потом, так получилось, что театральная часть стала гораздо интереснее, чем просто авторское чтение, и мы отделились, и стали играть этот спектакль отдельно, “Антимиры” получились. И приезжал Андрей из какого-то очередного там Лос-Анджелеса с чемоданами, выходил, зал ревел, он читал про какие-то стриптизы. Лексика совершенно другая, за гранью, для нас она была не похожая на традиционную, пушкинскую лексику. А тут все взрывалось, образы были какие-то унитазно-сумасшедшие. Что бы там ни говорили, понимаете, но Вознесенский сделал для театра колоссальную революцию. Он открыл поэтическую линию театра. То есть он изобрел, как архитектор, художник, бог его знает, случайно этот театр. Да, Любимов воплотил. Но принес это все Андрей Вознесенский. После этого вспыхнули “Павшие и живые”. Любимов почувствовал эту поэтическую линию. Что такое поэтическая линия? Слово Слуцкого, Межирова, Старшинова, Твардовского, Самойлова, Евтушенко... Мы совпали с литературой. Я видел, как, что бы, опять же, ни говорили, вот сидит Высоцкий, я у него сижу за спиной, я вот почему-то это вижу, я слышу его спину, теплую, дыхание его, и вижу, как он слушает Вознесенского! Мне тогда казалось, от этого не отрекаюсь и сейчас, как Высоцкий учится! Тут все дело в том, что Высоцкий очень быстро все схватывал, прямо на ходу, тут дар, безусловно, да, не обсуждается, но еще и воспитание уха и языка, а без развития художник - не художник. И правильно вы, Юрий Александрович, говорите о высоте литературы в театре на Таганке, это был Брехт, второй спектакль был “Герой нашего времени”, неудачный спектакль, но литература какая, я играл Грушницкого, потом “Антимиры”, и пошло, поехало! То есть я говорю про то, что театр в этом смысле был литературным институтом. И, конечно, все ринулись к столу, все стали писать Высоцкий, Смехов, Демидова, Золотухин... Это бурлило! Время Лужников. Я тут был на 70-летии Андрея Андреевича Вознесенского. Говорили, что театр теперь не тот. А как он может быть тот, когда рубль другой! Время другое. Наш зритель ждет нас уже там, на кладбище. Но я про другое. Когда говорят, что не читает сейчас публика, то я не верю. Хотя понимаю, что стадионы - это вымершие мамонты, или даже - ихтиозавры! И даже думаешь, как это могло быть вообще?
- А спокойно могло быть под гнетом одного безликого мнения объединившихся примитивов. Страна называлась: “Нельзя”! Такая страна, которая боролась со Словом в прямом и переносном смысле, устоять не должна была. И она рухнула в одночасье, и никто ее не пошел защищать. Мы же из стадного периода вышли! Из одной трубы пили, из тоталитарной.
- Именно. И когда смотришь на хронике Гитлера, то понимаешь, как слово действует на массы, как оно способно собирать такие толпы, и куда вести! Понимаете, слово Адольфа, и слово Андрея Вознесенского? Пусть меня простит писатель и читатель, но это совпадает. И сейчас другое время. Когда мне говорят, встречая: “Мы вас любим, Валерий Сергеевич. Вы тот еще актер! Какие были актеры Миронов, Золотухин, Леонов...” Я думаю, черт подери, а нынешний Миронов, что, хуже того Миронова? А нынешние молодые, что, хуже тех Ливановых? Да ни хрена подобного, просто время другое, манера другая, все другое! Не надо сетовать по этому поводу. Конечно, “Отцы и дети”, я сейчас вернусь к этому, великая книга. Здесь меня как-то пригласили на одну халтуру в Баден-Баден. Я стал читать “Дым”, я не мог оторваться. Более эротической литературы, хотя сам напечатался в “Плейбое”, я не читал. Он умудряется одну шею описывать через три-четыре страницы, каждый раз по-новому, и каждый раз у тебя мурашки любовные по всему телу пробегают, холодок щекочет темя, как говорил Мандельштам! Тургенев не говорит прямо, как бы мы сказали теперь, про это, он просто описывает женскую шею. Это и есть высочайшее художественное мастерство, перед которым снимаешь шляпу. И я понимаю Достоевского, который говорил, что, если бы у него были такие условия, как у Тургенева, то он писал бы не хуже Тургенева. Однажды Юрий Петрович Любимов, кивая на меня, сказал: “Этот с Высоцким исправляют текст Можаева, литературой вдруг чего-то занялся...” С какой тоской и болью, почему-то мне кажется, восклицает Бунин в заметках к завещанию о том, что, как было бы хорошо, если бы нашелся умный и тонкий человек, который мог бы выбрать отрывки из дневников, записных книжек - для биографической полноты. Когда я читаю Бунина и уже хочу писать под него. Черт возьми, какая точность, сжатость, эмоциональная вспышка в каждом рассказе. Академическая, аскетическая точность размера и прелесть языка. Удивительный мастер. Жалко, когда ты вот-вот дочитаешь хорошую книгу, и ты будешь уже не в ней, ты должен ее покинуть, ради другой, может быть, лучше, интереснее, может быть, наоборот, - но уже другой. Такое ощущение, будто ты предаешь, уходишь, покидаешь, изменяешь, но расставание неминуемо, потому что свидание не может длиться вечно - и вы должны попрощаться, хоть и ни в чем не виноваты друг перед другом. Хорошая книга... Это друг, честное слово, друг. Когда он есть, можно без особых потерь пережить и ссору с женой, и нищету, и хандру. А уж всяческие очереди в магазине, у кассы в бане - тебе не страшны, потому что их не существует, их растворяет первая строчка. А что такое метро, наземный транспорт, командировки, антракты, паузы, перерывы, перекуры, отпуска, ожидания в приемных и прочее, что укорачивает жизнь, если под мышкой у тебя хорошая книга, твой друг. Вот я кто - я графоман, этот термин вычитал у Олеши. Очевидно, это человек, которому нравится писать, просто так, не задумываясь, что и зачем, играть в это. Екатерина Вторая, говорит он, была графоман и графоманка, то есть с самого утра садилась к письменному столу. Я к тому же еще и зажигаю свечку Театр. Да, да. Я устраиваю по этому поводу спектакль. Я - артист, играю какого-то писателя, может быть, даже непризнанного, но, безусловно, гениального. Не читаю то, что пишу. Завтра я не буду помнить ничего из написанного сегодня. И это меня забавляет. Вдруг, когда вся тетрадь будет исписана, и я все-таки начну ее читать, вдруг наткнусь на строчки, которые мне понравятся.
- Для меня вы, Валерий Сергеевич, выдающимся артистом стали не только на Таганке, но и в любимом и странном театре Красной Армии, где работает мой друг актер Александр Чутко, где служил срочную службу мой сын художник Александр Трифонов. Вы играли совершенно гениально Павла I в одноименном спектакле по Дмитрию Мережковскому! Тоже великая литература!
- Надо же, какие вещи! Чутко хороший, колоритный актер. Да, “Павел I” для меня был знаковым, как теперь говорят, спектаклем. Помню я тогда, в 1992 году, сутки, полутора суток жил в ознобе от звонка Хейфеца, через два слова которого я понял, о чем будет речь. Олег Иванович Борисов очень болен, играть Павла I не может, “ищите замену”... Назывались артисты, но когда было названо мое имя, Золотухина, все единодушно сказали: “Это класс!” “Похоже, они правы”, - заметил я Хейфецу. Итак, мне предложено сыграть вводом Павла I, и срочно. Что это?! Бог помогает мне. Господь посылает мне шанс. Использую ли я его? Но ведь это будет грех великий, если я не сделаю этого. Господи, помоги мне! Сергий Преподобный! Дай мне силы! Пошли мне напутственное благословение в этом плавании. И я совершу... Я хочу к Павлу I подойти похудевшим, истощенным, изможденным внешне - тогда я буду чувствовать себя уверенно... Я так легко согласился репетировать Павла I. А смогу ли? А надо ли мне это?! Необходимо переродиться, как в Альцесте, за короткое время. Вывернугь себя, к Богу, к Богу, к Богу обратиться! Что бы означала эта моя потеря текста Павла I, тома Мережковского? Променял на масло подсолнечное и майонез. Вынули из сумки без меня и положить забыли... Два концерта в Троицке. Полные залы. Работал легко и звучно. Но Мережковского жаль - такое впечатление и желание, что примета эта хорошая: посеял - значит, пожнешь... Любимов воспринял новость спокойно, что вот я иду в театр Красной Армии. “Нет, только скажи, чтобы они подстраивали свои планы под театр, под тебя. Ты должен здесь все играть”. И весь разговор... Господи! Времена-то какие?! Руцкой арестовывал гэкачепистов, теперь высказывается за прекращение следствия и их освобождение. А мне Павла I надо сыграть! Гениально. Репетиция Павла была удачной, то бишь читка... Опять в театр Красной Армии... Поставил свечку Павлу I, моему несчастному герою. Очень что-то мне нравится несчастный Леонид Хейфец, так поздно (в пятьдесят пять лет) получивший театр, в котором крысы, кражи, разбой и саботаж... Я Павлом I послужу русскому, отечественному искусству... Об императоре оном много передач, и был он, оказывается, славным царем и много для отечества сделавшим за короткое свое несчастное правление... Однажды на репетиции с Леонидом Хейфецом я заплакал, как в ГИТИСе на уроке у Анхеля, от собственного бессилия и сознания ничтожества своего (я репетировал тогда Треплева). За мной вослед заплакала Ольга Егорова, и остановиться не могла... слезы ее падали мне в глаза. Хейфец остановил репетицию. Господи! Спаси и помилуй меня грешного и партнеров моих... Я ношу кожаный пиджак, который когда-то продал мне Владимир Высоцкий за двести или двести пятьдесят рублей. Это значит - я похудел и вошел в комплекцию 1978 года, ремень затягивается на последние дырки. Челябинск - Троицк. Посеял Мережковского том - пожал Павла I. Как бы там ни шло, я сыграл Павла I и обеспечил театру за кои-то веки аншлаг. Хейфец, помню, тогда в марте 1992 года, не был комплиментарен, это очень насторожило меня. Но одно признание он сделал важное: “Теперь мы можем говорить откровенно, роль сыграна. До этого мы ведь тебе врали... Усыпляли тебя... Это хорошо, что ты не видел спектакль, не видел Борисова... и ничего не знаешь, какая была пресса, какой был шум вокруг спектакля... На тебя ничто не давило... Иначе ты мог и не согласиться... Когда была названа твоя фамилия, встречено это было с восторгом. Но когда начал репетировать, многие потускнели... да, сыграет, но... И должен тебе сказать с полной откровенностью - ты победил. Ты выиграл по всем показателям, на все сто процентов. Ты победил партнеров... они стали твоими союзниками. В театре ведь ничего не скроешь, и все разговоры доходят до меня. Первая твоя репетиция-читка, когда ты был, скажем так, “из гостей”, насторожила, а что это он так? Театр Красной армии - особый театр. Здесь еще живы традиции... здесь работают замечательные актеры... И ты хорошо вошел. Тебя приняли, что очень и очень немаловажно”. Билетеры в 1992 году были в восторге от Павла I - лучшая роль, лучше всех таганских, вместе взятых. “Вы для нас открылись (действительно, нет пророка в своем отечестве). Билетерша сказала, что с Золотухиным ей больше нравится, чем с Борисовым”. Ну и так далее. Это ведь тоже парадоксы большие. Когда я в молодости читал “Фро” Андрея Платонова, то после него мне не хотелось писать, то есть тратить попусту время, так здорово он пишет, что просто подавляет.
- Только поначалу, мне кажется, Платонов подавляет, в миг узнаванья, который, по словам Мандельштама, нам сладок. Когда же в Платонова въезжаешь в течение десятилетий, то он становится помощником. А вот Юрий Казаков таковым становится сразу.
- Да, Юрий Казаков с ходу как бы призывает своей изобразительной лирикой к писанию. Помню, в поезде я его читал вслух жене. Давно это было. Мы ехали в Барнаул. А я читал гениальный рассказ Казакова “Арктур - гончий пёс”, о собаке вроде бы, а на самом деле о людях, вообще о волшебстве жизни, о том, о чем один Юрий Казаков мог писать, даже о том, как шурша и глухо лопаясь, шел по реке лед... Так вот, вы спрашиваете, с чего началось мое писание? Конечно, это самовыражение, самопознание, тщеславие, безусловно, самолюбие. У меня до последних дней была уверенность, она сейчас, по-видимому, совсем не исчезла, что если я захочу, то я напишу “Войну и мир”. Но - если я захочу! Теперь я не хочу. Но такая уверенность у меня долгое время существовала. Я думал, что вот только отыграю Кузькина, сяду и напишу. Я тогда еще увлекся “Подростком”, вышел из круга Кузькина и - пожалуйста, - где начинается у него поиск Бога - это и мне интересно и вообще - по-общечеловечески, так сразу и хорошо и полезно, и он это гениально умеет делать, это в “Братьях” лучше всего. Ох, сильно, ох, блеск! Жизнь остановлвается в принципе, еще более или менее спасает писанина - а так бы совсем тухло, и ненужность твоя в этом мире очень чувствуется. В период моей работы в спектакле “Живой” по Можаеву у меня много сомнений в душе бродило. Читал я в эти дни Лескова “Житие одной бабы”. Гениально до слез. Как это я опять пропустил, вернее, чуть было не пропустил такого русского писателя. Вот язык. Можаев наверняка изучает Лескова и держит его за настольную книгу, за словарь, за энциклопедию. Я буду делать то же самое. Я тогда, в 1968 году, себе определил какое-то условие: если я сам буду удовлетворен своей работой в Кузькине - так всегда бывает по прошествии нескольких спектаклей, даже когда сильно хвалят, ты сам бываешь неудовлетворен, недоволен собой и, наоборот, ругают, а тебе смешно, ты знаешь цену своей работе, так вот, если я буду удовлетворен сам, - в Литературный институт поступать не буду, если нет - буду поступать. И другое: сам собой я могу быть и доволен, но спектакль не прозвучит на должной высоте, какой толк в моем довольстве - буду пробиваться в писатели. Для меня сейчас время ИКС, в каком смысле, начиная с института (ГИТИСа) я занимаюсь упорно, можно и еще гораздо упорнее, но мне везло, мне шла карта, я работал в институте, и в двух театрах на главных ролях, и меня хвалили, и в кино тоже фартило, в общем. Значит, у меня была полная возможность раскрыться и испытать силы и талант: и вот сейчас у меня в руках козыри, и если я проиграю с ними - то грош мне цена в базарный день. У меня есть дыра для отступления - не вся игра зависит от меня. Максимализм в творчестве, я был всегда сторонник этого начала. Сейчас кривая ползет неумолимо вверх, к отметке “макс”, если не произойдет разрядка, взрыв - надо менять профессию, либо начать все сначала, что невозможно, потому организм стареет, запас энтузиазма исчерпывается и просто не хватит физической энергии, чтобы начать по-новой. Потеряно время, клетки постарели, если они сейчас не обновятся огромным творческим разрядом, они отомрут навсегда. Время потеряно и для литературы, но есть зацепка, что еще не известен запас таланта, одно подозрение, что много, а на самом деле может оказаться “пшик”, но пока не узнано его количество - можно спокойно работать и пытать его. Да и нога меня может осадить в любой момент. Так что, пока не поздно, надо готовить хорошие тылы, а то грянет беда и намытаришься. Делать я ничего не умею, кроме этого, идти в режиссеры - так собачиться с артистами, как шеф, это же Бога позабыть, а иначе, наверное, ничего не сделаешь. Да почему не сделаешь, он же на каждом перекрестке кричит, что никакая цель не оправдывает средства: “попробуйте для доброго найти к хорошему хорошие пути”, а сам что делает. Унизить человека в его положении... Я думал тогда, более тридцати лет назад, что надо на черный день себе определить занятие по душе и потому, не теряя времени, готовиться для поступления в литинститут. А через несколько дней уже думал иначе. О потере доброты. Много думал в те дни о своей жизни, о профессии и вот до чего додумался. Другой жизни у меня нет и другой профессии тоже нет и не будет. Я артист и на этом надо успокоиться и поставить точку. Плохой ли, хороший ли, но артист, и ничего другого делать не умею, и никогда делать не буду. Потому мое рассуждение о “деле на черный день, коль не удастся Кузькин” я считаю недействительным и поступать ни в литературный, ни в какой другой институт я не буду. Вот такие мысли я записывал в дневник в 1968 году!
- Это чувство хорошо знакомо каждому творческому человеку. Хочется ответной реакции читателей, зрителей... Одним словом, хочется признания. Но все уходит в молоко, даже признание. Даже медные трубы и лавровые венки. Все сметает река времен, о которой писал Державин. Но Слово остается. Вот в чем загадка.
- Да, конечно. И даже к несчастью - ну что ж, чему быть, того не миновать, будем относиться, как к несчастью, будем изворачиваться. “Не заботься о завтрашнем дне”, - говорится в Евангелии. И письменный стол я куплю себе только после премьеры, и писать буду в свободное от работы артистом время. И заниматься своим образованием буду сам, коль возникает в том желание и потребность. Образование ума не прибавляет, а самообразование - прибавляет - чья-то мысль, по-моему, очень правильная. Я читал Евангелие, изучал Толстого, Достоевского, и жизнь наполнялась прекрасной духовной пищей, у меня появилась любовь к размышлениям серьезным и привычка к умственной работе за столом. Я об этом в дневник записал еще в 1968 году. Это одна из главных причин, которая остановила меня от поступления в литинститут, я хотел искусственно заставить себя образоваться, а теперь понял, что могу это делать без посторонних влияний, без нарочно созданных условий, сам, за книгой, за столом. Ведь важно от этого самому получать наслаждение, а не брать на себя обязательств перед другими похваляться ученостью своей. И я был рад в себе этой маленькой победе. Нет ничего приятнее, как побеждать самого себя. Так через всю жизнь шли сомнения и волнения. Мол, вот отыграю там “Хозяина тайги”, снимусь, сяду и напишу свою “Войну и мир”. И так далее, и тому подобное. И я сейчас иногда думаю, что сяду и напишу. Но это больше уже по части самосохранения. И вдруг понял, что всю жизнь садился и писал “Таганский дневник”.
Беседовал Юрий Кувалдин
“Наша улица”, № 4-2004
|
|
ПРОЦЕСС ИСКЛЮЧЕНИЯ |
На снимке: Чистопрудный бульвар, дом 8, где размещалось издательство "Московский рабочий"
Центром издательского бума в перестройку было издательство «Московский рабочий», на Чистопрудном бульваре в доме 8. Этот дом был центром московской прессы, куда я юношей приносил свои материалы, и где сидели «Вечерка», «Комсомолец», «Московская правда» и областная «Ленинское знамя». Потом газетам построили комплекс на Пресне. Так вот, в «Рабочем» сидел замечательный эрудит и редактор Женя Ефимов, создавший журнал «Горизонт», тоненький, на скрепках, но мощный по антисоветской и художественной направленности. Там и я публиковался, и Колю Недбайло, художника, стал раскручивать. Женя Ефимов дружил с Лидией Чуковской, печатал её, и решил издать книгу. Крутился, крутился, и ничего не получалось, пока не сказал мне об этом. Я буквально за месяц вытолкнул это издание, «Процесс исключения», тиражом в 100 тысяч экземпляров. Позже Евгений Ефимов в «Книжном обозрении написал: «Через некоторое время все эти "открытые письма", были переизданы (уже без купюр) в составе большой книги Лидии Чуковской "Процесс исключения". Кроме них туда вошли обе повести и очерк литературных нравов, давший книге заглавие. Напечатать очерк хотели многие журналы. В.А.Каверин попросил для второго выпуска альманаха "Весть" - и получил. Вскоре Вениамин Александрович умер, а у его преемников не достало ни сил, ни средств продолжить издание. Но и расстаться с рукописью они не хотели. А Лидия Корнеевна хранила обещание, данное Каверину. Время шло. И решено было, как компромисс, выпустить "Процесс" в составе своеобразного "избранного". "Горизонт" объединился с только что созданной тогда Международной ассоциацией деятелей культуры "Новое время" и приступил к подготовке. Был период жесточайшего дефицита бумаги (Лидия Корнеевна грустно шутила: "Это - нет бумаги - я слышу с детства"). Но к изданию подключился писатель Юрий Кувалдин, человек очень энергичный, и скоро все нашлось. Сигнальные экземпляры поспели ко дню вручения Лидии Чуковской премии движения "Апрель" имени Сахарова - "За гражданское мужество"…»
Когда я пишу эти строки, Александр Городницкий поёт в моём компьютере:
Все, что будет со мной, знаю я наперед,
Не ищу я себе провожатых.
А на Чистых прудах лебедь белый плывет,
Отвлекая вагоновожатых.
На бульварных скамейках галдит малышня,
На бульварных скамейках - разлуки.
Ты забудь про меня, ты забудь про меня,
Не заламывай тонкие руки.
И я смеюсь пузырем на осеннем дожде,
Надо мной - городское движенье.
А всё круги по воде, все круги по воде
Разгоняют мое отраженье.
Всё, чем стал я на этой земле знаменит, -
Темень губ твоих, горестно сжатых...
А на Чистых прудах лед коньками звенит,
Отвлекая вагоновожатых.
Я с превеликим удовольствием вспоминаю то время, когда я – первый частный издатель в СССР – издавал книгу за книгой, работал с утра до ночи, как вол, и не уставал, работал один, я волк одиночка, издавал то, что хотел, потому что мы уничтожили на своем пути и цензуру… и сами государственные издательства. Мы открыли прямой путь в типографию авторам. Издавайте, что хотите. Копите деньги и несите в типографию. Творческий дух из дома 8 на Чистопрудном бульваре давно выветрился, там сидят какие-то фирмы и корпорации.
Юрий КУВАЛДИН
|
|
БОЛЬШОЙ АЛЕКСАНДР ЧУТКО РОЖДЕН ДЛЯ БОЛЬШОЙ СЦЕНЫ |
Александр Чутко, заслуженный артист России, артист Центрального академического театра Российской армии
Александр Яковлевич Чутко родился 12 сентября 1947 года в Москве. Окончил режиссерский факультет Института Культуры. Артист Центрального академического театра Российской Армии. В начале 60-х годов Александр Чутко вместе с Юрием Кувалдиным занимался в театральной студии при Московском Экспериментальном Театре, основанном Владимиром Семеновичем Высоцким и Геннадием Михайловичем Яловичем. После снятия Хрущева и с окончанием оттепели театр прекратил свое существование. В 2007 году артисту Александру Яковлевичу Чутко указом Президента Российской Федерации Владимира Владимировича Путина присвоено почетное звание Заслуженного артиста Российской Федерации.
АЛЕКСАНДР ЧУТКО: “МЫ ВЫНЕСЛИ ИЗ ЮНОСТИ СВОБОДОЛЮБИЕ”
- Художник сначала чувствует в себе некие душевные позывы к чему-то неопределенному, как это я чувствовал, когда в 60-х годах пришел в театральную студию Владимира Высоцкого и Геннадия Яловича, когда хотел быть актером, но одновременно писал. В то время я познакомился с Александром Чутко. Теперь он произвел на меня сильное впечатление последней своей работой в театре Армии в "Гамлете", где он играет роль Актера. Александр Яковлевич, скажите, пожалуйста, когда вы почувствовали первый импульс к творчеству и как вы пришли к такой замечательной работе в театре?
- С шестидесятых годов мы с вами, Юрий Александрович, знакомы, вместе были в театральной студии при Московском Экспериментальном Театре, основанном выпускниками 60-го года курса Павла Массальского Школы-студии МХАТ, среди которых были Владимир Высоцкий и Геннадий Ялович. Да, мы съели много соли. Многому вместе научились. Я рад, что в жизни был опыт, я знаю сам и от вас слышу, и вижу по вашим замечательным сочинениям, насколько это помогает, насколько это делает разнообразной вашу жизнь, насколько это делает интересным ваши подходы к тексту. Вы его не просто сочиняете, вы его и проигрываете. Этим ваша замечательная проза сильно отличается от других авторов. Она насыщена действием, внутренней упругостью, внутренней тайной, подтекстом, вторым планом. Это очень хорошо. В лучшем смысле, когда театральность так хорошо работает и так здорово включена в прозу. Это замечательно. Дай Бог, чтобы это продолжалось. Наши с вами учителя положили в нас хорошую закваску. Хотя, по своей профессии, я исполнитель, а вы сочинитель, но театральная закваска сидит в нас обоих, нам обоим хорошо помогает жить. Что касается самого начала - не могу я это объяснить. Говорят, что это в брата моего дедушки, у которого до революции в Киеве, он занимался тем, что они, у них была мастерская, они делали кожаную мебель, которая была тогда модной, а он был страстный поклонник театрального искусства и кино. Он на вырученные деньги в Киеве снимал два небольших помещения, одно называлось "Экспресс", а другое "Наука и Жизнь". В одном помещении шли киносеансы, а в другом, которое было чуть побольше, кроме киносеансов ставились своими силами, силами приглашенных режиссеров и артистов, небольшие спектакли. Он содержал два помещения и получал от этого огромное удовольствие. Сам говорят, поигрывал в этих спектаклях, занимался режиссурой, насколько это можно было делать в этих малых антрепризах. Мои родственники все были или людьми науки или врачами. На мне сбылось то, что было заложено в моем двоюродном дедушке, дяде Мише, такая странная штука, которая проявлялась странно. Потому что всегда хотелось почитать стихи, особенно прозу. Я долго не понимал, что такое поэзия. Не складывалось, не соединялось. Любил прозу, Чехова любил. В школе, оттого, что сильно надавили по поводу поэзии, и появилось отстранение. Когда сильно давят, а ты не все понимаешь сам, а тебе "нет, ты учи, сделай так, здесь ударение должно быть". Почему нельзя было... сильно давили учителя. Не очень повезло тогда на первых учителей по литературе. Потом в школе, в городе Ленинакане, отец был военным, служил после германской войны, был чтецкий конкурс. Я выучил поэму Константина Симонова, прочитал ее, всем понравилось, получил первое место. Потом выучил рассказ Антона Павловича Чехова "Смерть чиновника". Все смеялись. Там была хорошая учительница по литературе, которая со мной тонко помогла протащить переходы в этом рассказе. Видимо у нее тоже была способность к режиссуре, у Антонины Петровны. В нашей большой квартире, в коммуналке, где было несколько детей, мы устраивали праздники на Новый год, на день рождения. Мы сочиняли, придумывали, наверное, оттуда. Не могу назвать точку отсчета, с какого момента получилось и как. От Антонины Петровны я впервые получил урок того, что такое, когда с тобой работает тот, кто со стороны смотрит на тебя, является твоим зеркалом, делает тебе замечания, направляет тебя и говорит, где какие изменения сделать. Первый урок режиссуры я получил от нашей учительницы. Помню, потом случилось страшное землетрясение. Тот дом, в котором мы жили, стоял на склоне дороги, не далеко от выезда, город стоит в трех километрах от границы с Турцией. Звонил туда отец и спрашивал, как там и что. Оказалось, что дом, в котором мы жили, спас всех тех, кто жил в этом доме. Этот дом после войны строили немецкие военнопленные во главе с немецким инженером-строителем, которые знали, что это сейсмоопасное место. Там уже было землетрясение в 28-29 году. Когда весь город сравняло с землей. Они все это учли. Дом стоял на склоне холма, на склоне дороги. С одной стороны 4 этажа, с другой 5 этажей. В доме полопались и вылетели некоторые рамы и стекла. Дом, построенный пленными немцами, спас через столько десятилетий, в 88-м году, всех тех, кто жил в этом доме. 12-этажные дома и 16-этажные, которые строили в этом месте, почему их строили в этом месте, они просто сложились и похоронили под собой всех, кто жил в этих домах. Вот как поворачивается судьба. Потом я стал читать Гоголя, Антон Павловича Чехова, пьесы стал читать, в Ленинакане, 5 класс. Что-то тогда стало закладываться и двигаться в эту сторону. Литература интересовала меня больше всех точных наук. С математикой было сложнее, была интересна география. В 60 году мы вернулись в Москву. Здесь было долгое и трудное привыкание к московской школе, очень тяжелое: как так, приехал из провинции, там, говорят, хорошо учился, надо его прищучить. Сами знаете, как это бывает. Я сильно потерялся от такой атаки и от атаки учеников, и учителей. Оценки стали хуже, но это научило сопротивляться. Необходимо было не просто выжить, но и сохранить себя. Показать, что ты что-то умеешь. В этом помогли школьные вечера, капустники. Тут стало всё проявляться. Одна моя одноклассница сказала, что рядом на улице Дзержинского, школа была на улице Дзержинского, 248, потом стала 16-й спецшколой, с изучением предметов на французском языке, теперь она тоже французская школа, но другой номер у нее, но мы учили английский язык, там в клубе милиции, в то время называвшимся клубом Совета народного хозяйства СССР, дом 13, там работает интересный театральный коллектив. Саша, сходи, видно, куда тебя тянет. Я полагаю, что об этом доме под номером тринадцать нужно сказать подробнее, чтобы не было путаницы. А то, когда я говорю кому-нибудь о клубе народного хозяйства, все спрашивают, где это. Так вот, первое историческое упоминание о застройке будущей улицы Большая Лубянка относится к началу XVI века, когда Новгородские купцы приехали в Москву и открыли за пределами Китай-города Лубяной торг. Жителям столицы предлагались различные изделия, изготовленные мастерами из коры дерева - одного из старейших народных промыслов. Улицу, где жили купцы, назвали Большой Лубянкой. Все постройки на улице были деревянными. Позднее они принадлежали князьям Пожарским, Хованским, Голицыным, Волконским. После пожара 1812 года, чудом сохранившиеся здания, принадлежали графу Растопчину, а позднее, в конце XIX века, перешли к купцам Трындиным. В 1881 году купец Трындин построил на Большой Лубянке первый каменный дом, в котором разместил на первом этаже магазин, далее доходный дом и в помещении нынешнего Культурного центра - музей. С 1918 года здание нынешнего Культурного центра, использовалось для проведения собраний, сборов, культурных мероприятий для сотрудников ВЧК. Помещения были переданы для размещения сотрудников ОГПУ-ВЧК, а в помещении музея была заложена основа будущего клуба, в котором проводилась политико-воспитательная работа и культурно-просветительская работа; здесь на собраниях перед сотрудниками неоднократно выступали В.И. Ленин и Ф.Э. Дзержинский. В 1933 году помещение было передано для работы с детьми и образована пионерская база им. Дзержинского ОГПУ/НКВД. С 1934 года - спортивное общество "Юный динамовец". С 1943 по 1949 гг. - клуб НКВД. С 1949 по 1960 гг. - клуб Госплана Совета Министров СССР. Одно время при Никите Совмин стали называть Советом народного хозяйства, и были семилетки. Но милиция всегда входила в Совмин. В соответствии с Указанием Совета Министров СССР от 14 января 1966 года Государственный комитет Совета Министров СССР по материально-техническому снабжению передал МООП (Министерству охраны общественного порядка) РСФСР клуб по адресу: ул. Дзержинского, 13 (ныне Б. Лубянка) с оборудованием и штатной численностью. 1-го февраля 1966 года Приказом МООП РСФСР № 54 принятый клуб стал именоваться "Центральный клуб Министерства охраны общественного порядка РСФСР", в декабре этого же года переведён в МООП СССР. 1968 год - Центральный клуб МВД СССР. В 1974 году Центральный клуб МВД СССР реорганизован в Центральный Дом работников МВД СССР. В 1985 году переименован в Центральный клуб МВД СССР. С 1993 года - современное название - Культурный центр МВД России. В 1995 году по решению руководства МВД РФ произошло творческое слияние коллектива Культурного центра с Государственным Академическим ансамблем песни и пляски внутренних войск МВД России под руководством народного артиста, профессора генерал-майора внутренней службы В.П. Елисеева. В этом клубе милиции в начале 60-х годов и создали Экспериментальный театр выпускники курса Массальского, в том числе Владимир Высоцкий, вытаскивающий в бессмертие силой своего гения всех, кто был с ним рядом. Теперь, когда я дал подробную справку о клубе милиции, чтобы не было никаких разночтений, я вернусь в шестидесятые годы. Я любил рисковые, азартные дела, научился делать бомбочки из сплава магния, ребята достали кусок обода колеса от самолета военного, там был сплав магния. Если магний смешать с марганцовкой, насыпать в картонную трубочку, вставить одну спичку и поджечь её, потом такой взрыв получался. Мы устраивали эти взрывы во дворе, соседи вызывали участкового. Нас предупредили, если еще пошумите, то вами займусь серьезно. Моя мама, видя, что дело может кончиться обвинением в терроризме, сказала, сходи в эту студию. Я сходил, и оказалось, что это группа молодых артистов из школы-студии МХАТ, там были Геннадий Ялович, Георгий Епифанцев, Владимир Высоцкий, Лев Круглый, Валентин Буров, Роман Вильдан, Марина Добровольская, Елена Ситко... Они решили, по примеру театра Современник, создать свой театр... Был и Евгений Родомысленский, но он не с курса Массальского. Вообще, здесь надо перечислить весь курс без изъятий. Школа-студия МХАТ им. М.Горького, П. В. Массальский - руководитель курса, выпуск 1960 года: В. А. Большаков, В. Е. Буров, Р. М. Вильдан, В. С. Высоцкий, М. М. Добровольская, Т. В. Додина, Л. П. Евгенина, Г. С. Епифанцев, А. А. Иванов, В. Н. Комратов, А. В. Лихитченко, Н. П. Мохов, Л. П. Неделько, В. Ю. Никулин, В. В. Попов, Г. И. Портер, Р. В. Савченко, Е. Б. Ситко, Г. М. Ялович. В то время оттепели все хотели создавать свои театры. В каждом дворце культуры был свой театр. Это время, как сказал один поэт, "убавилась покорность, разверзлись уста и в город, словно конница, ворвалась красота". Когда открыли этот клапан, то столько талантливых людей оказалось, столько не растраченных сил и все хотели их применить. Надо добрым словом вспомнить Олега Николаевича Ефремова. Современник потряс всех. В 56 году открылся театр. Новый, ни на кого не похожий, странный театр, с другим дыханием, со своей странной интересной жизнью. Непохожий на театральные привычки того времени. Это потянуло за собой остальных. Выпустил этот курс Павел Владимирович Массальский. Курс был сильный. Начинал этот курс Борис Ильич Вершилов. Великий педагог школы-студии МХАТ, ученик Михаила Александровича Чехова. Когда они учились на втором курсе, он скончался, к сожалению. Они закончили в 60 году, в 54 поступили. Когда пришел Массальский на курс, он сказал: "Я не смогу заменить вам Бориса Ильича, он такой потрясающий педагог, что его заменить не может никто. Я предлагаю вам вместе найти достойный выход из этой трудной ситуации". Он своими словами всех обаял, курс тут же пошел за ним, они вместе собрались, проучились два года и замечательно закончили курс. Среди всей этой группы молодых артистов был Володя Высоцкий. Тогда он не работал в театре на Таганке. Он был артистом театра на Малой Бронной, театра Пушкина. Уходил из театров, не уживался. Не уживался по разным причинам и по особенностям своего характера, которые ему потом мешали очень сильно. Он был в свободном полете, то ли в свободном пролете. Начальник этого ДК, сказал: "Ребята, выделили бы кого-нибудь из своей среды, который вел бы у нас театральный коллектив, а мы ему деньги бы платили". Оказалось, что Володя нуждался, ему сказали: "Возьмешься? Давайте". Когда я пришел туда, там было 10 человек. Высоцкий, совершенно еще молодой человек, вел с нами занятия по актерскому мастерству, вел этюды, упражнения. Мы знали, что он выпускник школы-студии МХАТ, что он хороший артист. Потом увидели фильм "Живые и мертвые", где он сыграл небольшую роль одного из солдат. Даже в крохотном эпизоде он был такой яркий, такой странный... Выпадал из ансамбля. Да, был такой интересный с его необычным голосом. На вечере памяти Геннадия Яловича в ЦДРИ мы смотрели чудесную хронику, как Ялович с Высоцким что-то играют около телевизионного автобуса. Молодые, лет по 18. Это самая юность, первые шаги, когда они еще были никому не известными людьми... Какие они были яркие ребята! Каждый год театральные ВУЗы Москвы выпускают огромное количество молодых актеров, которые растворяются где-то и бесследно исчезают, а там феноменальное явление - выпустились гениальной группой сразу. Конечно, теперь понятно, что Высоцкий ярко высвечивает всех. Действительно, это был поразительно сильный курс. И Валентин Никулин был. Они рассказывали, был такой педагог, он приходил к ним и читал лекцию о древнегреческом театре - Александр Сергеевич Поль. Он был небольшого роста, широк в плечах, почти плоский, голова была без шеи, у него был бас. Все знали, что этим голосом он ломает стаканы. Их приняли, первое занятие по истории театра. Открывается дверь в аудиторию, очевидно от сильного пинка ногой, они вздрагивают, потом влетает старинный портфель кожаный, с монограммой, он летит, кувыркается и шлепается прямо посередине учительского стола, поднимая пыль. Они вскакивают со своих стульев, потом влетает трость, тоже с монограммой, шлепается рядом с портфелем. Они не знали, что им делать, к потолку прыгать, прятаться ли за стулья. Потом вкатывается на коротких ножках, которые двигаются как некие рычаги, человек с огромной, в плечах косая сажень, головой, небольшого роста и плоский. Голова вынимается из туловища без шеи, смотрит перед собой огромными глазами, не глядя на них, жутким голосом, от которого дрожат стекла, говорит: "Я Поль, но не Робсон, Александр Сергеевич, но не Пушкин. Я буду читать вам историю зарубежного театра". Они с ним подружились, полюбили его, он к ним хорошо относился. С 3-го курса, Геннадий Ялович и Владимир Высоцкий рассказывали, когда сдавали ему экзамен по истории зарубежного театра и литературе, была такая история. Валентин Никулин пришел в школу-студию МХАТ, по-моему, из МГУ с филологического факультета. Он был образованным человеком, много читал и знал. Александр Сергеевич его любил. Валентин Никулин вытащил билет, Александр Сергеевич спросил: "Ну что там у вас Валечка? - У меня Божественная комедия. - Что вы можете сказать по этому поводу? - Это божественно. - Идите, 5". Как только он вышел в коридор, то стал дико смеяться. Все стали спрашивать, что ты так смеешься? Он рассказал, как сдал экзамен Полю: "Смотрите ребята, какую записку мне Валька Буров передал". Вытаскивает записку, там написано: "Вале Никулину, от Вали Бурова: - Валечка, срочно напиши мне краткое содержание Дон Кихота". Была история с Жорой Епифанцевым, который был мастер спорта по боксу. Яркий, энергичный человек... Центральная роль в его биографии - это Угрюм-река. До этого был Фома Гордеев. Это был случай, когда в школе-студии МХАТ, студенту разрешили сниматься в этом фильме. Фильм был интересный... А клуб на улице Нагорной? "И где-то в дебрях ресторана гражданина Епифана Сбил с пути и с панталыку несоветский человек. Епифан казался жадным, хитрым, умным, плотоядным, Меры в женщинах и в пиве он не знал и не хотел". Это все во многом про Жору Епифанцева написал потом Володя Высоцкий. Спортивный человек, замечательно дрался, профессионально, интересно было с ним взаимодействовать. У них была очаровательная педагогиня по французскому языку. Она благоволила к Жоре Епифанцеву, уважала, нежно относилась к нему. Жора родился в поселке Камыш-Бурун Краснодарского края, потом жил с родителями и учился в городе Керчи. Родители присылали ему деньги для занятий с педагогом французским языком. Она говорила, Жорочка, я вас не трогаю, не спрашиваю, до госэкзамена. Когда наступил момент госэкзамена, надо было прочитать небольшую статью из газеты "Московские новости". Почти не советская газета. На постановочном факультете учили английский язык, актеры французский. Когда очередь дошла до Епифанцева, педагогиня сложила губы бантиком в ожидании чуда. Жора Епифанцев берет газету "Нувель де Моску": "Я, пожалуй, начну". Жора Епифанцев прочитал: "Лес де нувелес де москоус". Педагогиня упала в обморок. Вот такую историю рассказали Геннадий Ялович и Володя Высоцкий. Вообще, курс был удивительный. Володя занимался с нами полгода, категорически запрещал нам называть его на "вы", только на "ты" и по имени. Говорил не в этом дело. Мы не знали, что он поэт, сочинитель, что автор потрясающих, энергичных, странных и сумасшедших, ярких, резких и агрессивных сочинений. Когда он уехал в большую гастрольную поездку на Дальний Восток, на полгода, предал нас Геннадию Яловичу. Он стал нам говорить: "Ребята, а вы знаете, кто с вами занимался полгода? Володя Высоцкий, такие упражнения интересные, этюды. А такую песню слыхали? "Я моря не видел вовек, хоть я обыкновенный человек". Потом еще одну песню спел, потом еще и еще. Да, это народные песни. "Я здоров, чего скрывать, я пятаки могу ломать, а недавно головой быка убил...". Это его ранние песни, блатные. Форма была блатная, а песни были... в каждой песне была судьба, было приключение, какой-то переворот, который случался с этим человеком или с людьми. Театральная закваска влияла на его сочинительство. Каждая его песня - это ... театральное. Именно с этими песнями в 64 году Высоцкий пришел показываться Юрию Петровичу. Юрий Петрович рассказывал, пришел в кепке, в буклевом пиджаке и пел блатные песни. Нет, ребята, это большой комплимент для автора, что песни стали народными, но у этих песен есть автор - Володя Высоцкий. А он нам ничего не сказал. Но теперь вы знаете. Мы очень любили его и уважали. Он дотошно, скрупулезно и хорошо с нами занимался. Все, чему он научился сам, он передавал нам. Первая школа и первый профессиональный учитель в этой профессии - Владимир Высоцкий. Вечная ему память, царство небесное и моя вечная благодарность за те первые шаги, когда он взял меня за ручку и научил ходить и даже бегать в этой профессии... Мы сидим в театре Армии, где Алексей Дмитриевич набирал студию. Многие гениальные актеры вышли из этой студии, в частности Сазонова. Гриценко, который потом ушел в театр Вахтангова. Театр должен иметь свою студию, студийность - самая творческая форма работы. Некий официоз сломал эту студийность. Чопорность выпуска, все какие-то деревянные стали. Другие порядки. Когда театр готовил для себя смену, внутри себя, в этом было что-то интересное. Меняется время, и меняются порядки. Может, к этой практике вернуться. Пока практика несколько другая. Малая сцена в нашем театре была учебной сценой. Она не была предназначена для того, чтобы на ней играли спектакли. Это была сцена для студий и репетиций. Потом все переложилось на большую. А сейчас две площадки... Возвращаясь в то время, скажу, что потом с нами стал заниматься Геннадий Михайлович Ялович. До конца года, до лета мы прозанимались. А в сентябре мы набираем студию при нашем театре, можете принять участие в конкурсе, никаких поблажек не будет, только на общих основаниях. Очень захотелось дальше работать и учиться у этого человека. Геннадий Ялович уже тогда тяготел к режиссуре. Он был человеком, который умел заинтересовывать людей, умел их привлекать, занимать...
- Блестящий режиссер Анатолий Эфрос выпустил книгу, чтобы в тексте сохранить свое искусство, свою душу. Режиссер, чтобы остаться, должен выпустить свою книгу. Всю свою систему изложить. У него книга называется "Репетиция - любовь моя". Я подвожу это под Геннадия Яловича, поскольку, как мне представляется, он не любил результат, он любил процесс, в процессе он любил долго оставаться, делать и делать, и опасался, что сейчас дойдет до конца, когда потребуется результат в виде готового спектакля, а он отдалял результат. Что то же самое по максимальному отдалению результата делает в кино Алексей Герман. И ко всем попадает Чутко.
- Алексей Юрьевич Герман доводит дело до конца, и результат мы видим. Он делает пятую картину, а его картины как египетская пирамида, там швов не видно... Он работает на молекулярном уровне, там такая дотошность, как мы говорили на съемках "Трудно быть богом", есть крошечные кусочки мозаики, их надо составить так, чтобы щелей не было видно. Мы говорили так: "Пока у шефа все миллиграммы не сойдутся с миллиметрами, он ни с кого живым не слезет". В первую очередь с себя самого. Такая работа мне нравится. Так же работал Геннадий Михайлович Ялович. Он все время отдалял... Хотя сейчас, с высоты лет мне не понятно, почему он ставил "Оптимистическую трагедию", всех достал тогда. Либо это был заказ Мосгоркультуры... Думаю, это был заказ. Да, надо было это сделать обязательно, чтобы сделать свое. Сделать надо было к дате. 68-й год, что-то с комсомолом было связано. Когда Ялович начал с нами заниматься, тут мы увидели, что такое развитие. В развитие тех занятий, которые с нами проводил Владимир Высоцкий. Что такое профессия? Для начала надо было попасть в эту студию. В эту студию мы попали, и Геннадий Михайлович взял меня в свою группу. Предупредил - у тебя Саша странное отношение к поэзии, ты чувствуешь прозу, ощущаешь пространство, партнера ощущаешь, того партнера в зале, которому читаешь, а что с поэзией? Я ее не люблю, странная, выдуманная штука, очень похожая на классический балет. Для гурманов, кому это нужно... "Как ты ошибаешься", - сказал Геннадий Михайлович. И оказался прав. Он обладал удивительным даром, потрясающе читал стихи, читал так, как будто сам написал, удивительным образом присваивал их себе. Это было интересно и здорово. Володя Высоцкий говорил мне те же самые слова по поводу поэзии. Я думаю, что и Ялович так же тяготел к поэтическому театру, воплощением которого стал Юрий Петрович Любимов с Таганкой. Ритмично, театр коллективных действий с поэзией и ритмикой. Точное направление было, в котором он себя чувствовал. Он во все композиции обязательно включал стихи. Это было здорово. Этот удивительный ритм, который заложен в поэзии, что помимо текста, этот ритм, который на биологическом уровне заставляет того, кому предназначены произносимые вслух стихи дышать и жить в унисон этому ритму. Любимов это поймал и всю жизнь воплощал на сцене, но сейчас перешел в симфонические, заоблачные формы, но формы те же - коллективные действия и ритм, ритм, ритм. Зритель не успевает, раз и ошеломленный и все, конец. Из наших дней видно, что всё это развивалось параллельно. Юрий Петрович в 64 году пришел в драматический театр... Он из Щуки, где вел актерский курс и делал Брехта, перенес этот спектакль на Таганку... До этого здесь был Московский театр Драмы и Комедии - совершенно провинциальный театр, который находился в центре Москвы, около метро "Таганская". Там с режиссурой было не все хорошо. Театр прозябал. Когда он выпустил спектакль "Добрый человек из Сезуана", в Щукинском училище, был такой сильный резонанс. Это был второй театр после Современника. В этот момент он взял Высоцкого, к своим ученикам, симбиоз получился. Он из старого театра оставил - Ронинсон. Замечательный, характерный артист, который остался и потом замечательно играл у Любимова. Странный, интересный артист. Это все было параллельно. Было такое течение и такая мода в том времени. Это все результат такого прорыва, который после сталинского застоя... Конечно, сталинизм рухнул. Потому что, казалось, всё кругом было антисоветское: антисоветская студия, антисоветские студенты, разговоры антисоветские, все с самиздатом ходили и читали. Это было так. Они нас не просто учили, они нас воспитывали. Воспитывали на том, что знали сами, что сами любили, что не любили сами. С высоты лет смотрю, они мальчишки были, мы вообще пацаны. 20-летние. Сейчас мы смотрим на 20-летних - они же ничего не знают. Володя Высоцкий был 38 года, Геннадий Михайлович - 37 года. Они были энергичные ребята, резкие. Москвичи были. В основном. Они резко делили время, на то, что было до и после. До перемен и на то, что наступило с переменами. Это очень важно, момент перелома, время иного дыхания, открылось новое... Что еще было важно и почему мы втройне благодарны, что они были в самом замечательном, точном и сильном смысле этого слова, они были людьми сопротивления. Они не хотели, чтобы их смяли, чтобы их превратили в асфальт, закатали и сделали вровень со всеми... Каким Высоцким стал бы Высоцкий, если бы он просто пел бардовские песни? Посидим у костра, подымим сигареткой - какие сигаретки и костры? Для того чтобы тогда выйти, выпрыгнуть, надо было от чего-то оттолкнуться. Им было от чего отталкиваться. От того страшного, трагического периода. В каждой семье переживали оттого, что происходит и все молчали до поры. Были истории хорошие и счастливые. Были смешные, жизнь продолжалась. Но жизнь была в условиях того, что в любую секунду могло все кончиться, человек мог оказаться в зоне, у стенки, опозоренным жуткой статьей. Они, выскочив из этого времени, хотели, чтобы никогда больше это не повторилось. Это было время прорыва. У меня было состояние - почему нельзя? Мне хотелось разбить, сломать, выскочить, чувство ненависти к системе. И к тому, что все запрещалось - это нельзя, это нельзя. Можно же, и, получается, есть те, кому это интересно, у кого это получается и хотят, чтобы было так. А не так - скучно, примитивно, размер вот такой, из размера не выходи, шаг вправо, шаг влево - попытка к бегству. Это была пограничная полоса, смерть Сталина и до ухода Хрущева совершился весь этот генезис нового искусства.
- Годы застоя я не называю годами застоя, я их определяю как годы реакции, под которую я попал под каток. Шмонили ГБ, отбирали самиздат, в библиотеках списки составлялись для изъятия "антисоветской" литературы, стукачи бегали кругом. Да, это было время реакции, какой застой. Еще бы чуть-чуть и начались бы лагеря. Все было на грани. Что касается конца того времени, то оно закончилось в 68 году, вы помните, Александр Яковлевич, 20-е августа? Жутко, советские танки в Чехословакии... Для нас это было таким ударом.
- Да, Юрий Александрович, 20-го августа 1968 года мы как раз со всеми ребятами увиделись в студии. Тут одно на одно покатилось, они танки повели. Они вспомнили венгерский мятеж в 56 году, как подавили его, и решили, что и Чехословакию можно подавить. Они думали, что в 68-м году можно так же и такими же средствами действовать. Нет, нельзя. Вот что было, надо объединять не просто театр, не просто стихи. Это театр и мы, которые жили в это время, все, что мы пытались сделать, мы делали, несмотря на то, что были такие условия. Россия - это особая страна, где нет философии как таковой, а есть конгломерат, у нас литература, искусство в целом и театр, выражают все настроение - свободолюбия. Как начали с Пушкина добиваться свободы, так мы еще и продолжателями были. Эта линия, демократическая, высокодемократическая. Скажем, дворянско-аристократическая линия была. У нас дворяне просвещенные и что им было добиваться? А вот шли на костер и на эшафот. Пестель писал конституцию. Когда думаешь об этом, то весь цвет нации, а он небольшой, нас мало, но мы в тельняшках: интеллигенция, аристократия, дворянство. Когда я думаю о Достоевском, почему это мой...стоит на самом видном месте писатель и Чехов Антон Павлович. Чехов Антон Павлович больной съездил на Сахалин и выразил то, что Достоевский выражал своей философией протеста. Достоевский - это писатель протеста, который зашифровывал свой протест в детективные истории, чтобы шло на продажу. Что такое его писательство? Это 10 лет лагерей штрафного батальона он прошел, чтобы писать. Вот каким нужно быть верным искусству. Также и мы, конгломерат, мы все это помнили, все знали и также смело действовали по мере сил и возможностей и тот, кто наиболее талантлив и одарен был, те выстояли. Мы вынесли из юности свободолюбие, любовь к искусству, любовь к художеству. Что нужно отметить обязательно, это совсем не означало, что наши учителя звали нас к анархии, это совсем не означало, что надо все сломать. Во имя того, чтобы сломать и все. Вовсе нет. Это не означало вседозволенность, хамство, как рассказывал Геннадий Михайлович, когда он побывал в Петербурге у замечательного писателя Радия Погодина, царство ему небесное, потрясающего прозаика, он ставил его "Синюю ворону" в театре Ленинского Комсомола, пытался у нас в студии поставить спектакль по его книге "Трень-брень", удивительной, фантастической книге. Радий Погодин ему сказал, что есть два вида протестующих людей: одни выступает против привычек внешних, а другие против устоев, порядков. Те, кто выступает против внешних - крикуны. А те люди, которые занимаются глубинным делом, они не вылезают, не выскакивают, не орут... Они созидатели. Не надо рушить, нужно кропотливо и талантливо строить свою башню. В свое время строчки из интернационала были переведены неправильно. "Весь мир насилья мы разрушим до основания, а затем мы наш, мы новый мир построим, кто был ничем, тот станет всем". Как же это разрушим и построим - не рифмуется. Оказывается, перевели специально неправильно, там было другое слово - "весь мир насилья мы разроем до основания", это не означает сломать. А разрыть - значит, докопаться до истины. А большевики - разрушим обязательно, все сломать, всех поставить к стенке и убить. "Кто был никем, тот стал ничем", - вот разрушитель и стал никем, он, разрушая, не созидает, не становится личностью, он не вносит никакой вклад. Созидай своё, делай всегда. Геннадий Михайлович Ялович так всегда пел Интернационал: "Кто был никем, тот стал ничем". Это было важно, что в нас не закладывались зерна основы разрушения, ради отрицания, а именно созидание, учитывая уроки прошлого. Он не раз повторял фразу из Белинского: "Мы вопрошаем и допрашиваем прошедшее, чтобы оно объяснило нам наше настоящее и намекнуло о будущем". Мы это усвоили. Что бы ни происходило, несмотря на наше протестное отношение ко всему, мы делали свое дело. Как говорил Геннадий Михайлович Ялович: все наше дело состоит в том, чтобы создать вокруг себя как можно больше друзей, тех, кто нас понимает, тех, кто нам сочувствует, тех, кто понимает, что надо что-то поменять, чтобы лучше жить, не в смысле сытости и благоустроенности, а в смысле душевности, развития своего. Ялович посоветовал прочитать "Лаокоон" Лессинга, мы тогда в студии с Лессингом ходили. Это сейчас выглядит странновато, неужели мы такие умные были. Несмотря на революционные бури, ниточка не порвалась. Ниточка из 19-го века не порвалась. У них в школе-студии были педагоги, которые были воспитаны в традициях 19 века, того времени, тех творцов, тех творческих людей, созидателей, творцов культуры. Все их учителя тащили эту ниточку, протащили через них, а они попытались передать эту эстафету нам. Что смогли...
- Через страшные годы ежовщины, как говорит Ахматова, через бериевщину, сталинщину, через все эти жуткие процессы уничтожения культуры, религии, интеллигенции как класса, это пронести - дорогого стоит. Я это оцениваю с высоты своих лет как колоссальное мужество, как человеческий подвиг. Мандельштам, мой любимый поэт, почему меня сразу в юности привлек, потому что он выстоял в сознании своей созидательной, интеллигентной правоты. Поэзия есть сознание своей правоты. Театр для вас, Александр Яковлевич, стал сознанием своей правоты, в трудные минуты вы не опустили руки, продолжали работать. Вы служите в театре и театру всю жизнь.
- По-другому, Юрий Александрович, не получилось. Это как с родителями, это как Бог велел. Ты родился, а у тебя родители такие, какие они есть. Можно с ними ссориться, многое не принимать, можно жить сложной жизнью, стараться уйти от них далеко, но от этого они не перестают быть твоими родителями. Так же и с театром. Господу Богу, Создателю, нужно было, чтобы я занимался этим делом. Я занимаюсь этим делом и говорю спасибо за это. Дело это очень тяжелое. Если заниматься им по-настоящему, энергично, честно, выкладываясь на изнанку, когда это нужно, вдумываясь скрупулезно, дотошно, непросто любя, а, уважая свою профессию и тех, для кого эта профессия существует и своих коллег, и тех, для кого ты работаешь, тогда это интересно. Несмотря на остальные трудности, несправедливости, неустроенности, маленькие зарплаты - это перевешивает на другой чаше весов. Интересная, необходимая для людей работа... Когда хоронили партийного функционера Жданова, то хоронили его в колонном зале Дома Союзов. На углу улицы Петровки есть мебельный магазин, он есть до сих пор. Я жил в Большом Кисельном переулке, недалеко от улицы Дзержинского (Большой Лубянки), от улицы, где была студия. Школа была рядом, студия была рядом. Есть Большой Кисельный переулок - он соединяет Лубянку с Рождественкой, улицу Дзержинского с улицей Жданова, есть Малый Кисельный переулок, который от него отходит к Рождественскому бульвару и есть Кисельный тупик. В торце тупика до сих пор стоит здание, в котором располагается редакция журнала "Театральная жизнь". Вот тебе бабушка и Юрьев день, что называется! Был тогда писатель, просьба не путать с замечательным хулиганом Игорем Мироновичем Губерманом, был тогда детский писатель по фамилии Гоберман. Он жил недалеко, то ли на улице Москвина, то ли еще где-то. Он зашел в мебельный магазин и купил диван, заплатил двум рабочим из магазина: "Старик, мы тебе за эти деньги сейчас до квартиры и довезем". Они выезжают из магазина. Петровка перекрыта. Стоят грузовики, солдаты, никого не пускают, ибо идут похороны товарища Жданова. Гоберману проехать нельзя домой с диваном. Он подходит к солдату в охранении: "Понимаете, товарищ, я писатель Гоберман, я купил себе диван, мне бы тут проехать до дому, а живу вот там..." - "Это не ко мне, у нас командует старший сержант, а я стою в охранении". Он подходит к старшему сержанту, а двое рабочих за ним едут, с тележкой, им же надо быстро вернуться обратно в магазин. Он говорит: "Товарищ старший сержант, мне ваш подчиненный посоветовал к вам обратиться, я писатель Гоберман, я купил себе диван, я живу недалеко, мне бы проехать, а меня не пускают". "Я не могу, вон стоит капитан, он у нас самый главный". Гоберман подходит к капитану, а тот очумел от всех вопросов, сейчас или сойдет с ума или начнет ругаться матом. К нему подходит человек, за ним двое больших людей в куртках синих, с тележкой с диваном, говорит: "Я писатель Гоберман, я купил себе диван, я живу недалеко, мне бы проехать, а меня не пускают". Капитан положил ему на плечо руку и сказал: "Не до стихов нам сейчас, товарищ"... Что касается Шекспира. Почти все режиссеры, которые ставили пьесу "Гамлет", все актерские сцены делали в проброс, не считая их особо важными. А Борис Афанасьевич Морозов с самого начала говорил нам: "Сцены с Актером я считаю одними из самых главных в спектакле". Это ключевая линия, разгадка многого. У меня другая точка зрения. Борис Афанасьевич считает, что Шекспир был, а я придерживаюсь другой точки зрения, что был человек по фамилии Шекспир из Стэнфорда, был граф Ретлэнд с супругой, еще были какие-то люди. В общем, "истинных Шекспиров" оказалось около шестидесяти. По поводу каждого претендента были написаны книги, в разные периоды спора тот или иной из них становился фаворитом. Первым таким кандидатом стал знаменитый философ Фрэнсис Бэкон. В 1857 году американка Дели Бэкон (его однофамилица) выдвинула "теорию" о том, что настоящим автором шекспировских сочинений был видный государственный деятель, лорд Верулемский, виконт Сент-Олбенс. Он получил образование в Кембридже, изучал юриспруденцию, вращался в придворных кругах, жил некоторое время во Франции, и годы его жизни (1561-1626) полностью охватывают период появления шекспировских сочинений. Он вынужден был скрывать свое авторство - негоже сановному лицу писать какие-то пьесы и стишки. Другое дело - научные и философские трактаты или труд по криптографии. "Бэконианцы" же утверждали, что в произведениях Шекспира можно обнаружить немало криптограмм, якобы оставленных Бэконом в тексте. Нашлись фантазеры, которым на портрете Шекспира, помещенном в Первом фолио - первом собрании сочинений Шекспира, выпущенном в 1623 году, мерещились буквы "F" и "В" - инициалы Фрэнсиса Бэкона. Теория эта, пожалуй, самая живучая. И сегодня в Англии существует общество, образованное в 1885 году, которое отстаивает права своего кандидата. Из видных современников Шекспира на его роль в разное время выдвигались и другие "претенденты". Одним из них стал Уильям Стенли, шестой граф Дерби (1561-1642), - придворный, изучавший право в Оксфорде, много путешествовавший, живший во Франции, знавший ее литературу лучше, чем большинство англичан его эпохи, и главное - "писавший комедии для простых актеров", которые Шекспир по сговору с ним выдавал за свои сочинения. В числе "претендентов" фигурирует и Роджер Маннерс, пятый граф Рэтленд (1576 -1612), - аристократ, учившийся в Италии; он был послом в Дании, посещал Эльсинор и, значит, единственный среди кандидатов в Шекспиры, кто своими глазами видел замок Гамлета. К тому же он был другом графа Саутгэмптона, которому, как известно, посвящены две поэмы Шекспира. Права на роль Шекспира имел и Роберт Деверс, второй граф Эссекс (1566-1601), искушенный в тонкостях дворцовых интриг, фаворит королевы. Он был военным и вполне мог, как заявляют его сторонники, быть автором батальных сцен в исторических хрониках Шекспира. Примеры можно множить. Одним словом, множество пьес объединили в альманах, под названием Шекспир, сражающее копье. Да. На гербе у графа Ретлонда изображен всадник, потрясающий копьем. Но как бы то ни было, есть, как любят говорить, брэнд, торговая марка Шекспир. Еще важно, что "Гамлет" не просто пьеса. Эта пьеса идея фикс для всех режиссеров и для всех актеров, особенно красавчиков. Все хотят сыграть Гамлета. Сколько было гамлетов? Жуткое количество. В одном опыте, который был в Москве в 34-м году, или Шекспир, или граф с супругой и компанией, когда написали "Гамлета", они имели в виду артиста по фамилии Барбридж. Он был пожилым человеком и полным. Роль писалась для него. Когда королева Гертруда-мама говорит: "Ты тучен Гамлет, подойди, тебе лицо платком я оботру". В 34-м году Николай Павлович Акимов, потрясающий режиссер и при этом в хорошем смысле слова хулиган, поставил в театре им. Вахтангова спектакль "Гамлет", как комедию. Музыку писал молодой Дмитрий Шостакович, и музыку написал комическую. Песенка Офелии похожа была на опереточный куплет. Спектакль был хулиганский, там Гамлета играл артист Горюнов. Маленький, лысый колобок. В фильме "Вратарь" он играл Карасика вратаря. И вот, на мой взгляд, это более точный Гамлет, чем некий красавец, который ходит, как свеча. Он тучен и одышлив. Слово fat ("тучный") в этом месте вызвало много споров и сомнений. Некоторые предлагали читать здесь: hot - "горячий", "пылкий". Но рукописи не дают для этого основания, и приходится допустить, что в представлении Шекспира Гамлет был тучен и, следовательно, страдал одышкой. Как вспоминали те, кто этот спектакль видел, а мне посчастливилось услышать отзывы тех, кто видел тот спектакль, были статьи в то время. Одна статья называлась "Оттурандоченный Гамлет", где писалось, что театр Вахтангова как следует покатался от смеха вместе с Акимовым и Шостаковичем. Спектакль очень интересный, смешной, веселый, странный, парадоксальный, но, в конце концов, все равно все умирают, от этого никуда не удалось уйти. Спектакль начинался с того, что выходили два могильщика с лопатой, смотрели в зал, один говорил: "Рыть, или не рыть, вот в чем вопрос". Зрительный зал умирал сразу и дальше шел такой Гамлет. Это ход, спектакль был интересный, как говорил Станиславский: "Хороши любые жанры, кроме одного, кроме скучного". Это очень правильно. Любое зрелище должно быть насыщено точкой зрения постановщика, энергетикой, должно быть много изменений, чтобы зритель не застывал, не скучал. У спектакля свое лицо - лицо режиссера, актера, он должен быть единственным и неповторимым спектаклем. Очень важно и правильно, что Борис Афанасьевич уделил такое внимание сценам с Актером. Там почти весь текст остался, за малым исключением. Времена Шекспира были многословны, когда все было в словах, все надо было разжевывать и объяснять словами. И пьесы те многословны. Сейчас люди воспитаны на многовековом театральном опыте, на телевидении, на кино, зрители научились понимать все с полувздоха, с полуслова, поэтому сокращение возможно, даже необходимо, в некоторых случаях, но здесь было сокращено разумно, точно и правильно. Эта группа артистов работает здесь как лакмусовая бумажка. Театр становится тем, той субстанцией, которая выявляет и вытаскивает на свет то, что скрыто, то, что все время должно быть в тени, в тайне. Шекспир или те, кто называют себя Шекспиром, он был человеком театральным, он был в театре "Глобус", был артистом на второстепенных ролях, был автором, потом совладельцем, потом владельцем этого театра. Он был театральный человек, важно было ему, и он это прекрасно ощущал, какое место занимает театр в жизни человека, в государстве, в стране, в обществе. Во многих пьесах Шекспира есть театр в театре. И в пьесе "Сон в летнюю ночь" и других пьесах. А здесь он хорошо стоит у автора, очень точно. Поэтому особое внимание уделено было этим сценам, и Борис Афанасьевич решил, что две роли - первого актера и актера короля - должен играть один артист. И он решил, что это буду делать я. За что я ему бесконечно благодарен. Это замечательный подарок был, такая роль и был, и есть, надеюсь и будет. Получилась работа, которую не стыдно показывать друзьям. Главная проблема пьесы и спектакля - человек и власть. Гамлету власть не очень-то и нужна, он себя не к этому готовил. Человек учится в университете, очевидно, что на гуманитарном факультете, сочиняет пьесы, стихи, с актерской труппой возится. Но от обстоятельств, при которых неожиданно уходит его отец, возникает мезальянс у матери с родственником, это странность, это тревожащая тайна, это неправда, которая в этом заключена, она заставляет его сомневаться, что-то происходит странное. А когда является призрак, тень отца, когда он узнает... тут уже гуманитарий вынужден вторгаться в то поле, в ту субстанцию, которая зовется властью, вынужден придумывать нечто, чтобы с этой властью драться и с человеками системы, но проигрывает свою жизнь. После прихода Фортинбраса и его слов: "Поспешим услышать и созовем знатнейших на собранье. А я, скорбя, свое приемлю счастье; на это царство мне даны права, и заявить их мне велит мой жребий", - всё опять превращается в другую форму власти. Так устроено, ибо власть - это одновременно и талант, и наука, и инструмент, и конечная цель, и все это власть. Эта одна из главных проблем, которые заключены в этой пьесе. Поэт, художник и власть, человек с такой совестью, не с понятием совести и чести, а с совестью. Мне думается, что есть страшный грех у Гамлета - это месть. Если бы он был более интеллигентен, воспитан и жизненный опыт был, то он бы не мстил. Пьеса и написана, как мне кажется, о страшном пороке мщения, о том, к чему приводит мщение. С одной стороны, он не хочет оставить безнаказанным и отпускать только на волю Господа и решать, только он орудие, которое должно справедливость восстановить. Александр Павлович Тимофеевский, мой старший товарищ, один из постоянных авторов журнала "Наша улица", и вы, Юрий Александрович, выпустили его книгу "Песня скорбных душой", этого интересного, яркого, странного поэта, я его очень люблю, он рассказал такую притчу: "Человек взобрался на вершину горы, просидел там 20 лет и стал праведником. Является к нему создатель и говорит: "Я тобой очень доволен, проси все, что хочешь". - "Я хочу справедливости". Бог поморщился и говорит: "Попроси что-нибудь другое". Человек опять: "Я хочу справедливости". Создатель возражает: "Но ты в этом ничего не понимаешь, подумай, попроси что-нибудь другое". Человек, как заведенный, повторяет: "Я хочу только справедливости и ничего другого". Создатель вздыхает и произносит: "Хорошо, справедливость так справедливость. Ты сидел 20 лет на горе, а теперь 20 лет гора будет сидеть на тебе". Вот и справедливость. Справедливость очень опасная вещь. Человек, добиваясь справедливости, проигрывает и получается, что ничего не создает. Если зацикливаться только на мщении, то проигрываешь и сам. Ты себя ограничиваешь, убиваешь и вгоняешь в землю. Господь Бог воздаст каждому по делам его. Гамлет решает сам навести справедливость, не дожидаясь божественного решения, и гибнет от этого. Можно было сделать другим образом, сейчас можно фантазировать, но случилось и случилось. В этом сила пьесы. Одаренный молодой человек, который должен был посвятить себя искусству, науке, театру, он отказывается от всего ради мщения. В результате пропадает сам, пропадает его потрясающий талант, пропадает все. На какую-то секунду - вот справедливость, огромной кровью, она достигнута. Придет следующий человек, он будет чуть веселее, чуть либеральней, добродушней, но суть власти от этого не изменится. Бог с ней с властью, он упустил себя как творческую единицу. Это самое главное. Но это наш вывод, у другого человека может быть свой вывод. Если бы я стал заниматься антисоветской деятельностью, с топором ходить, а не играть на сцене... Тут вспомнилось по поводу антисоветской деятельности. 68-й год, Красная площадь, июнь, тепло, люди гуляют, фотографируются, смотрят смену караула. Несколько человек выбрасывают транспаранты: "Свободу политзаключенным", "Долой вторжение в Чехословакию" и так далее, налетают милиционеры, люди в штатском, дружинники, кто-то бросает всё и пытается убежать, кого-то хватают. Одного из тех, кого схватили, ведут в здание Гумма, в хитрое отделение милиции. Сидит большой майор, который смотрит на диссидента и говорит: "Рассказывайте, что вы имеет против советской власти?". Молодой человек говорит: "Я, против советской власти? Да пошла она на хуй!"... Театр, который появляется, который не только орудие Гамлета в его борьбе с Клавдием, с тем, чтобы вытащить наружу то скрытое, чтобы подтвердить, что он убил отца, что он прав в своем желании его убить и ему отомстить. Просто театр как инструмент, как субстанция, артисты, которые читают монологи, играют ситуации, написанные другими людьми, они больше истинные и живые, чем вся эта компания, которая живет во дворце, строит интриги, занимается пустяками.
- Мне понравилось, как сценически смело и художественно сильно всё решено в спектакле. Всегда используйте механику сцены. Как хорошо вы, Александр Яковлевич, в роли Актера стоите на большом помосте и прекрасно читаете монолог. Очень хорошо вас слышно, потому что у вас прекрасная дикция, великолепное чувство стиха. Теперь вспомним Татьяну Федоровну Рябчук-Ситко и как вы попали к ней, как она помогла... Вот случайности, которые нас ведут по жизни. Но это не случайности, я их называю - на ловца и зверь бежит. Когда ты творишь самозабвенно, тогда к тебе обязательно все в руки идет.
- Большое спасибо Борису Афанасьевичу Морозову и Алексею Молостову, который принимал участие в работе над актерскими сценами за то, что так получилось интересно, не стыдно это показывать друзьям... Первые навыки сценической речи я приобрел именно тогда, когда со мной стала заниматься педагог по сценической речи Татьяна Федоровна Рябчук-Ситко, жена артиста Театра Советской армии Бориса Александровича Ситко. Замечательный она человек, Татьяна Федоровна, дай бог ей здоровья. Она выпустила книгу, которая вышла уже вторым изданием. О технике речи, все свои упражнения она туда поместила... То, что театр в "Гамлете" у нас получается более живым, вроде бы искусственный цветок, но получается более живым, ярким, интересным, чем та жизнь, которая происходит во дворце. На это сделан акцент в спектакле. Сцены получились выпуклыми, яркими. Спасибо нашей режиссуре, которая нас привела к такому результату. Слава Богу, что так получилось, наша замечательная компания, мы хорошо друг друга ощущаем, надеюсь, что правильно работаем, так, как хотели наши режиссеры. Во второй части, когда Гамлет делает замечание, сцена сокращена немного, но то, что в ней осталось очень точно отобрано и правильно. Следующая сцена, Мышеловка, когда происходит момент истины, когда прокалывается Клавдий, когда он встает и идет, король встает, встает и артист, играющий короля, король подходит, поднимается на одной из ступеней, стоят два короля друг напротив друга - король настоящий и король театральный - и смотрят друг другу в глаза. Гамлет, стоящий за спиной короля Клавдия, говорит ему: "Ну что?". Треугольник из трех людей - короля Клавдия, который прокололся, Гамлета, который устроил эту провокацию, и Артиста, который сыграл короля. Стоят три человека, три идеи, стоят, глядя друг на друга. Эта крохотная пауза, а она привлекает к себе внимание, зал просто останавливается в этом месте. Потом все разрушается, артисты понимают, в какую мышеловку они попали. Хорошо, что выстроено, когда Гамлет проводит сцену с флейтой. Он берет флейту у артистов, которые только что сыграли Мышеловку. Сыграйте! Я не могу. Борис Афанасьевич выстроил так, что мы начинаем смеяться. Гамлет наш человек, мы понимаем, в какую игру он сейчас играет в том театре, который происходит у Гамлета, не у нас. В том театре, который называется дворцовая жизнь. Мы смотрим их спектакль. Гамлет один из нас, он наш артист, он играет с ним в ту игру. Но мы играем в игру Игру, а он играет в игру, где почва ушла из-под ног... Все в духе рецептуализма, двойная рефлексия. Стакан в стакане, двойная экспозиция. Недаром Достоевский двойника делал. Вот догадки были, а мы обобщаем и в теорию рецептуализма вносим дополнения... Этот момент интересен. Мы начинаем смеяться все громче и громче, когда он доходит... то мы начинаем просто хохотать. И это - вот видите, в какого дурака вы хотели меня превратить. Когда выходит Полоний, да я сейчас приду, уходит Полоний, Гамлет подходит к нам, забираясь на ступеньку, все подходят к нему, он всех обнимает и говорит: "Прощайте друзья". И первому артисту театра отдает флейту, друг берет флейту, потом его руку, в которой была эта флейта, прижимает к своему лбу, отдавая свою энергию Гамлету, зная, что он остается здесь на смертельнейшую игру, зная, чем это для Гамлета кончится. Потом они вместе с Гамлетом отнимают руку со лба Актера, Гамлет уходит вперед, а старый Актер уходит назад за актерами театра. Понятно, что Гамлет их отпускает из этого дворца, чтобы они успели вовремя убежать. То, что с ними теперь произойдет, после того, что они сделали, ибо они тоже оказались втянутыми в политику, в дворцовые дела, а это чревато смертью. Он отпускает нас на волю, туда, бродить дальше, пусть без своего театра, лишь бы остаться свободными и не подохнуть в этом дворцовом жирном придворном театре и не поплатиться за то, что не сделали. Мы уходим назад, Гамлет вперед, отдавая нам флейту, мне, продолжать свою смертельную игру. Этот момент прощания точно придуман, правильно. Вот таким образом заканчивается наша театральная история в этом спектакле. Это вершина спектакля, центр спектакля. Это театр в театре, который присутствует в жизни, и жизнь, которая переходит в театр. Замечательно работает в роли Гамлета Николай Лазарев. Чудесно ведет партию Офелии Татьяна Морозова. Трудно найти точное определение, что есть театр, а что жизнь. Здесь мы понимаем, что номенклатура исполняет свои роли, играет роль тирана. Человек попадал на какую-то должность, невольно становится актером этой должности. А художник выходит и играет все роли: я раб, я царь, я червь, я бог. Вот отличие свободного художника. Шекспир в Гамлете это нам показывает. Мы видим это ярко, на образах, на самих ситуациях... У замечательного поэта Юрия Левитанского есть строки о поэзии, о стихе: "Все дело в степени свободы, которой в нем поэт достиг". Степень свободы, это потрясающее понятие, эта субстанция по имени Свобода - это самое главное, и Гамлет отпускает артистов на свободу. Человек становится бухгалтером, полковником или дворником, играет эту роль и настолько втягивается, что идет всю жизнь в этой роли, срастаясь с ней, и ты это видишь. Но человек шире, чем роль одна, поэтому актеров в ограде храмов не хоронили, потому что он шире, стремится к Богу. А чиновники церкви препятствуют познанию многоликости Бога в его единстве, и единстве во множестве, отчего Лев Николаевич Толстой восстал против церкви, он не против веры и святых, он против иерархии, соподчиненности, этих абсолютных табу. Тем более тогда церковь не была свободна от государства, она была государственным институтом. Они сделали церковь элементом государственного давления. Церковь должна быть островом свободы, в любом государстве. Душа принадлежит Господу Богу, только он властен, церковь должна быть островом истинной душевности и духовности, островом свободы, куда человек, несмотря на все притеснения государства, может прийти со своей болью, с помощью. Наша судьба противится всякому социуму. Человек в слове делает свою душу бессмертной. Слово есть бессмертие своей души. Многие соревнуются, авторы, писатели и актеры, с рядом с ними живущими, а соревноваться надо не с ними. Писатель должен соревноваться с Шекспиром, Достоевским, Кафкой, Чеховым, а не с членами союза писателей. То же касается актера, он должен брать идеалы Качалова, Чехова, Станиславского. Артист может войти и выйти, а тот, кто на себя нагрузил эту личину, социальную, он из нее уже не выходит. Он не понимает даже этого. Блестяще эти проблемы в своих спектаклях разрешает режиссер нашего театра Александр Бурдонский. А Геннадий Михайлович Ялович говорил, что для него весь мир делится на две категории: на художников и на чиновников. Дворник может быть художником, он может быть влюблен в свою профессию, он не просто убирает свой двор, а наводит красоту на этом куске земли. Он говорил о сути человека. Переход заключался в нашей учительнице по технике речи и художественному слову - Татьяне Федоровне Рябчук. Когда в человеке видна его порода, видны его предки, когда видно из какого круга из какой семьи она... Античный профиль, статная женщина, высокая грудь, тонкая и женственная настолько... С серо-голубыми глазами - очень красивый, славный, женственный человек. Умница. Какие манеры - аристократические. Маникюр, руки, кольца, как одевалась прекрасно, какой вкус, прически какие... Она была сама по себе для нас уроком того, что означает уметь... как ты ухаживаешь за собой... к себе надо хорошо относиться. Притягивал сам ее разговор, как она говорила, московская речь, чистая речь. Как она строила фразы удивительно. Она сама южанка, из Одессы. Ее отец был управляющим или первым заместителем управляющего банка при царе. Этот человек во времена советов потерял все. Это ярко выраженный педагогический талант. Как она умела подходить к каждому! Что такое молодые ребята и девочки, которые стремятся быть актерами? Это самолюбие, это зажим. В юности все были зажаты, при каком-то расслаблении ты все равно себя держал на клюках. Все дело в том, что это тоже отпечаток времени. Подходят брать интервью у любого человек на улице, кем бы он ни был, любой профессии, любого возраста. Все раскованно ведут себя перед микрофоном и перед камерой. Тогда все были зажаты, надо было держать себя, надо было опасаться. Не скажи чего лишнего... Настучат или донос напишут. "Как ты себя ведешь? А ну-ка так стой. Так ходи, так думай, так смотри. Куда рожу воротишь. Нос туда поднял, улыбочку сделал. Вот так быть. И книжки эти читать, твою мать. Куда пошел?" Мы были более зажатыми, чем нынешние молодые люди. Весь "Гамлет" пронизан конфликтами, как полна ими жизнь. И внутри театра всегда существуют конфликты. Если этого конфликта нет, то он мертвый. Я радуюсь каждой новой роли, которую мне поручают играть. В то советское время, когда все были равны, у нас не было конкуренции, было социалистическое соревнование, где главное было не победа, а не участие. Наша профессия всегда была конкурентной, даже в то время, и это отражалось на взаимоотношениях и на атмосфере. Вослед режиссеру Анатолию Эфросу я могу сказать, что и моя любовь - репетиция. Я смотрю спектакли и учу подходящие под меня роли. Я люблю свой театр и знаю, практически, тексты всех ролей, которые играют другие актеры. Я смотрю спектакли из зала, из-за кулис, от пульта ведущего спектакль режиссера. Я с ходу ввожусь в любой спектакль. Недавно я вышел без видимой подготовки в спектакле "Давным-давно" и с большим успехом сыграл роль фельдмаршала Михаила Кутузова. Память у меня довольно цепкая. Память я тренирую с юношеских лет. Со времен студии на улице Дзержинского, дом 13.
Беседовал Юрий КУВАЛДИН
|
|
любовь просвещенной публики |
Юрий Кувалдин родился 19 ноября 1946 года прямо в литературу в «Славянском базаре» рядом с первопечатником Иваном Федоровым. Написал десять томов художественных произведений, создал свое издательство «Книжный сад», основал свой ежемесячный литературный журнал «Наша улица», создал свою литературную школу, свою Литературу.
Юрий Кувалдин
ГИЛЕЯ
эссе
Я люблю Москву больше, чем её любил Антон Чехов, ибо он был из Таганрога, и знал город поверхностно. Я родился на Никольской в "Славянском базаре", и исходил её за 60 лет вдоль и поперек, знаю каждую улочку, каждый тупичок, даже Кисельный тупик, где был журнал "Театральная жизнь" и жил мой друг артист Александр Чутко. Я люблю Москву до самозабвения, и каждый день днем, в переревы между работой за письменным столом, навещаю какой-нибудь её уголок. Вот, к примеру, на днях под палящим солнцем немилосердного августа иду я Тверским бульваром к Никитским воротам, и замечаю вывеску: "Гилея". Наконец-то, книжная лавка «Гилея» в центре! Тверской бульвар дом 9, там, где Галерея современного искусства Зураба Церетели, где выставлялся лучший авангардист и мой друг Игорь Снегур. Захожу, высятся современные книжные стеллажи, и сразу взгляд упирается в «Дневник» Юрия Кувалдина. "Гилея" - это книжный магазин серьезной, симфонической литературы.
Пасмурным теплым весенним декабрьским деньком иду по любимому 1-му Казачьему переулку, в котором до сих пор стоит бревенчатый дом, в котором в начале 90-х годов торговал элитарными, то есть настоящими книгами Марк Фрейдкин. Настоящие книги - это Булгаков, Мандельштам, Платонов, Пильняк, Замятин, Волошин… Все эти авторы были изгнаны из книжных магазинов широким шопингом попсы. Марк Ильич Фрейдкин продавал и то, что я издавал: Лев Копелев, Юрий Нагибин, Фазиль Искандер, Юрий Кувалдин, Евгений Блажеевский, Станислав Рассадин, Лев Аннинский, Ирина Роднянская и т.д. и т. п. Из 1-го Казачьего, минуя Полянку, перехожу в 1-й Хвостов переулок. Тут прямо у метро "Полянка" расположился бездарный книжный магазин "Молодая гвардия" (одно название - убийственно), торгующий книжным ширпотребом - попсой. Это он изгонял писателей со своих прилавков. С книгопродАвцами с тех пор я окончательно разошелся. Недобитые комсомольцы!
Художественные особенности текста должны превалировать над содержанием. Содержание - стрельнул, упал, догнал - поле примитивной попсы, озабоченной сбором денег с нетребовательного населения.
В каждой новой вещи я стремился к постоянному восхождению по ступеням мастерства. То есть очень серьезно работал над формой. Я всегда помнил, что фраза должна становится все более напевной и простой, несмотря на то, что одновременно должна постоянно удлиняться. Вообще, в стиле писателя есть оптический обман для читателя. Простота достигается через сложность. Как это делает Лидер Третьего Русского Авангарда художник Александр Трифонов в картине 2007 года "Мир человека". Чехов кому-то говорил, что писать нужно сложными, сложносочиненными с подчинениями и вводными предложениями фразами, только в этом случае можно добиться простоты. Вот на таких парадоксах зиждется работа над формой в литературе.
Тележурналист Николай Карлович Сванидзе берется рассуждать о художественной литературе, о великолепном писателе Юрии Марковиче Нагибине, слабо понимая художественную литературу или вовсе оставаясь глухим к ней. Телеэкран, картинка - вторичны по отношению к литературе. Литература создается и читается в одиночестве. Адекватный разговор о литературе по телевизору - это показ текста для чтения на экране, как в интернете. Текст - для личностей. Экран - для попули, от этого и идет слово - попса (раньше это называлось ширпотребом). Ныне телевизор смотреть неприлично. Поэтому в интернете уже создан сайт - интернет против телевидения. В интернете - свободное выражение каждого, каждый имеет право показать себя. В телевизоре захватили экран манекены и топчутся там десятилетия, выражая волю властей. Власть управляет государством по телевизору. Но недолог их век. Власть в скором времени будет символичной. Общество не будет больше нуждаться в окриках и запретах. И телевидение станет таким же доступным для каждого, как интернет: миллион программ, и каждый будет светиться на голубом экране… Читают книги - единицы. Бизнесу нужны миллионы покупателей. Своевобразную попсу и изготавливает в ящике Николай Сванидзе. В телефильме о Юрии Нагибине по каналу "Россия" Николай Сванидзе с видом первооткрывателя цитировал "Дневник" Юрия Нагибина, послесловие писателя Юрия Кувалдина, ни разу не упомянув меня, не сославшись на меня, мало того, он придумал легенду, что Юрий Нагибин опередил Михаила Булгакова с его "Мастером и Маргаритой" (публикация в журнале "Москва" в 1967 году) именем "Гелла". "Дневника" Юрия Нагибина в том виде, в котором он теперь пошел по миру, не было бы, если бы не мое составление, моя редакция, мои примечания, мой писательский и издательский опыт и т.д. Это я - писатель Юрий Кувалдин - решил включить в "Дневник" эссе "О Галиче - что помниться" и "Голгофу Мандельштама". Я действовал свободно, как будто я сам был Юрием Нагибиным и сам писал этот дневник со всею ненавистью к тоталитарному режиму, к пропагандистам-функционерам этого режима, к манекенам на телеэкране.
В мае 1994 года Юрий Маркович Нагибин переправил имя "Белла" на имя "Гелла", чтобы не обижать поэтессу Беллу Ахмадулину, одну из своих жен в молодости.
"Я пролистал машинопись, поражался откровенности записей, а Нагибин увлеченно продолжал говорить. Потом вдруг рассмеялся:
- Тут на днях пригласили меня в музей Пушкина на Арбате. Шофер высадил меня в переулке. По Арбату ездить теперь нельзя. Вечер. Горят фонари. Нашел музей. Вхожу. Вахтер внимательно посмотрел на меня и говорит: “А я вас знаю. По телевизору показывали. Вы - Набоков!”
Я рассмеялся вместе с Нагибиным. Мне показалось, что он был рад мне как собеседнику. По всей видимости, здесь, в Пахре, за высоким забором писательской дачи он чувствовал себя одиноким. Любопытная деталь: слушающий, он мне казался стариком, но молодел, когда темпераментно начинал говорить. Я чувствовал в нем жажду разговора. Потом, прочитав дневник, нашел подтверждение этому одиночеству: “Друзей в литературе у меня нет”.
- Конечно, не принято печатать дневник при жизни, - сказал Нагибин, энергично проведя рукой по седой шевелюре, - но я напечатаю! Только нужно кое-что поправить... Люди живы. Могут обидеться…"
Юрий Маркович Нагибин полагал, что он будет свидетелем реакции знакомых на его "Дневник". Он мне все время повторял, мол, ну и врежу я всем этим слугам режима, хватит терпеть, я распустил все пояса, рванул рубаху на груди. И наливал в хрустальную рюмку холодную водку, и подавал горячие блины с маслом и с красной икрой. Гуляй! Но, увы, Господь уберег его от этого. 17 июня 1994 года писатель Юрий Нагибин умер.
Андрон Михалков-Кончаловский пил и ел рябчиков. Тем и войдет в историю литературы. Ибо литература вечна, а кино смертно. Сейчас невозможно смотреть советскую полуправду. Уж жил бы в Америке и гнал бы за бабки попсу про паровозы и стрельбу, сверкая вставными зубами хищника, как акула. Как они все тогда рванули за кордон! Думали, их там ждут. А там - такие же бизнесмены, не державшие в руках букварь. И опять все сюда, назад, почуяли - тут совок реставрируют. Ошибаетесь. Это временная уступка пережившим свое время наивным старикам с убеждениями. Интересное слово "убеждение". У беды. Принести человеку беду, значит - убедить его. Коммунизм принес беду. О Николае Сванидзе и говорить не хочется. Его ждет судьба Валентины Леонтьевой, как и всех манекенов с экрана - полное забвение. Кто такой Евгений Киселев? А ведь светился каждый день. Жен писателей просто презираю - они интересовались только гонорарами. А Нагибин все ставил и ставил штампы в паспорте.
Итак. Писатель Юрий Нагибин бессмертен. А эти, мельтешащие на экране, мотыльки. Согласно теории рецептуализма - бессмертие обретается в знаке. А Бог есть Слово.
Ночью мне звонит Юрий Нагибин, извиняется и кричит (именно кричит) в трубку:
- Юрий, ваша "Пьеса для погибшей студии" гениальна! А Клоун просто бесподобен. Кого вы имели в виду? - высоким, звонким своим голосом спросил Нагибин.
На стол вспрыгнул мой кот и посмотрел мне в глаза своими зелеными с черными вертикальными щелями глазами.
- Себя, - ответил я, чуть помедлив, и добавил: - Как Флобер говорил, что мадам Бовари - это он сам.
Я услышал заливистый смех на том конце провода, даже хохот. Потом, откашлявшись, Нагибин сказал:
- Я такой же!
Неважно, что говорит собеседник, важно, что напишет автор. Это умеет делать Татьяна Сачинская, она же жена Игоря Снегура - Татьяна Снегур. Он говорит, художник Игорь Снегур говорит, и разговор этот, казалось, является вполне обычным, рядовым разговором, но, воплотившись в текст, становится самостоятельным литературным произведением.
Художник уезжает в деревню.
Игорь Снегур говорит: "Сегодня у нас в деревне Петрово-Дальнее я, и три очаровательные барышни: Танечка, моя жена, Эля и Вика - ее подруги. Вот и хорошо, что мы в деревне. Сегодня нам повезло - небо совершенно чистое, без обещания дождей, и можно спокойно так посидеть..."
Как-то поэтесса Нина Краснова, беседовавшая с Игорем Григорьевичем для "Нашей улицы", спросила у него: "У каждого художника должны быть свои законы и свои правила?"
Игорь Снегур ответил:
"Главным законом для художника должна быть та сила, которая работает внутри него и которая заставляет его творчество дышать. И художник должен подчиняться только этой силе, чтобы его творчество дышало... Главный закон художника находится внутри него. А кто подчиняется общим правилам и законам и работает по социальным заказам, у того получается формализованное искусство. Формализованное искусство - оно очень легкое. Это не искусство, а его имитант. Его создают не созидатели, не творцы, а ремесленники. А созидателей сейчас становится все меньше и меньше. Но все легкое, как мы знаем, всплывает в воде и находится наверху (как та попса, которую мы каждый день видим на ТВ), и всем становится ясно, что это не искусство. А все тяжелое, то есть все весомое, мы знаем, тонет и находится внизу".
Дальше может идти беседа о чем угодно. Я частенько повторяю простую мысль, что дело не в смысле. И даже не в правде, а в удовольствии от беседы, от самой ткани текста, который нужно уметь ткать. А это умеют делать только мастера. А чтобы стать мастером, нужно обнаружить себя в метафизическом мире. Пока ты неизвестен, ты не существуешь. А как стать известным? Очень просто, нужно пожертвовать жизнью ради искусства, иными словами, писать новую картину, когда друзья идут в ресторан. Жизнь нужно положить на алтарь искусства. То, что прочим людям кажется главным: взаимоотношения с родными, близкими, воспитание детей, подбор и расстановка все новых и новых жен, положение на службе, радости жизни - все второстепенно по отношению к искусству.
Художник Игорь Снегур мастер ткачества.
Умер Василий Аксенов. В связи с этим многое окрашивается новыми красками. Я издал в память о советском литературоведении следующих советских критиков, работавших критиками за деньги: Ирина Роднянская "Литературное семилетие"; Лазарь Лазарев "Шестой этаж"; Вл. Новиков "Заскок"; Лев Аннинский "Серебро и чернь"; Станислав Рассадин "Очень простой Мандельштам" и "Русские, или Из дворян в интеллигенты", и еще некоторых авторов. Так что можно подвести некоторые итоги, как говорится, предварительные. Литературоведение (критика) - понятие советское. Штатные должности существовали, а их нужно было заполнять. Существовал уровень заработной платы литературоведа (критика). А все оттого, что тоталитаризм создал идеологическую базу для оправдания своего насилия над Словом. Создал колоссальную систему книгораспространения. Бойцы "литературного фронта" должны были строго соблюдать правила игры, и тогда они получали не только паек, гонорар, но даже дачу в Переделкино. В советской литературе не было деления на собственно литературу и на попсу, то есть коммерческое нечто, что жует губами толпа. В одном месте Рассадин говорит, что его раскупали. Он глубоко заблуждается, его "Союзкнига" распыляла до одного экземпляра от Брест до Курил, и этот экземпляр обязательно покупался учителем, врачом, графоманом... С падением СССР прекратила существование и советская литература, включавшая такие понятия как темплан, заявка, тираж, гонорар, Коктебель, должности в секретариате Союза и прочее. Быть писателем научить нельзя. Писателем может быть только одиночка, вышагнувший из социума и сидящий на облаке, наблюдающий бесконечное воспроизводство человеков. Странно, что еще существует Литинститут, аппендикс Советской власти - пора сделать операцию по удалению Литинститута. А всем, желающим изучить строительный материал литературы - Слово, Логос - добро пажаловать на филологические факультеты. Деньги из литературы ушли. Это место - Литература - для Христа, Платонова, Достоевского и Кувалдина. Серьезная литература не попадает в экономическую категорию. Литература - это Литургия, а из храмов торгашей давно вытолкали взашей. Следовательно, писательство - род духовной деятельности во благо Божественной программы. Люди - компьютеры. Рождаются в готовую программу - язык, загружаются этой программой и соответственно программе действуют. Работать нужно на заводе, а в свободное от работы время вносить свою лепту в обновление Красоты, ибо она спасет мир.
Всю ночь читал книгу Ингмара Бергмана «Картины».
«Земляничную поляну» я смотрел в конце 60-х годов в клубе «Красный текстильщик» у Дома на набережной. Я был поражен свободой мотивировок, неправильностью композиционных ходов, отсутствием сюжета. О, сюжет – главный враг художника (и друг строкогонов из продажной попсы и Голливуда). Ингмар Бергман дал мне ключ к пониманию многих вещей. Хотя и до встречи с «Земляничной поляной» я писал свои вещи так же свободно, без всякого плана, по наитию. Так писалась «Улица Мандельштама», в частности.
Сам Бергман пишет: «В "Земляничной поляне" я без малейших усилий и вполне естественно перемещаюсь во времени и пространстве, от сна к действительности. Не припомню, чтобы само движение причиняло мне какие-либо технические сложности. То самое движение, которое позднее - в "Лицом к лицу" – создаст непреодолимые проблемы. Сны были в основном подлинные: опрокидывающийся катафалк с открытым гробом, закончившийся катастрофой экзамен, прилюдно совокупляющаяся жена (этот эпизод есть уже в "Вечере шутов").
Таким образом, главная движущая сила "Земляничной поляны" – отчаянная попытка оправдаться перед отвернувшимися от меня, выросшими до мифических размеров родителями, попытка, с самого начала обреченная на неудачу. Лишь много лет спустя мать и отец обрели в моих глазах нормальные пропорции - растворилась и исчезла инфантильно-ожесточенная ненависть. И наши встречи наполнились доверительностью и взаимопониманием».
Родители из памятников превращаются в обычных людей. Все предшествующие писатели воспринимаются как родители, которые грозят тебе пальцем. И вдруг ты убираешь их с пьедестала, и сам становишься ведущим. Художник – это сильная личность освободившаяся от чьего-либо влияния. Одиночество – счастье художника.
И должен сказать, твердо сказать, что в Галерее А3 только и существует настоящее искусство, в противовес раскатавшей губы везде и всюду попсе. Еще почище попсы раскатывает смазанные долларами сальные губы биенальное (плохое слово, воспринимаемое как банальное) так называемое актуальное искусство, которое к искусству никакого отношения не имеет. Искусством можно называть только сохраняющиеся в бессмертной метафизической программе сейфированные шедевры выдающих художников. Лучший холст на выставке принадлежит художнику Александру Трифонову «Ангел». Блестящая фигуративная работа наиболее полно и глубинно отвечает заявленной теме «Небесные дела», все более приближаясь к постижению трансцендентности религиозной иконописи и модифицированого в черном квадратном знаке мышления Казимира Малевича. По уровню мастерства и художественности с картиной Александра Трифонова может посоревноваться скульптор Ольга Победова, в вертикальном застекленном шкафу показывающая свои шедевры из толстого прозрачного стекла, уходящие мыслью к началу знака – к пирамидам и Моисею. Сюда же бы я отнес нитяную, воздушную, небесную Клару Голицину, смело и гордо несущую знамя авангарда сквозь десятилетия. И как всегда, разумеется, прекрасен Игорь Снегур, чьи холсты с модернисткими овалами и углами я узнаю за километр. Особой благодарности заслуживает директор Галереи А3 Виталий Валентинович Копачев, приветливо открывающий двери всему не от мира сего.
Русский писатель балансирует на грани "жизнь-литература". Но этот баланс неимоверно труден и, по себе знаю, требует мужества и каждодневной самоотдачи. Собственно, это противоречие и побудило меня создать свой журнал "Наша улица". С одной стороны, он стал приманкой для всей самодеятельной литературы, в основном, стихов, которые я перестал воспринимать, как литературу, и, практически, за редким исключением, не печатаю; и, другой стороны, в журнал хлынули те, кто в советское время литературу сделал средством для зарабатывания денег. Эта категория (скоро она вымрет, или уйдет в попсу, ширпотреб) меня особенно раздражает. Они хотят совместить безбедную жизнь с искусством. Такого не бывает. Тот, кто чего-то и добивается в искусстве, тот уходит в монастырь ежедневной работы, напрочь порывает со всем мирским.
Я заканчивал свое эссе «После «Чайки»» так:
«Железная птица, вылетевшая из Апокалипсиса, неслась над океаном. Чехов понимал умом, что самолет несся, но зримо видел в окошко, что самолет как бы стоял на месте, над сплошным белесовато-свинцовым ковром, сотканным из облаков. Завис. Чехову надоело смотреть в иллюминатор (окошко) на один и тот же вид этих бесконечных - от горизонта до горизонта - облаков. Он открыл записную книжку и написал:
“Тригорин (глядя на чайку). Не помню! (Подумав). Не помню!
Направо за сценой выстрел; все вздрагивают.
Аркадина (испуганно). Что такое?”
Из публики (визгливо, с подковыркой). Постмодернизм, застрелился!
Ворона (в черных джинсах и черной водолазке). Жизнь - это одно, а искусство - совершенно другое! Мы присутствуем при конце христианской эпохи. Потому что Библия - всего лишь книга! А Христос - литературный герой!
“Боинг” (пролетая над Днепром). И какая там середина Днепра тревожит провинциальное поэтическое сердце, когда тут, черт знает, что происходит!»
Алексей Ивин написал в свое время прекрасную повесть «Игра в дурака», которую я напечатал в «Нашей улице». Гениальный скульптор Дмитрий Тугаринов позвонил мне со словами благодарности за публикацию этого шедевра. Да, это и впрямь шедевр. На днях мне по электронной почте Алексей Ивин из своего Киржача написал, что полный вариант его рецензии на мою книгу «Кувалдин-Критик» размещен на сайте проза ру. В «Экслибрисе» тогда Алексей Ивин писал:
«В одном из эссе Юрий Кувалдин (вероятно, с ходу, по памяти) перечисляет на целый лист русских и советских писателей, которых он посадил бы в самолет отечественной литературы (проверщиком билетов выведен Антон Павлович Чехов). Смех смехом, прием приемом, но в целом это впрямь люди, которые хорошо писали, внесли вклад, существенно обогатили наши литературные и духовные фонды, прославились, известны в мире как русские писатели. Жаль только, что еще шевелятся-то из них уже не многие, прочих же употребили, оприходовали, использовали, перевели в категории исторического опыта, а самих их, этих славных людей, и след простыл».
Насчет «след простыл» Алексей Ивин ошибается, ибо не нам, современникам, судить о том, чей след живет, а чей «простыл». Мы не будем свидетелями торжества всех тех, кого я упомянул при посадке в «Боинг». Но я твердо уверен, что дерни в будущем одного из пассажиров за ниточку, и все персонажи оживут пред глазами еще не родившегося читателя.
И, конечно, творить нужно бессознательно. Тогда получается что-то путное. Иначе - совок для редакции, секретарь парткома с правильными речами, и бригада, отказывающаяся от премии. Всё это называлось «искусством». Теперь честных коммунистов в попсе сменило мыло. Я уже определил, что коллективные виды деятельности, как то кино, театр, оркестры и прочее - не являются искусством, поскольку выводят среднеарифметическое нечто, подлежащее оплате. А там, где начинаются деньги, там кончается искусство. Искусством я называю только то, что создается одиночками. Там, где уже двое, там нет искусства. Вот в чем истина. Одинокий художник не заинтересован ни в деньгах, ни в успехе, ни в социальных благах. "Прекрасно то, - сказал мой друг Иммануил Кант, - что нравится незаинтересованно".
Книжный магазин «Гилея» о себе
Наш магазин открылся в конце 1992 г. на улице Знаменка, 10, став вторым независимым интеллектуальным книготоргом в Москве – после салона «19 октября», закрытого в конце 90-х. Как и возникшее тремя годами ранее издательство, он получил имя «Гилеи» в честь группы русских поэтов-футуристов и богатств русских лесов.
Магазин(чик) по крупицам собирал издания, посвященные авангарду, современную поэзию и разного рода маргинальные и умные книжки (которых тогда выходило крайне мало), чем и заслужил любовь просвещенной публики. Как раз на пике известности «Гилею» выгнали из крохотного помещения.
Реинкарнация магазина состоялась в подвале особняка Ф. Шехтеля, на улице Большая Садовая, 4. Место символическое: в этом доме член исторической «Гилеи» Владимир Маяковский и художник Лев Жегин рисовали первую книгу поэта «Я». Со временем в «Гилею» пришли работать ребята, увлеченные скорее современным искусством и политикой, чем культурными экспонатами и торговлей. И магазин, и издательство стали пропагандировать антибуржуазную тематику, художественный и поэтический радикализм, новое знание. Идей было много, а места мало.
Третьим по счету местом дислокации «Гилеи» стал ИНИОН – крупнейший институт РАН и самая большая в стране библиотека по гуманитарным наукам. Был открыт интернет-магазин, появился скромный, но содержательный музыкальный раздел (не вынесший, впрочем, испытания рынком). Начавшаяся к концу «институтского» периода модернизация в итоге привела к смене ориентиров: вместо книжного развала с научным уклоном (17 тысяч наименований на 50 м2!) – точечный подбор по принципу «лучше меньше, да лучше». Для этого понадобились новое место и новые книжки.
Летом 2010-го магазин переехал на Тверской бульвар, 9, в одно из помещений Московского музея современного искусства – в загадочную пещеру, зажатую двумя скалами-исполинами, магазином «Мир виски» и рестораном «Недальний Восток». Интерьер стал просторным и доброжелательным, как это бывает после удачного евроремонта. Узкоспециальные исследования по гуманитарным наукам потеснились в пользу книг и альбомов по классическому и современному авангарду, актуальному искусству и вечным ценностям, дизайну и фотографии. Расширилась секция малотиражных арт-книг, появилась авторская сувенирная продукция и совсем непонятные вещи. «Гилея» в ММСИ стала функционировать не только как торговая площадка, но и как мини-клуб, где регулярно (обычно по четвергам) проводятся презентации и круглые столы. Нововведения, однако, не повредили главному принципу нашей работы: хорошие книги по очень умеренным ценам.
Книжный магазин «Гилея»
Адрес: 123104, Москва, Тверской бульвар, д. 9, помещение Московского Музея Современного Искусства
Магазин работает без выходных с 12-00 до 20-00 (в четверг – с 13-00 до 21-00)
Телефон: +7 (495) 925-8166
E-mail: info@gileia.org
"Наша улица” №142 (9) сентябрь 2011
|
|
Поэт Вадим Перельмутер, проживающий ныне в Мюнхене, о своей работе в "Московском комсомольце" в 60-е годы |
| Вадим Перельмутер. Мюнхен, Германия |
Поэт и время
90 лет – это не возраст для газеты. Тем более для “МК”. Тем не менее потихоньку пишется история газеты. И обнаруживаются весьма интересные моменты и факты. Недавно редакцию “МК” навестил ее бывший сотрудник, поэт Вадим Перельмутер, проживающий ныне в Мюнхене. Мы попросили его, накануне презентации в Доме Русского Зарубежья его новой поэтической книги “Диалог”, поделиться своими воспоминаниями о тех давних годах.
“В “МК” я работал в 1965-66 годах – вместе с покойным ныне Валентином Проталиным (у него в отделе литературы и искусства), Александром Ароновым, Вадимом Черняком, Татьяной Ивановой и Владимиром Черновым, живущим по-прежнему в Москве. Недавно днях бродил по Парижу в компании бывшей студентки еще одного сотрудника “МК”, лет 40 уже живущего в Париже и по сию пору преподающим в Сорбонне филологию Эмиля Когана. Вспоминал недавно умершего в США писателя и профессора Юрия Дружникова (тогда он звался Юрой Альперовичем и ведал отделом науки). Прошли перед мысленным взором чередой тоже покойные Евгений Аверин (впоследствии был главным редактором “Книжного обозрения”) и Виктора Липатова, впоследствии зама, а потом и главного редактора в “Юности”. Мы работали вместе с совсем тогда юным Володей Шахиджаняном, а также ветеранами Борисом Евсеевичем Иоффе и Романом Александровичем Карполем. И прочими, то бишь, хотя, понятно, не на главных ролях, но в той блестящей команде, которую собрал и вытренировал покойный А. И. Флеровский. Кстати, именно в “МК” 45 лет назад состоялась первая моя стихотворная публикация – перевод стихотворения одного из лучших латышских поэтов второй половины ХХ века (ныне – классик в “ареопаге”) Ояра Вациетиса. И там же, но уже лет 15 спустя, осуществлена была первая публикация “прозеванного гения” Сигизмунда Кржижановского.”
Подводя частично итоги сделанного Вадимом Перельмутером, важно прежде всего вспомнить шесть книг стихов;
первая (”Дневник”) вышла в 1985 году (выходила равно 15 лет) – и, кстати, первая – лучшая рецензия на нее была написана Сашей Ароновым и напечатана в МК, последняя (пока) “Диалог”, соответственно, в первых числах июня нынешнего года, одна книжка вышла в Италии (на русском), остальные – в Москве. Тираж колебался от 30000 (Стихо-Творения. М., 1990) до 100; колебались и издательства – от “Советского писателя” до “Sam & Sam”; две книги прозаических - “Звезда разрозненной плеяды!..” (о Вяземском) – 1991 год (выходила, соответственно, лет 8, начиная с времен поздне-советских); “Пушкинское эхо. Записки. Заметки. Эссе “– 2003;
Вадим Перельмутер еще и архивист, собиратель, издатель. Прежде всего, необбходимо вспоминить “Лирику” Вяземского (1979), с чего, собственно, и началось “возвращение” его не в качестве “друга Пушкина”, в каковом качестве он только и воспринимался, но “позднего”, пост-Пушкинского. Это потом сказалось и в книгах, составленных Л.Я.Гинзбург и Максимом Гиллельсоном, оба-двое со мною поначалу категорически не соглашались, Гиллельсон даже письменно – во внутренней рецензии, написанной для Детгиза, а потом столь же дружно приняли мою сторону, правда что – без единой ссылки.
Он подготовил и издал “Стихотворения” Случевского (1983; как и предыдущая – с подачи поэта и художника Аркадия Штейнберга, а при работе над Случевским пользовался переплетенными в две книги тремя первыми томами дореволюционного шеститомника, которые были доставлены, по просьбе Штейнберга, ему в лагерь – и прошли с ним и концлагеря - Ветлосян, и Потьму. В этой книжке “для детей” впервые в советское время напечатаны полностью и “Черноземная полоса”, и “Мурманские отголоски”, а также 11 стихотворений из “Загробных песен”, каковые целиком вошли только в вышедший года два назад том Библиотеки поэта.
Дружба с Сергеем Шервинским вылилась в единственное прижизненное “Избранное” Шервинского . Впервые в СССР им был подготовлен и издан “Колеблемый треножник. Избранное” Ходасевича (1991), по отзыву Нины Берберовой, крайне неохотно переданному мне Джоном Мальстадом, “лучший Ходасевич”, которого она когда-либо держала в руках.
Перельмутер подготовил и издал “Иноходец” Шенгели (1997), впервые “введший в оборот” примерно 70% стихотворного наследия Георгия Аркадьевича (плюс к 30-и публиковавшимся), а также “Лирику” Верлена (1996), книгу, переведенную Шенгели в 1945 году и ровно полвека пролежавшую в архиве.
Благодаря его трудам вышли два однотомника поэта Аркадия Штейнберга (“К верховьям” /1997/ и “Вторая дорога” /2007 – к 100-летию со дня рождения/), полный свод его стихов, и книга воспоминаний о нем - “Он между нами жил...” (2008; 40 авторов плюс письма к родным из лагеря).
Собрал и издал к двухсотлетию Пушкина – победившую на конкурсе Фонда Сороса книгу “Пушкин в эмиграции. 1937” (сборник – вмсте со вступительным очерком, - показывающий с каким размахом – и подтекстом – русская эмиграция отмечала столетие со дня гибели Пушкина; кстати, презентация этого тома происходила осенью 1999-го как раз в “Русском Зарубежье”. Потрясшее всех литературоведов открытие - “Пушкин (?). Конек-Горбунок. Русская сказка” (1998).
И, наконец, наиболее фундаментальная работа - пять книг Сигизмунда Кржижановского (1989-1998) и четыре тома (с 2000-го года) Собрания Сочинений в шести томах, буквально на днях должен выйти пятый том; кроме того, вышли шесть его книг во Франции (всего будет 12, вот-вот выйдут две очередных), а также по-немецки, по-английски, по-польски, по-испански (и “пиратское” издание по-итальянски). По всему белу свету на сегодня защищено с полтора десятков диссертаций по его творчеству.
Две книги стихов и том эссеистики проиллюстрировал своей графикой – и в 2003 году в Литературном музее состоялась выставка графики Вадима Перельмутера, после чего один из издателей заказал проиллюстрировать переведенную В. Микушевичем книгу сонетов Шекспира, что и было сделано, книга выщла в 2004-м и мгновенно разошлась.
|
|
Елена Смирнова всю свою жизнь посвятила книге, благоговейному отношению к ней |
Смирнова Елена Викторовна, Директор Централизованной библиотечной системы № 1 Северо-западного административного округа города Москвы, Центральная билиотека № 271 им. Ф.М. Гладкова.
Елена Смирнова любит поэзию, любит книгу, считает себя призванной слышать шелест страниц, словно шепот речной воды:
Я к камышам прибрежным устремлялась
И плакала на обозрении у всех.
Но плач походит издали на смех.
...И люди думали, что я смеялась...
Прочитав эти строки Нины Красновой, Елена Смирнова с умилением и восторгом прижала зеленый в переплете с золотым тиснением поэтический томик Нины Красновой и воскликнула:
- Только так изящно и нужно издавать стихи! Какая прелестная книга, какие прекрасные стихи!
В предисловии к "Избранному" Нины Красновой народный артист России Валерий Золотухин пишет: "Её ни с кем из современных поэтов сравнить невозможно, потому что она такой мастер и так мастерски владеет разноритмикой, разнорифмикой, разноязычием, что просто диву даёшься! Она ни у кого ничего не заимствует. Она, по-моему, даже не читала словарь Даля. Это я шучу, конечно. Она настолько своеобычна и своеобразна, что спутать её ни с кем невозможно. Рифма у нее всегда какая-то неожиданная, образ какой-то такой переворотный"...
Елена Смирнова всю свою жизнь посвятила книге, благоговейному отношению к ней. В своей работе она решает задачи по расширению социальных функций библиотек, созданию новых возможностей и условий для образовательной, творческой и досуговой деятельности жителей города, внедрения в практику библиотечной работы информационных технологий, инноваций, передовых систем дистанционного обслуживания, как специалистов, так и различных категорий пользователей. В ЦБС № 1 СЗАО создан Совет молодых специалистов. Разработана система делового партнерства с молодежными общественными организациями округа РОО «Прогрессивная молодежь», Молодежный совет СЗАО.
Директор ЦБС № 1 СЗАО Елена Смирнова и писатель Юрий Кувалдин 5 сентября 2011
Директор ЦБС № 1 СЗАО Елена Смирнова и поэтесса Нина Краснова и 5 сентября 2011
Государственное бюджетное учреждение культуры города Москвы "Централизованная библиотечная система №1 СЗАО" включает в себя 19 библиотек, из которых 9 библиотек являются интеллект-центрами различной направленности. Руководит ГБУК г. Москвы «ЦБС №1 СЗАО» - Смирнова Елена Викторовна, заслуженный работник культуры Российской Федерации, победитель московского конкурса «Менеджер года-2008»(2008), лауреат X московского конкурса «Женщина - директор года»(2009).
|
|
Это был уже 1953-й год, мама нас забрала, уже умер мой дед, Сталин... |
Народный артист Российской Федерации, режиссер Центрального академического театра Российской армии Александр Васильевич Бурдонский, внук Иосифа Виссарионовича Сталина, сын Василия Иосифовича Сталина: "Вы знаете, я думаю иногда, а вот если бы мне выпала судьба царского ребенка? Что бы я делал? Не знаю, но я воспринял бы это как наказание. У меня бы все равно все пошло в другую сторону. Я все равно пошел бы в протестанты. Я не хотел даже трезво оценивать ситуацию, я ее не понимал совершенно. У меня даже с мамой на эту тему были конфликты. Я радуюсь, что моя жизнь так сложно пошла. Меня миновала судьба царского ребенка. Благополучия никогда не было".
Из беседы с писателем Юрием Кувалдиным
Александр Бурдонский, народный артист России, режиссер Центрального академического театра
Российской армии. 2003
Юрий Кувалдин и Александр Бурдонский. 2003
Юрий Кувалдин и Александр Бурдонский. 2003
Александр Бурдонский и Юрий Кувалдин. 2006
Юрий Кувалдин и Александр Бурдонский у школы в Староконюшенном переулке, в которой
учился Александр Бурдонский. 2003
Александр Бурдонский. 2003
Юрий Кувалдин и Александр Бурдонский напротив дома Василия Сталина на Гоголевском
бульваре, 7. 2003
Александр Бурдонский и Александр Трифонов в галерее А3 на персональной выставке
Александра Трифонова. 2003
Александр Бурдонский и Александр Тимофеевский. 2003
Галина Филатова, Александр Бурдонский, Сергей Филатов. 2006
Александр Бурдонский. 2003
Александр Васильевич Бурдонский родился 14 октября 1941 года в Москве. Окончил режиссерский факультет Государственного института театрального искусства им. А. В. Луначарского (ГИТИС). Режиссер Театра Российской Армии. Народный артист Росcии. Сын Василия Иосифовича Сталина.
Читать о режиссере Александре Бурдонском в "Нашей улице Юрия Кувалдина"
|
|
МЫ ОТСТОЯЛИ ВЕСНУ |
Юрий Кувалдин
МЫ ОТСТОЯЛИ ВЕСНУ
К 90-летию со дня рождения Юрия Нагибина (1920-1994)
эссе
Юрий Нагибин у себя на даче в Пахре незадолго до смерти (начало июня 1994). Фото Юрия Кувалдина
Советская пишущая посредственность отодвигала, а то и уничтожала конкурентов. Некоторым недальновидным участникам событий это казалось недоразумением. Как же так? Бездарности печатаются, а таланты пропадают! Я имею в виду недоразумения, происшедшие с Анной Ахматовой и Андреем Платоновым, а также некоторые другие, связанные с расстрелом Гумилева, гибелью на Владивостокской пересылке Осипа Мандельштама, самоубийством Цветаевой, расстрелом Бабеля, эмиграцией Ходасевича и Замятина, высылкой Солженицына и Бродского и другие более или менее удачные эпизоды борьбы за душу русской интеллигенции.
Интеллигенту в Советском Союзе умышленно была создана "представителями рабочего класса и колхозного крестьянства" репутация безвольного, послушного, вежливого человека, не способного ни на какие физические противоправные действия, просто-напросто создан образ размазни. Нужно было быть наученным горьким опытом истории "Советов на крови", чтобы твердо выступить за силовое подавление коммунистического мятежа в октябрьские дни 1993 года. Штурм Зимнего дворца Лениным в 1917 году компенсировал Ельцин расстрелом Белого дома в 1993 году. Око за око, зуб за зуб! Алесь Адамович, Александр Иванов, Дмитрий Лихачев, Юрий Нагибин, Булат Окуджава, Роберт Рождественский, Василий Селюнин, Лев Разгон, зная людоедские приемы последователей "рабоче-крестьянского" сталинизма, писали в "Известиях" в те трагические октябрьские дни, когда мог осуществиться страшный по своим возможным последствиям коммунистический реванш: "Хватит говорить... Пора научиться действовать. Эти глупые негодяи уважают только силу. Так не пора ли ее продемонстрировать нашей юной, но уже, как мы вновь с радостным удивлением убедились, достаточно окрепшей демократии?".
Прочитал новое стихотворение Нины Красновой о снах, о том, что ей снятся сны. Замечательно. Но и прошлое кажется снами! Помню, я с рыжеволосым Борисом Можаевым стоял на ступенях Книжной фабрики № 1 в Электростали, где только что была отпечатана его новая книга, и он заметил по поводу разделения писателей на "городских" и "деревенских": "А Тургенев - сплошной "деревенщик" получается?! Но похож ли Тургенев на Достоевского с его "Селом Степанчиковом" или на Толстого с его "Хозяином и работником"?.." И далее добавил, что у него, кстати, больше половины всех вещей написаны и об инженерах, и о лесниках, ученых, художниках... "Да черт знает, о ком я только не писал!" В самом деле, прекрасные произведения о крестьянстве оставили, например, Чехов и Бунин, Платонов и Казаков - однако их почему-то деревенщиками величать не принято. А Нагибин с его "Председателем"?! Значит, термин "деревенщики" как бы просит нас снисходительно относиться к слабо владеющим родным языком выходцам из провинции. Вообще, на мой взгляд, раздел в России идет не по национальным, не по партийным и прочим принципам, а по городу и деревне. Мастер может взять любую тему и исполнить ее. Значит, проблема заключена не в том, что показывать, а как это делать. Проблема - в овладении художественным языком. Человек живет художественным представлением о мире, а не самим миром. В этом отношении Краснова права: нам снятся сны о снах.
Ну вот опять родился 3 апреля Юрий Нагибин. Всё ж по кругу идет. Как я уже вывел формулу: бесконечность есть кольцо. И нечего вдаль вглядываться, да еще в космос. Хотя космос - это spase - Спас по-нашему, а Спас всегда с нами, с каждым мужчиной и в каждой книге, в каждом слове. Юрий Маркович прожил славную жизнь московского веселого писателя, любившего хорошенько выпить, нет, не в ресторане, хотя и там поддать не гнушался, а где-нибудь в подворотне с мужиками от продмага, с коими сообразил на троих. Писатель смешивается с московским людом так, что его никак не разглядишь. Идет в потертом пальто, шарфик в клетку, ботинки на резине, в кроличьей помятой шапке. Ибо писатель - это агент собственной разведки, всю жизнь собирающий материал среди ни о чем не догадывающейся публики. Чтобы написать художественное произведение, надо изрядно попить водки, после этого, на отходку, подрагивая, погулять по лесу, где лежат еще черно-синие слежавшиеся сугробы, после чего воскликнуть: "Мы отстояли весну!"
Год за годом. "Река времен в своем стремленье..." уже более 15 лет тому назад я первым читал "Дневник" Нагибина в рукописи. Я первым издал его, двумя изданиями - в 1995 и в 1996 годах. Юрий Нагибин родился в 1920 году, 3 апреля. Стало быть, теперь ему было бы 90 лет. Мы говорим об актуальности Гоголя, вообще, об актуальности большого писателя. Вот, к примеру, на злобу дня цитата из "Дневника" Юрия Нагибина:
"Наше время и строй выработали-таки новую этику. Ее продемонстрировал мой сосед по столику, юный завстоловой из Таганрога. Он был год на партийной работе и очень на ней вырос. Он говорит своим подчиненным: "Вы живете за счет народа, который обворовываете. Так улыбайтесь за это, по крайней мере!" А еще он говорит: "Мы воруем, мы злоупотребляем, но давайте всё же не выходить из рамок приличия, надо и честь знать". И еще: "Все же понимают, что завстоловой не будет без мяса. Но беру я на один обед, а не на два, и люди меня уважают. Другие тащут без стыда и совести, а я так не могу, мне еще вон сколько работать! Поэтому я всё делаю с умом и по совести". Вот какая теперь совесть: воровать умеренно. И он всерьез считает себя не только честным человеком, но и крепким молодым коммунистом. И другие считают его таким, ибо воруют прямо или косвенно все - снизу доверху. Мздоимство, воровство, злоупотребления всех видов приняли такие размеры, что государству с ними не справиться, даже если б оно захотело".
Если перенести нынешних "борцов" с коррупцией в Гоголевское время, то они никак не изменятся, будут такими же несменяемыми на своих должностях, и под лозунгом борьбы с воровством будут брать из чужого кармана столько, сколько им нужно. То же и о "борцах" в Сталинское и Брежневское время. Но, как написано давным-давно, не надо ни с чем бороться, подставь вторую щеку, и явление само по себе исчезнет, как коммунизм и борьба с ним.
Я говорю, что писатель пишет для писателя.
Книги пишутся для тех, кто будет писателем. То есть писатели пишут для писателей. И именно я, писатель Юрия Кувалдин, испытываю удовольствие от самого процесса писания и чтения. Потому что пишу то, что хочу, и читаю то, что только мне нравится.
Юрий Олеша говорил, что когда он писал для себя, то получалось легко и великолепно, а когда по заказу - тяжело, мучительно и посредственно.
Вот, к примеру, и Венедикт Ерофеев писал в Москве и в Петушках для себя, и на кабельных работах тоже, и Евгений Лесин пишет для себя, и мой замечательный автор Сергей Михайлин-Плавский (земляк знаменитого драматурга Александра Сухово-Кобылина), и Василий Розанов писал для себя, и Юрий Нагибин писал для себя свой "Дневник", чтобы Юрий Кувалдин издал его - тут уж формула явлена абсолютно по смыслу: Нагибин писал для Кувалдина, оба Юрия к тому же, и оба умели/умеют читать и писать!
Зима. Елка горит во дворе. Евгений Лесин как-то в рюмочной сказал мне, что пишет только после поднятия рюмочек и прочитал:
Ушел коммунизм.
Пришел Интернет.
Я любил тебя, жизнь,
А ты меня - нет.
Вот и я решил попробовать. Помню, подняли мы стаканчики граненые с Венедиктом Васильевичем Ерофеевым на Савеловском вокзале, возле пакгаузов по дороге на Складочную улицу, портвейн розовый-крепкий, и Веничка, аристократично икнув, промолвил: "Очень рецептуально писать тогда, когда рука не может удержать от дрожи стакан, зато карандаш держит!" Жду тебя на новом месте возле леса у реки, прозрачной до дна, где плавает маленькая рыбка возле золотящегося камня. Именно здесь, в тайге, стала расти когда-то Москва, таежный город на семи холмах, как Рим. Тут до сих пор и процветает императорское правление. Например, великолепный стилист Юрий Маркович Нагибин после месячного обильного возлияния, едва отойдя от него, записал в дневнике: костер мой полыхал с опухшими глазами и кровоточащим шрамом на щеке! Истинной верой великого русского народа становятся собственные предания о сказочном граде Китеже, о Садко, о Змее-Горыныче... Эх, пропью все деньги до гроша! Но главное - возведение новой столицы - града Китежа. Девки пляской удивляли - юбки выше головы! Да и неподражаемый, могучий Уильям Фолкнер лежал в кювете при дороге на ферму неделю, прежде чем написать что-то путное. Там будут строиться по новейшим технологиям терема в честь русских истинных богов - Велеса и Даждьбога, свергнутых в свое время изменником русских верований кн. Владимиром-Киевским. То-то малороссы все от москалей хотят отделиться, то-то Гоголь от них сбежал в Москву и в Питер! Улыбалася ты, кто ты? Кто ты, милая моя? Все в тебе пленительно, милой! Красотою ты меня сразу покорила. А вот что великий Михаил Афанасьевич Булгаков не проносил рюмку мимо рта, мало кто из биографов знает. Разве мог трезвенник написать галлюциногенного Мастера с Воландом и говорящим Котом. Булгаков, прошедший наркотики, перешедший потом, чтобы спастись от них, на водку, всегда похмелялся, и написал Воланда, который рекомендовал Лиходееву выпить с утреца две стопки водки "с горячей и острой закуской". Шариков в "Собачьем сердце" произносит тост: "Желаю, чтобы все!" Профессор дает рецепт: "А водка должна быть в сорок градусов, а не в тридцать..." и добавляет: "...холодными закусками и супом закусывают только не дорезанные большевиками помещики". Но прошлого не изменить. Человек - существо впечатлительное, обучаемое. Родился младенец - а мы ему что предложим изучать? Конечно, свою, русскую мифологию, в которой град Китеж, Иванушка-дурачок и Бог Велес - главные персонажи. А тут на вернисаже даю Виктору Широкову бутылку водки. Через пять минут говорит, что уже выпили. Даю другую. То же самое. Так я ему пять прозрачных, как слеза, бутылок отдал! Эх, и понастроим же мы теремов по всей Руси великой! Люблю гармошку, люблю веселье, люблю раздолье я! Американцы могут вложить все свои деньги, конвертированные в русскую твердую валюту, в строительство посольства от реки Чулым на север до Ледовитого океана. У нас места всем хватит. Когда зажгутся фонари, и вечер падает слегка. За время создания несокрушимого русского государства все страны-члены НАТО и Евросоюза, включая Эстонию, Латвию и Литву, непроизвольно изучат русский язык, и будут свободно говорить на нем! Стаканчики граненые упали со стола...
Юрий Нагибин, прочитав "Пьесу для погибшей студии", позвонил мне в час ночи и сказал: "Юрий Кувалдин - писатель с характером". В слове "характер" сидит "актер".
Художественная литература, в широком смысле слова, есть маскировка имени Бога. Язык стал развиваться благодаря этому запрету. От одного слова, о чем едва ли мог догадаться великий Зигмунд Фрейд, родились все слова мира. Красота спасет мир - это сказано о фиговом листке, которым прикрывают причинное место, то есть Бога. Отец отекает в мать. Явное стало тайным, а тайное станет явным. Повесть Юрия Кувалдина "Не говори, что сердцу больно" вошла в книгу "Философия печали", Москва, Издательское предприятие "Новелла", 1990, тираж 100.000 экз., затем напечатана в сборнике "Эрос, сын Афродиты" (сборник открывает Юрия Нагибин "Любовь вождей", а закрывает Юрий Кувалдин "Не говори, что сердцу больно"), Москва, издательство "Московский рабочий", 1991, тираж 100.000 экз. и в заключение заняла раритетное место в издании: Юрий Кувалдин Собрание сочинений в 10 томах Издательство "Книжный сад", Москва, 2006, тираж 2000 экз. Том 2, стр. 95. Профессор хотел иметь девочку помоложе. Писатель Юрий Кувалдин предоставил ему такую возможность: "Словно во сне, в счастливом сне, он как-то поспешно обхватил ее руками, и прижал к себе, и поцеловал в губы. Она обвила его шею, а он, точно растерявшееся, преследуемое животное, хотел выскользнуть из-под нее, но она не дала ему этого сделать. И он, забыв все напряжение вчерашнего вечера, забыв окончательный разрыв с женой, как бы вычеркнув из жизни все прошлое, ощутил небывалую нежность..." "У вас есть сексуальная проза?" - спросила меня симпатичная редакторша в издательстве "Московский рабочий". Я сказал, что все мои вещи сексуальны, эротичны, любовны, но этого сразу нельзя разглядеть, потому что с тех пор, как запретили произносить имя Бога, я стал его маскировать.
«Конечно, не принято печатать дневник при жизни, - сказал Нагибин, энергично проведя рукой по седой шевелюре, - но я напечатаю! Только нужно кое-что поправить... Люди живы. Могут обидеться...»
Юрий Маркович Нагибин полагал, что он будет свидетелем реакции знакомых на его "Дневник". Он мне все время повторял, мол, ну и врежу я всем этим слугам режима, хватит терпеть, я распустил все пояса, рванул рубаху на груди. И наливал в хрустальную рюмку холодную водку, и подавал горячие блины с маслом и с красной икрой. Гуляй! Но, увы, Господь уберег его от этого. 17 июня 1994 года писатель Юрий Нагибин умер.
В жизни все неверно и капризно. Вот, например, Андрон Михалков-Кончаловский в гостях у Нагибина пил и ел рябчиков. Тем и войдет в историю литературы. Ибо литература вечна, а кино смертно. Сейчас невозможно смотреть советскую полуправду. Уж жил бы в Америке и гнал бы за бабки попсу про паровозы и стрельбу, сверкая вставными зубами хищника, как акула. Как они все тогда рванули за кордон! Думали, их там ждут. А там - такие же бизнесмены, не державшие в руках букварь. И опять все сюда, назад, почуяли - тут совок реставрируют. Ошибаетесь. Это временная уступка пережившим свое время наивным старикам с убеждениями. Интересное слово "убеждение". У беды. Принести человеку беду, значит - убедить его. Коммунизм принес беду. О Николае Сванидзе и говорить не хочется. Его ждет судьба Валентины Леонтьевой, как и всех манекенов с экрана - полное забвение. Кто такой Евгений Киселев? А ведь светился каждый день. Жен писателей просто презираю - они интересовались только гонорарами. А Нагибин все ставил и ставил штампы в паспорте.
Итак. Писатель Юрий Нагибин бессмертен. А эти, мельтешащие на экране, мотыльки. Согласно теории рецептуализма - бессмертие обретается в знаке. А Бог есть Слово.
Ночью мне звонит Юрий Нагибин, извиняется и кричит (именно кричит) в трубку:
- Юрий, ваша "Пьеса для погибшей студии" гениальна! А Клоун просто бесподобен. Кого вы имели в виду? - высоким, звонким своим голосом спросил Нагибин.
На стол вспрыгнул мой кот и посмотрел мне в глаза своими зелеными с черными вертикальными щелями глазами.
- Себя, - ответил я, чуть помедлив, и добавил: - Как Флобер говорил, что мадам Бовари - это он сам.
Я услышал заливистый смех на том конце провода, даже хохот. Потом, откашлявшись, Нагибин сказал:
- Я такой же!
Юрий Нагибин писать начал с малых лет. Абсолютный мастер художественного слова. Любил выпить и закусить. Яркий представитель золотой молодежи столицы. Обожал модные вещи, то есть был стилягой. Любил хорошо поесть, да и вообще предпочитал богатую, с наклоном в роскошь, жизнь. Всегда у него были собственные машины, причем "Победы" и "Волги", но сам за руль садился редко, всегда содержал шоферов. Любил компанией летом поехать в какую-нибудь глушь на охоту, с бабами и бутылками. Писал каждый день, работал как вол всю жизнь. Так же любил женщин, как он сам говорил - баб. Готов был бросить все и увязаться за первой встречной приглянувшейся юбкой, задрать подол. Юбок у него было превеликое множество. Одной из его жен была дочь сталинского директора ЗИЛа Лихачева. Страстный футбольный болельщик. Всю жизнь болел за "Торпедо", знал Стрельцова и Иванова. В последние годы болел за "Милан". Учился во ВГИКе, воевал. Дружил с бардом Александром Галичем. Всю свою жизнь посвятил служению Слову. Самое выдающееся произведение Нагибина - его "Дневник", который он мне передал незадолго до смерти из рук в руки в Пахре. Напечатанным "Дневник" Юрий Маркович не увидел.
Показывают по телевизору фильм "Председатель" по сценарию Юрия Нагибина. Правда колет глаза колхозными вилами. Ульянов пережимает в грубости, Лапиков тянет нервы бабьим криком. Надрывы, сплошные надрывы. Так и кричал колхозный люд, в голоде, без паспортов, с портретом Сталина на крытой соломой хибаре правления. Главным редактором в ту пору на "Мосфильме" служил Александр Рекемчук, друг Юрия Нагибина. До этого молодые свои годы Александр Рекемчук отдал Коми, написав об этом крае не один роман, проработав в газетах и журналах республики. Однажды Юрий Маркович звонит мне в час ночи, только что прочитал мою повесть "Пьеса для погибшей студии", комплементирует. Попадание вещи на друга очень редкое явление. Мы пишем для кого-то неопределенного, близкого нам по духу, в ближайшем и далеком отдалении. Иногда складывается впечатление, что работаешь в пустоту. Ан нет, Достоевский, конечно, не знал, что он пишет для Кувалдина. "Поле битвы - Достоевский" написал писатель Юрий Кувалдин, попутно издав "Дневник" Юрия Нагибина. Писатель пишет для писателя. Писатель Александр Рекемчук пишет теперь иначе, чем прежде - меньше художественности, больше жизненной правды, сложной, трагичной, но пишет очень хорошо, крепко сколачивая главы, уверенно выстраивая мизансцены, освещая сцену жизни всею мощью своего таланта.
Юрий Нагибин где-то на вопрос, а что, мол, значит эта мысль у такого-то писателя, сокрушенно бросает: да ничего не значит! То есть тут-то писатель Юрий Кувалдин понимает всю глубину сарказма Юрия Нагибина, интерпретируя этот сарказм примерно в такую вот мысль: написанное этим писателем меня не задевает, потому что меня волнует только то, что написал я. Такой здоровый эгоизм, такое возвышение себя очень плодотворны. И совершенно справедливо. Умаляющий себя человек не может быть писателем. Зигмунд Фрейд и Юрий Кувалдин утверждают, что Эхнатон был воспитателем Моисея. А вообще, как читать. Можно имя Эхнатон прочитать как Яхветон, то есть Бог наш единый Яхве. И название страны читаем не как Египет, а как Яхебет. Парные согласные (звонкие и глухие и т.д.) на то и придумали, чтобы плод делать запретным. Далеко видел Фрейд. Еще дальше видит Кувалдин! Так что фараон Эхнатон и есть Бог Яхве, систематизированный Моисеем в Торе! Пора зарубить на носу всем филологам мира: мат - основа языка, мат - в имени Бога и в его делах, мат содержится в замаскированном виде во всех словах и буквах любого языка мира, потому что языки вышли из одного корня, коим занимался Яхве, Мойше и все прочие рабы Господа - мат есть разработка Моисея. Напомню, что Москва (Москов - мечеть), названа тюрками в честь Моисея (Мусы), создателя первоязыка на основе идеи Яхве-Яхуя. Первая трансформация Яхве - превращение (лексическое - ибо лексика и есть настоящая жизнь) Яхве в Херистеоса (Христа), вторая трансформация - превращение его в Алляху. Замена букв движет миром. Писатель является режиссером мирового театра. Я, например, обронил как-то фразу (разумеется, поднял потом и записал, ибо писатель - человек записывающий): "Гений - это преступник, чьи возможности деяний превышают возможности текущего уголовного кодекса".
Помню, я сел в свою машину, Нагибин смотрел на меня от калитки своей дачи, я поехал, а он все махал мне рукой. На сиденье лежали материалы по "Дневнику" Юрия Нагибина, которые писателю Юрию Кувалдину предстояло прочитать впервые. Дома я навскидку открыл рукопись и попал на такое место:
"Почему-то я ничего не написал о своем скандале с Кривицким из-за Михалкова. Это случилось дней десять назад во время тихой прогулки по территории здравницы - Кривицкий плохо ходит, хотя пьет по-прежнему хорошо. До этого мы уже подумывали о строительстве "моста дружбы" в духе Манилова и Чичикова. Он был на юбилейных торжествах Михалкова и умиленно рассказывал о них. Особенно тронул его тост юбиляра за жену, крепко покоробивший, как мне известно, всех остальных участников банкета. "Вот Наташа, - сказал растроганный чествованием Михалков,- знает, что я ей всю жизнь изменял и изменяю, но она уверена, что я ее никогда не брошу, и между нами мир-дружба". Я сказал, что никакого мира и никакой дружбы между ними нет и в помине, что Наташа жестоко оскорблена его поведением, что у нее происходили омерзительные объяснения с его бывшей гнусной любовницей, и что тост его гадок. Кривицкий аж перекосился от злобы. "В чем вы его обвиняете?" - сказал он дрожащим голосом. "В данном конкретном случае всего лишь в вызывающей безнравственности". - "Вот как! А вы, что ли, лучше его? О вас не такое говорили!" - "Оставим в стороне то, что я значительно раньше развязался с этим. Но когда я блядовал, то не руководил Союзом писателей, не разводил с трибуны тошнотворной морали, не посылал своих девок за государственный счет в Финляндию и Париж и сам не мчался за ними следом через Иран. А он развратник, лицемер, хапуга, „годфазер" (англ. - "крестный отец" - Ю.К.), способный ради своего блага на любую гадость". - "Кому он сделал плохо?" - "Не знаю. Но он слишком много хорошего сделал себе самому и своей семье. Его пример развращает, убивает в окружающих последние остатки нравственного чувства, он страшнее Григория Распутина и куда циничнее. Это о нем. Вам же в наших дальнейших разговорах, если они будут, я самым серьезным образом советую избегать трамвайного ораторского приема: „А ты кто такой?"". Впервые я увидел, что он растерялся, нет, грубее - струсил. Он испугался такого оскорбления, на которое надо ответить жестом, а на это у него просто нет сил. Он не знал лишь одного, что на подобное оскорбление старого человека я не пойду. Мне сразу стало его жалко, я смягчил тон, и он довольно быстро пришел в себя. В словах он стал осмотрительнее, но волевую ярость в защите Михалкова набрал быстро. А я вдруг понял, откуда это идет, и потерял всякий интерес к разговору, который и поначалу-то не больно занимал меня. Он привык быть холуем у сильного хозяина. Вначале карьеры он холуйничал перед Ортенбергом, редактором "Красной звезды", затем долго был рабом Симонова, рабом восторженным, без лести преданным, вяло, но исправно служил Кожевникову, а, выйдя на пенсию, вдруг остался без хозяина. А это ему непривычно и страшно. И он выбрал Михалкова и притулился к нему, дряхлая, почти беззубая дворняга".
Потом я уже оторвать глаз от "Дневника" не мог. Перед писателем Юрием Кувалдиным вставала в "полный" рост советская литература и ее персонажи, хотя и сам Юрий Нагибин был персонажем этой литературы, и преотлично зарабатывал на полуправде, на проходных советских вещах. Но это был художник с двойным дном, что и стало ясно по прочтении "Дневника", хотя и в послеперестроечных произведениях Юрия Нагибина стала набирать силу искренность.
Собственно говоря, то, что Юрий Нагибин выделил в отдельное эссе "О Галиче - что помнится", было рассыпано по его дневниковым записям. Когда во времена внезапно обрушившейся свободы у него стали брать печатать все подряд из-под руки в конце 80-х начале 90-х, он многое выхватывал из "Дневника", об издании которого даже и не думал, пока не объявился писатель и издатель Юрий Кувалдин, и печатал как бы самостоятельными вещами. Так появились первоклассные эссе Юрия Марковича Нагибина об Осипе Эмильевиче Мандельштаме, и об Александре Аркадьевиче Галиче (19 октября 1918 года - 15 декабря 1977 года). Изданного "Дневника" при жизни Нагибин так и не увидел. Он умер 17 июня 1994 года. Это был тот период, когда издательства страны советов, в сущности, прекратили существование. Частные же издательства, которые возникли в конце "эпохи" СССР, настолько сбавили обороты, упав со 100-тысячных тиражей до 5-3-тысячных, что никак не могли похвастаться мобильностью. Короче, денег не было. "Союзкнига", которая питала издателей деньгами, в 1993 году закрылась. Я перестроился быстро. Академик Сигурд Оттович Шмидт вывел меня на Юрия Лужкова и Валерия Шанцева. И дело опять пошло. "Дневник" был издан двумя заводами, сначала 10-тысячным, а затем - 35-тысячным тиражами. Во второй завод я и включил Мандельштама с Галичем. Начало эссе сразу заявляет о блестящем мастере прозы Юрии Нагибине: "Когда уходит знаменитый человек, он мгновенно обрастает друзьями, как пень опятами в грибной год. Сколько друзей появилось у довольно одинокого в жизни Твардовского и особенно - у Высоцкого! Нечто подобное происходит ныне с Галичем. Хотя свидетельствую: те, кого он называл друзьями, почти все ушли. Саша дружил большей частью с людьми старше себя, и нет ничего удивительного, что они покинули этот свет, ведь и Саше сейчас было бы за семьдесят". Об Александре Галиче лучше эссе Юрия Нагибина я ничего не читал.
Право писать с натуры отдано дилетантам. Под дилетантами я подразумеваю выходцев из провинции. Раньше их называли деревнщиками. Хотя скажу, что и в наши дни там есть очень сильные писатели. Но это исключения из правила. Чтобы достичь определенного уровня в литературном мастерстве, необходимо жить в столице. Такая уж Россия страна, в которой очень силен разрыв между городом и деревней, как в далекие времена между дворянами и крепостными, или в наше время между интеллигенцией и обывателями. Сами провинциалы не видят своей убогости, прямолинейности, глупости и грубости. Им кажется - это москвичи слишком умны, церемонны и даже заносчивы. Но парадокс в том, что провинциалы тоже хотят быть великими писателями и поэтами, поэтому они рвутся в столицу, где их тексты, в большинстве своем, не выдерживают критики. Советская власть всё перевернула с ног на голову и темные провинциалы, засевшие в ЦК и в правительстве, продвигали всюду подобных себе, в том числе и в литературе. Например, литературный институт мне напоминал и напоминает сельский клуб. Только в наши дни начинается нормальный процесс выдвижения молодых, интеллигентных и образованных людей на видные должности. Но дилетантов из провинции еще полным-полно. Мастер пишет из головы, а дилетант с натуры, потому что голова пуста. У дилетанта нет идей. Он что видит, о том и пишет, причем первыми попавшимися словами, даже не пытаясь поиграть этими словами, попереставлять их, украсить текст сравнениями, метафорами. Он не может остановиться, потому что реальность все время идет куда-то, не останавливается, за днем идет день, день за днем, каждый день, с ума можно спятить от этого постоянного движения, поэтому списанное с натуры не превращается в произведение искусства. День ускользает из рук. Каждый день. Этой гонки слабаки не выдерживают. В жизни нет ни начала, ни конца, нет прояснения, что белое, а что черное. Как тут сориентироваться? Дилетант станет мастером лишь тогда, когда организует жизнь в идею. Законченное произведение и есть идея. Идея, развернутая в образах. Искусство - это, прежде всего, отбор и создание собственного мира, населенного собственными персонажами, жизнь которых интересует только тебя. Потому что писатель выражает душу всех: живших, живущих, будущих жить. Ни больше и ни меньше. Ты сам картина мира. А для этого нужны идеи, мысли, философия, эрудиция, мастерство. И вовремя поставленная точка. Хотя не могу удержаться и после точки, не процитировав на эту тему несколько фраз из изданного мною "Дневника" Юрия Нагибина: "Грандиозное заседание редколлегии "Нашего современника", превратившееся прямо по ходу дела в грандиозное пьянство. "Помянем Феликса!" - так это называлось. Недавно назначенный редактором "Молодой гвардии", наш бывший шеф, Феликс Овчаренко, тридцативосьмилетний красивый и приятный парень, в месяц сгорел от рака желудка. Незадолго перед смертью у него желудок оторвался от пищевода, он испытывал чудовищные боли. Мы вместе встречали Новый год. Он был с молодой, очень привлекательной женой, полной какой-то юной победительности и веры в будущее. Викулов сказал, что в гробу он выглядел дряхлым стариком. На редколлегии как всегда прекрасны были В. Астафьев и Е. Носов, особенно последний. Говорили о гибели России, о вымирании деревни, всё так откровенно, горько, по-русски. Под конец все здорово надрались. Я, конечно, разошелся и непонятно зачем отказался от премии за рассказ "Машинистка живет на шестом этаже". Из благодарности, наверное, что меня приняли на равных в этот сельский клуб. Продолжали мы втроем в ЦДЛ, а потом у меня до шести часов утра. Ребята и на этом не остановились. Кончилось тем, что Женю Носова отправили к Склифосовскому с сердечным припадком. Для меня же наша встреча явилась хорошим противоядием от моего обычного низкопробного литературного окружения" (запись от 9 октября 1971 г.).
Перечитывал изданный мною в 1996 году «Дневник» Юрия Нагибина, наткнулся на такую мысль:
"Есть горькое удовлетворение в том, чтобы родиться и жить и, наверное, погибнуть тогда и там, где сорваны все маски, развеяны все мифы, разогнан благостный туман до мертвографической ясности и четкости, где не осталось места даже для самых маленьких иллюзий, в окончательной и безнадежной правде. Ведь при всех самозащитных стремлениях к неясности, недоговоренности хочется прийти к истинному знанию. Я все-таки не из тех, кто выбирает неведение. Я не ждал добра, но все же не думал, что итог окажется столь удручающ. До чего жалка, пуста и безмозгла горьковская барабанная дробь во славу человека! С этической точки зрения нет ничего недостойнее в природе, чем ее "царь"" (1982).
Я не вполне согласен с Юрием Марковичем на этот счет, поскольку полагаю, что в человеке есть всё, как всё есть в природе, только многого мы не знаем. Интернет был уже в Древнем Египте, только Моисей об этом не догадывался, хотя увидел огненного Бога во весь рост, стоящего Бога, сказавшего, что Он это не Он, а он только в букве, а не в физическом состоянии. Перенеси новорожденного Мойшу, или Моску, имя Москвы – это имя героя Торы Моисея, можно сказать, основателя Москвы, и он загрузится метафизической программой современного интернета. Этим я хочу сказать, что люди прошлого и люди сегодняшнего дня абсолютно идентичны.
“Наша улица” №125 (4) апрель 2010
|
|
Перед нами на сцене чудо - Лариса Косарева! |
На снимке: певица Лариса Косарева, драматическое сопрано
Певица Лариса Косарева обладает поистине уникальным голосом, драматическим сопрано, и голос этот поражает всех своей необыкновенной чистотой. Её голос настолько пластичен и гибок, что дает возможность исполнить сложнейшие произведения в полной мере, передавая все их настроения и интонации. Голоса поставлены у многих певиц, но петь так задушевно, как поет Лариса Косарева, не может никто. Зал стихает до умиления. Мастерство её исполнения отточено до малейших деталей. Лариса Косарева приводит в восхищение слушателей точными, лаконичными акцентами, и, конечно, глубокой мыслью, сплетенной с чувством, когда каждое произведение начинает жизнь как бы в первый раз, обвораживая новизной. Она превзошла всех в этом направлении, сделав себя уникальной исполнительницей. Перед нами на сцене чудо - Лариса Косарева!
Юрий КУВАЛДИН
|
|
АВТОР РОМАНА "ТИХИЙ ДОН" ФЁДОР ДМИТРИЕВИЧ КРЮКОВ "В УГЛУ" |
Неграмотный михаил Шолохов - писатель Федор Крюков
Федор Крюков
В УГЛУ
|
|
