Филипп Игоревич Копачевский родился 22 февраля 1990 года в Москве. После окончания в 2008 г. Центральной Музыкальной Школы при Московской Государственной консерватории им. П.И. Чайковского поступил в Московскую государственную консерваторию им. П.И. Чайковского в класс профессора С.Л. Доренского.
Несмотря на юный возраст, он является победителем многих престижных международных конкурсов: Le Muse (Италия), ЦМШ (Москва), Международного конкурса пианистов в Энсхеде (Нидерланды), Международного конкурса памяти Веры Лотар-Шевченко (Новосибирск).
«...Игра молодого пианиста несет в себе ощутимый личностный посыл. Органичный сплав мастерства и духовной зрелости вкупе с непосредственной эмоциональностью, свобода, с которой пианист высказывается, его романтическая искренность и благородство подкупают с первых же нот...»
«...С первых звуков, сыгранных им, ощущаешь мощную лирическую индивидуальность пианиста. Его рояль поёт, это очень редкое сегодня качество, характерное для романтического мироощущения, он сохраняет в игре ясность, его фраза красива и пластична...» - так пишут о Филиппе Копачевском музыкальные критики.
Он с успехом гастролирует в Великобритании, Германии, США, Японии, Голландии, Франции, Греции, Польше, а также во многих городах России.
Выступал с симфоническими оркестрами: с Английским камерным оркестром, дир. Пол Уоткинс и М. Венгеров, Государственным симфоническим оркестром, дир. А. Гершфельд (США), симфоническим оркестром театра «Новая опера», дир. Е. Колобов, Российским национальным оркестром, дир. М. Плетнёв, с Национальным филармоническим оркестром России, дир. В. Спиваков, Московским государственным академическим симфоническим оркестром п/у Павла Коганa, дир. А.Сиднев, с Государственным симфоническим оркестром «Новая Россия» п/у Ю. Башмета, дир. Е. Бушков, с оркестром Нижегородской филармонии под управлением Мстислава Ростроповича.
Концерты пианиста прошли с большим успехом на международных фестивалях им. А.Д. Сахарова (Нижний Новгород), памяти Веры Лотар-Шевченко (Новосибирск), Steinway Piano Festival (США), памяти М. Ростроповича (Баку), Балтийские сезоны «Crescendo» (Калининград) и многих других.
Для японской телекомпании NHK Филипп Копачевский записал CD из произведений Ф. Шопена.
Является солистом Московской государственной академической филармонии.
Неоднократно выступал на вечерах писателя Юрий Кувалдина.

 

Юрий Кувалдин

88 КЛАВИШ У РОЯЛЯ

О творчестве пианиста Филиппа Копачевского

эссе

Рояль имеет 88 клавиш. Рояль – это фортепиано. Фортепиано – это рояль. И везде, повторяю, 88 клавиш. Научись по ним стучать, и будет получаться текст, как из-под пишущей машинки.
Люблю веселье я!
Цифра 88 заключает в себе две бесконечности: биологическую и метафизическую. На цифре 7 счет и там и там заканчивается. На это указывает следующая за цифрой 7 цифра 8. Это не цифра, а - 8 - знак бесконечности, говорящий, что дальше считать не нужно, будут сплошные повторы, комбинации из первых 7 цифр, всевозможные сочетания. Голым пришел в этот мир, голым и уйдешь. 88 - это бесконечность трансцендентной музыки.
По холодку, пожалуй, впервые случившемуся за всю зиму, перешел Москву-реку через мост, поглядывая на зимующие теплоходы, холодный ветер бил в лицо, выколачивая, как из подследственного, слезы, писатель Юрий Кувалдин доехал до "Маяковской" и зала Чайковского. Молоточки бьют по струнам. Ударный инструмент рояль вливается в транзиты космических нот великой поэзии.

Осип Мандельштам

...Откинув палисандровую крышку
Огромного концертного рояля,
Мы проникаем в звучное нутро?
Белогвардейцы, вы его видали?
Рояль Москвы слыхали? Гули-гули!

Мне кажется, как всякое другое,
То время незаконно... Как мальчишка,
За взрослыми в морщинистую воду,
Я, кажется, в грядущее вхожу
И, кажется, его я не увижу...

Николай Петров: До-ре-ми-фа...
Александр Гиндин: И соль-фа-ми-ре-до...

Слушаю, и вспоминаю блестящую игру юного пианиста Филиппа Копачевского на моем юбилее в Театре на Таганке 19 ноября 2006 года. А потом вдруг вспоминаю широкую асфальтовую площадь на центральной аллее Новодевичьего кладбища с деревянным крестом на могиле Мстислава Ростроповича, трансформированного художником Александром Трифоновым на картине 1997 года с одноименным названием "Ростропович", экспонировавшейся в 1997 году в Нью-Йорке, когда Ростропович был жив. Впрочем, он и сейчас живет. Помню, на 65-летии Фазиля Искандера Николай Арнольдович играл в Домжуре что-то из Грига. Дни летят, как годы с белыми снежинками. И вот Николай Петров играет в два рояля с Александром Гиндиным. Я сижу в пятом ряду партера и млею, как кот Бегемот перед камином с рюмкой водки в одной лапе и с вилкой, на которой наколот белый маринованный гриб, в другой.
Оговорка по Фрейду ярко высветляет суть воплощения себя в Слове, где и время, и пространство отсутствуют. Время наблюдают в социуме. В Боге есть только художественная форма, которая и есть содержание. Гремит рояль, висят картины, говорят писатели. Блестящий молодой пианист, лауреат многих конкурсов восемнадцатилетний Филипп Копачевский задал высокую ноту пьесой Александра Скрябина всему вечеру. Высокая литература, которой посвящает писатель Юрий Кувалдин страницы журнала "Наша улица", созвучна великой классической музыке. И над всем этим парил "Ангел" художника Александра Трифонова.
Я слушаю музыку этого текста, когда пишу рояль Филиппа Копачевского. Именно так. Расщепление сознания, что по-иностранному называется "шизофрения". К чему все это я веду? А все к тому. Филипп Копачевский подарил мне этот диск, записанный в Японии, на мое 60-летие в Театре на Таганке, где проходило торжество мое. До этого Филипп играл в Фонде Александра Солженицына, в котором проходило обсуждение моего романа "Родина". Текст создан для индивидуального погружения сочувствующей души. Искусство занимается недозволенным. Примерно эту же мысль недавно высказал сын Анатолия Эфроса и Натальи Крымовой театральный художник Дмитрий Крымов, который, кстати говоря, занялся еще и режиссурой. Коротко говоря, я сам занимаюсь тем, о чем не говорят вслух. Моя "Родина", мои "Юбки" - это то, что есть Бог, чем он занимается и где его искать. Бог, который, как гвоздь, вколочен в каждую букву, в каждое слово, не говоря уж о фразах и языках. Языки - это видимость, это всего лишь несогласованные ветви одного имени Бога, которое страшно и величаво, как колокольня Ивана Великого, которая всегда стоит и будет стоять. Я вспомнил в связи с этим тот момент, что в обрисовке людей "петербургских углов", в портретировании целой галереи мелких типов Федор Достоевский опирался на пушкинского "Станционного смотрителя", как художник Александр Трифонов опирается на творчество Казимира Малевича, а писатель Юрий Кувалдин опирается на творчество первых жрецов фараона, знаками отделивших животный мир от божественного, метафизического. Тема "маленького человека" и его трагедии нашла у Достоевского новые повороты. Войдя в кружок Белинского, где познакомился с Иваном Тургеневым, Достоевский "страстно принял все учение" критика, включая его социалистические идеи. Как-то на вечере за чаем с ромом у Белинского он читал главы повести "Двойник" (1846), в которой впервые пошел по стезе шизофрении, которая у меня в "Родине" доминантная, дал страшный анализ расколотого сознания, предвещающий его великие романы. Повесть, сначала заинтересовавшая Белинского, потом его разочаровала, и вскоре наступило охлаждение в отношениях Достоевского с критиком, как и со всем его окружением, включая Некрасова и Тургенева, высмеивавших болезненную мнительность Достоевского. Они не доросли до того, до чего дорос Федор Достоевский и перерос писатель Юрий Кувалдин. Я представляю себе вечер моего чтения вслух собравшимся моего романа "Родина". Буду читать без отдыха 24 часа! Я написал "представляю", но я этого представить не могу. Толстого отрекли, а меня бы четвертовали. Священник Александр Мень говорил мне, что даже высокие чины церкви не знают Бога, не знают его имени, не знаю происхождения языка.
Пианист Филипп Копачевский вскидывает тонкие руки, пальцы ударяют по клавишам, бегут по ним, разбегаются, звуки взлетают, пересекаются, соединяются в фейерверке созвучий. Филиппа Копачевского слушают писатели и поэты, художники и скульпторы. Над залом в золотом озарении парит огненный ангел художника Александра Трифонова. Рояль то плачет, то смеется. Моменты, когда Филипп Копачевский собой недоволен или - что бывает гораздо реже - склонен себя похвалить, не ускользают от внимательной публики. Филипп Копачевский вовлекает слушателя в процесс поиска своего звукового идеала, тянет за собой, переманивает на свою сторону. Это очень трудная задача - овладеть безукоризненной точностью и виртуозной техникой игры с артистизмом. Осип Мандельштам тут был бы в восторге:

Откинув палисандровую крышку
Огромного концертного рояля,
Мы проникаем в звучное нутро...

Филипп Копачевский, в свои 18 лет - лауреат и победитель многих международных конкурсов. Юному дарованию рукоплескали на сценических площадках России, Италии, Японии, Нидерландов и других стран. 21 марта 2008 года в Государственном литературном музее, Трубниковский пер., 17, с большим успехом при стечении огромного числа зрителей прошел торжественный вечер по случаю выхода в свет 100-го номера Ежемесячного литературного журнала "Наша улица", основанного писателем Юрием Кувалдиным в 1999 году. Яркой звездой вечера сиял пианист Филипп Копачевский. Виртуозность игры Филиппа Копачевского властно увлекает еще и тем, что он нисколько не скрывает того, как интенсивно контролирует свое исполнение. Он оттачивает свое мастерство у профессора Консерватории Эммануила Александравича Монасзона. А именно, высочайший уровень техники и виртуозность игры на фортепиано дополняется у Филиппа Копачевского проникновением в душу и замысел исполняемых произведений, открытием личных глубоких переживаний.
Юный Филипп Копачевский садится к роялю и с ходу, не раздумывая, играет лучше, чем Святослав Рихтер, чем Николай Арнольдович Петров, лучше, чем Глен Гульд. А о Филиппе мало говорят. В чем дело? В брэнде. Важнее самой игры - публикация об игре, о пианисте. Те - раскручены, а этот - только в начале пути. Если по телевизору показали, в газете написали, по радио рассказали, то можно и концерт не проводить - известность и так гарантирована. А можно всю жизнь играть "для публики" и умереть неизвестным, потому что даже малой заметки в газете не было. Никто не слышал, как играет Паганини. Но все соглашаются с тем, что он гений. Бесподобный Филипп Копачевский оттачивал свое мастерство у профессора Консерватории Эммануила Александравича Монасзона. А именно, высочайший уровень техники и виртуозность игры на фортепиано дополняется у Филиппа Копачевского проникновением в душу и замысел исполняемых произведений, открытием личных глубоких переживаний. Это очень трудная задача - овладеть безукоризненной точностью и виртуозной техникой игры с артистизмом. Еще раз повторяю, Святослав Рихтер рядом с Филиппом Копачевским кажется бледной тенью. Пианист Филипп Копачевский представляет собой сплав романтической манеры исполнения с аналитическим пониманием музыки.
Филипп Копачевский выступил идейным вдохновителем и организатором вечера памяти профессора Эммануила Александровича Монасзона, скончавшегося на 83 году жизни 15 апреля 2010 года. 4 мая 2010 года в концертном зале Центральной музыкальной школы при Московской Государственной Консерватории имени Петра Ильича Чайковского пианист Филипп Копачевский дал концерт в память своего учителя. В концерте принимали участие студенты консерватории Елена Корженевич (скрипка), Екатерина Назарова (скрипка), Ирина Сопова (альт), Наталья Кислицына (виолончель), Илья Алпеев (контрабас). Филипп Копачевский в настоящее время, в свои 20 лет, является студентом консерватории по классу профессора С.Л. Доренского. Вечер памяти был составлен Филиппом Копачевским из произведений Фредерика Шопена и состоял из двух отделений. В первом отделении прозвучал концерт № 1 ми минор ор. 11 (переложение для фортепиано и струнного квинтета). Во втором отделении Филипп Копачевский блестяще исполнил «Колыбельную», три мазурки и Концерт № 2 фа минор ор. 22 (переложение для фортепиано и струнного квинтета). Одарённый необычайным музыкальным слухом и памятью, Филипп Копачевский исполнял все произведения без нотных тетрадей на пюпитре по памяти. В тонком исполнении Филиппа Копачевского произведения Шопена приобретали утонченную грусть, подчас переходящую в скорбь, очищаемую поэзией неугасаемой жизни.
В 15 лет Филипп Копачевский неподражаемо, по-юношески азартно и восторженно играл на моем вечере в Фонде Александра Солженицына, причем играл на новом рояле, купленном специально для этого вечера Натальей Дмитриевной Солженицыной. Пианист Филипп Игоревич Копачевский родился 22 февраля 1990 года в Москве. Уже сейчас под впечатлением от его гениальной игры я восклицаю: Филипп Копачевский - наше золото! И уже сейчас он занимает в моём понимании высшую ступень в пианистической табели о рангах. Как напишем, так и будет, люблю повторять я. Филипп Копачевский стал знаменит сразу, как только мне о нем рассказал профессор Эммануил Монасзон, с которым я подружился на ниве беззаветной любви к книге, к художественной литературе. Кто слышал Филиппа Копачевского, тот сразу признаёт его первым пианистом России. Уже сейчас Филипп Копачевский, выступая в Нью-Йорке или в Токио, является визитной карточкой страны. Он так играл, как будто пел и плакал. Концерты Филиппа Копачевского обретают континентальные масштабы. Где он ни играет - повсюду триумфы становятся едва ли не привычным шлейфом. Филипп Копачевский выступает с самыми прославленными оркестрами и дирижерами, о нём в восторженных тонах говорит выдающийся Владимир Спиваков. Трактовки Филиппа Копачевского всегда являются образцовыми в смысле вкуса и мастерства. Пресса постоянно подчеркивает аристократичность Филиппа Копачевского, его артистичность, красоту, духовную поэтичность.
Пианист Филипп Копачевский является участником XIV-го Международного конкурса им. П. И.Чайковского (торжественное открытие 14 июня 2011 года).
Первый тур XIV конкурса Петра Чайковского. Стартовый пистолет, секундомер, и бегуны с пустыми глазами. Как барабанщики на плацу, или как машинистки из машбюро барабанили на скорость почти все участники конкурса пианистов, вырубая деревянные механические звуки из деревянных роялей. Куда они мчатся, куда они летят?! Они что, полощут бельё?! Или словно чтецы, отрабатывающие речевую технику скороговоркой, произносят: «Карл у Клары украл кораллы, а Клара у Карла украла кларнет». Медленно и пьяно играть не умеют. Им всё темпо и форте подавай! Потому что все очень трезвые и в наручниках правил. Папа Карло так бы научил долбить по черным и белым клавишам Буратино! Или я своего попугая Гришу так бы научил долбить по нотам. И только авангардный, как Казимир Малевич в живописи, неподражаемый Филипп Копачевский прямо на 1-м туре пошел поперек течения, у него рояль из деревянного превратился в воздушный, а струны - в музыку сфер, подобно акварельным вариациям Микалоюса Чюрлёниса. 17 июня 2011 года в 15-15 (по расписанию значилось ровно 15-00, но ждали жюри, которое, вероятно не успело вовремя отобедать) Филипп Копачевский начал таким медленным темпом исполнять «Осеннюю песнь (Октябрь)» Петра Чайковского, что я сразу и еще и еще раз воскликнул - гений. Ортогонально общим вкусам, подальше от учителей и от оценщиков. Музыка создается на свободе без учета мнений официальных музыковедов и традиционных музыкантов. Так мог себе позволить издеваться над привычным исполнением один Глен Гульд. И вот теперь у нас есть Филипп Копачевский, который и «Вальс» (хореографическую поэму) Мориса Равеля исполнил так свободно импрессионистически, как никто до него не исполнял, и после него исполнять не будет. О «Полонезе ля-бемоль мажор» Фридерика Шопена вообще умолкаю, поскольку лучше Филиппа Копачевского сейчас Шопена в мире никто не играет.
Конечно, я видел, как играет Филипп Копачевский в 15 лет, видел его в 16, в 17, в 18 лет, но так, как он играл 20 июня 2011 года в Большом зале консерватории на втором туре XIV конкурса пианистов, даже представить себе не мог. Это величие и полет, это высокая поэзия и холсты авангардистов, это исключительная свобода и полное погружение в трансцендентную музыку. Высокий, стройный, с тонкими руками и длинными пальцами небожителя, Филипп Копачевский явил собою новый тип русского пианиста, превосходящего и Святослава Рихтера и Глена Гульда. В обязательной программе первого этапа Филипп Копачевский неподражаемо исполнил великолепную Концертную пьесу «Чайковский-этюд» Родиона Щедрина. Пьеса была написана композитором специально для XIV Международного конкурса имени П. И. Чайковского и 20 июня 2011 года исполнялась впервые. На премьере присутствовали автор - Родион Щедрин с супругой Майей Плисецкой.
Артист - это, прежде всего, внешность, обаяние, а потом уже - высокая культура и мастерство. Филипп Копачевский только еще выходит на сцену, но уже завораживает зал и высоким ростом, и худощавостью, и «музыкальными» распущенными волосами, и задумчивым с небольшой улыбкой взглядом карих глаз, и изящной походкой, и правильным почти «римским» носом, и узкими с очень длинными пальцами кистями рук прирожденного, классического пианиста. А уж когда начинает играть, то тут всё сливается в торжестве великого искусства. Филипп Копачевский поэтично и трагично исполнил 23 июня 2011 года 24-й концерт Моцарта для фортепиано с оркестром до минор. И пауза, и дыхание, и волна к волне, и тишина и возвышение звука, и угасание, и медленная, почти в остановке, грусть. Как тут не вспомнить Осипа Эмильевича Мандельштама:

Уже светает. Шумят сады зеленым телеграфом,
К Рембрандту входит в гости Рафаэль.
Он с Моцартом в Москве души не чает -
За карий глаз, за воробьиный хмель.
И словно пневматическую почту
Иль студенец медузы черноморской
Передают с квартиры на квартиру
Конвейером воздушным сквозняки,
Как майские студенты-шелапуты.

Ну ладно, хорошо, идет XIV международный конкурс им. П.И. Чайковского, событие, несомненно, признанное многими художниками (писателями, поэтами, композиторами) как большое, мировое. Но, если вдуматься, то само по себе событие не имеет ровно никакого значения, потому что за этим не видно художника. Чтобы событие получило весомость, должна быть художественная высота тех, кто участвуют в нём, должна быть личность. Я это подвожу к выдающейся фигуре молодого пианиста Филиппа Копачевского, в облике которого для меня слились все великие исполнители. Филипп Копачевский достоин кисти Рафаэля Санти, стоит только вспомнить знаменитый автопортрет художника.

 

 

"Наша улица” №140 (7) июль 2011

Ляля Нисина родилась в Виннице. Окончила Казанский Институт Культуры и Винницкий Пединститут. Повести, рассказы и очерки опубликованы в газетах и журналах «Стороны света», «Чайка», «Лексикон», «Филадельфия» (США), «Алеф» (Москва-Нью Йорк), «Интеллигент», «Меценат и Мир», «Южная звезда» (Россия), «Австралийская мозаика» (Австралия), «Самовар» (Канада), «Учитель Алматы» (Казахстан) и т.д. Рассказы вошли в сборник произведений молодых писателей «Шаг вперед», в альманахи «Побережье» и в различные сборники. В 1994 году переехала на постоянное жительство в Австралию (Голд Кост, штат Квинслэнд),

Ляля Нисина

ВЕТКА МИМОЗЫ

рассказ

 

Мимоза была ярко желтая, с крупными пупырышками, нежно-зелеными листочками и упругими стебельками. Она была совсем свежей, ее не сорвали, а аккуратно срезали, и так же аккуратно уложили в чемодан. Там уже лежало так много цветов, что у женщины, укладывавшей мимозу, разболелась от запаха голова. Но она продолжала улыбаться, ей хотелось, чтобы ее муж, молчаливый и не щедрый на ласку, видел ее не усталой и бледной с большим животом, а улыбающейся, веселой, в радостном ожидании. Женщина очень боялась, что ребенок решит родиться раньше, чем вернется муж, и некому будет помочь ей добраться до больницы. Но она не хотела говорить об этом.
Они выбрали этот заброшенный поселок для жилья потому, что здесь, в стороне от дорог, ведущих в ставший таким жестоким мир, мужу было спокойнее. Там рушились семьи, уходили в прошлое страны, перестала цениться дружба и взаимная помощь, то, к чему они привыкли с детства. Этот мир пугал их обоих: его - потому что он никак не мог привыкнуть к жизни без войны. А ее - потому что мир сделал его таким, живущим, как во сне, в этом непонятном слове "депрессия", которое она вспоминала каждый день, просыпаясь утром и еще не открыв глаза. Женщина мысленно согласилась с мужем, когда он увез ее сюда. Здесь, вдали от шума большого города и ежедневных новостей с телеэкрана, у него было больше шансов опять стать таким, каким он был до войны. Родители не мешали, старались понять, ждали.
До родного города было полдня пути на юг. А до новой границы – полдня пути на север. Когда-то в этом поселке жил его дядя. Но дядя взял жену из другого народа, поэтому им пришлось уехать отсюда навсегда. Они теперь живут рядом с родней жены. Писали, что счастливы, оба работают, дети учатся, старший - уже студент. Что ж, его дядя сделал свой выбор, а он – свой.
Они поселились в бывшем дядином доме. Здесь было все нужное для жизни простой и незатейливой. Сохранилась даже небольшая библиотека, и женщина вечерами читала мужу вслух. Он притворялся, что занят своими делами и не слушает ее. Но она знала - не пропускает ни слова, понимала по его дыханию, то учащенному, то замирающему.
Он закрыл полный мимозы чемодан, и вдвоем они погрузили его в багажник белого «Москвича». Машина была старая, но еще ни разу не подводила, бегала исправно. Он не предлагал жене поехать к отцу в город, где была больница, и где, в доме полном женщин, она могла бы спокойно дожидаться родов. Она не просила его об этом, понимала, что муж не хотел, чтобы родные видели ее стоптанные сапожки, старенькую голубую, еще девичью, курточку с капюшоном.
А он думал купить ей в городе подарков, чтобы она поняла, как ему хорошо с ней. Хотел даже привезти ей сладостей, в изобилии продававшихся на рынке, побаловать ее.
Но это потом, после мимозы.
Машина легко взяла с места и скрылась за поворотом. Она еще немножко постояла, глядя на дорогу, потом взяла с крыльца ведро и медленно пошла к колонке на площади. Ее длинное платье из хан атласа, самого яркого, который смогла найти на рынке свекровь (восемь цветов!), трепетало на ветру, обнимая живот. Она поправила платок и попыталась стянуть полы куртки. Солнце уже светило по-весеннему, а степной ветер был еще холодным. Женщина повесила ведро на кран и взялась за рычаг. Люди бросили поселок, ушли. А колонка, качавшая артезианскую воду, все еще работала.
…Мужчина торговал мимозой, спрятав лицо в воротник бушлата и ежась от холодного мартовского ветра. Торговля шла бойко, цена у него была чуть ниже, чем у других, а мимоза - свежая, яркая, с крупными пупырышками. К вечеру чемодан его опустел, на дне осталась одинокая веточка. Мужчина, прихрамывая, отнес чемодан в багажник «Москвича», припаркованного неподалеку. Он прошел дальше по улице в, манящее мясным запахом кафе «Алан», и спросил поесть. Молча поужинал, долго пил чай, подливая в пиалу из расписанного цветами чайника. Все время думал о жене. Он подсчитал, что ребенок должен родиться после двадцатого марта. Сегодня только седьмое, начало месяца. Еще как минимум дней десять, волноваться не о чем. Он решил, что на следующей неделе все-таки отвезет ее к отцу, пусть женщины позаботятся. У них в доме уже двадцать лет никто не рожал. Мать, тетки, вдовая сестра, племянницы - все соскучились по детям – пускай порадуются. И после родов матери нужен уход, одна она не справится! Он вдруг представил, что у жены начались роды, и она стонет, лежа на кровати в их большой спальне, или ходит, раскачиваясь от боли, по комнатам их пустого дома. А если…
Нет! Быть не может, еще две недели, не меньше. И признаков никаких, она бы сказала. Чемодан вчера подымали вместе – и ничего!
Чемодан…
Он быстро расплатился, и, прихрамывая, поспешил к машине. На выезде из города заправил полный бак и залил бензином две канистры.
Под утро, совершенно разбитый, усталый до тумана в глазах, он подъехал к поселку. В доме было темно. Он тихонько разделся, прошел в комнату и прилег на тахте, накрывшись своим же бушлатом. Спал недолго и проснулся, когда солнце еще только взошло. Она не кричала, но по ее дыханию он понял – началось. Он встал, плеснул в лицо воды из умывальника, снял с крючка ее голубую курточку, прошел в спальню. Жена тяжело дышала, пыталась сдержать стон, руками комкала под себя простынь. Увидела у него в руках курточку, замотала головой – «нет!». Да он и сам видел, что они уже никуда не поедут, – на кровати расплывалось мокрое пятно.
Все утро он слушал дыхание жены. После полудня она стала стонать, к вечеру стон сорвался на крик. А когда крик стал протяжным, он понял – скоро. Чистые простынки лежали в шкафу, там же старенькие полотенца, пеленки – все накрыто марлей. Воду он давно принес, и сейчас поставил ведро на плиту. Он топил плиту весь день, скармливая огню ветку за веткой, только чтобы хоть чем-то себя занять и не думать, как она мучается там в спальне. Если бы он мог забрать эту боль! Он-то выдержит, не такое на войне стерпел, да и после войны досталось.… Но он не мог думать об этом, когда она так старательно пыталась сдержать крики. Он принес ей чаю, размочил лепешку, заставил в полдень поесть. Потом обтер ее горячей водой, слышал, что помогает, переменил ей рубашку. Позже принес еще чаю.
Жена снова закричала, долго, тягуче. Он вздохнул, взял из шкафа полотенца и пеленки, прихватил на кухне бутылку со спиртом, и вошел в спальню. Он знал что делать. Десять лет назад они с отцом везли через перевал овдовевшую в одночасье, беременную на последнем месяце, безутешно плачущую сестру. Около полуночи машина стала, и пока отец копался в моторе, пытаясь в полутьме, под тусклым светом фонарика, найти повреждение, у сестры начались роды. Они с отцом тогда уложили девчонок спать в стороне от дороги, а сами водили сестру вокруг машины до самого рассвета, пока она не стала кричать, что сейчас уронит ребенка на землю. Отец принимал роды, он только помогал. А мальчик у сестры родился мертвый…
У него затряслись руки, и он схватился за спинку кровати. Жена подняла на него полные боли глаза и снова застонала. Он погладил ей живот, обтер мокрым полотенцем ее вспотевший лоб. Теперь его очередь быть главным, тем более, что помощи ждать неоткуда.
Ребенок родился через час. Мужчина потихоньку, очень осторожно, вывел мокрую головку, потом плечико. Со следующим стоном матери, маленькое тельце доверчиво скользнуло к нему в руки. Набросив на новорожденного пеленку, он поболтал лезвием ножа в стакане со спиртом и перерезал пуповину. В подставленный тазик выпала плацента, стекли мутноватые последние воды. Он вынес таз на улицу, вылил в яму. Когда вернулся, жена уже спала, положив маленького у подушки.
И только тогда он понял, что не знает, кто у него родился. Первенец-сын, как положено иметь любому гордому мужчине их народа, или девочка, за которую нужно, хотя бы для виду, поругать жену, чтобы в следующий раз старалась больше и родила мальчика. И он с удивлением понял, что ему, так ждавшему сына и наследника, теперь все равно. Главное – они вместе, вдвоем, нет, уже втроем. И у них обязательно будут еще дети, много детей, мальчиков и девочек. Мужчина хотел сказать об этом жене, но не находил слов, а она спала. Да и занят он был – воду наливал в тазик. Попробовал воду локтем, как пробовала мама, когда купали младшего брата. Вроде, хорошая. Он расстелил пеленки на кровати, взял, лежавший возле подушки, невесомый сверток. Мягкая ткань беззвучно соскользнула с крохотного тельца. Сын!
В воде мальчик сначала тихонько заскулил, но потом перестал и, открыв темные материнские глаза, посмотрел на отца. Он вытер маленького стареньким мягким полотенцем, запеленал как умел. Потом прошептал ему на ухо все, что положено прошептать первенцу-сыну, и снова положил между подушек, радуясь, что тот пока не плачет и не просит есть, а значит, даст матери еще немного поспать. Маме…
Внезапно, слезы обожгли ему глаза. И с этими слезами, недостойными настоящего мужчины, главы семьи и воина, его сердце, наконец, победило. Он понял, что нужно вернуться в этот недобрый и несправедливый мир. Понял, что нерадостен без него их старый дом, несчастливы родители, потерявшие троих сыновей из четырех, что ждут не дождутся родные, когда в доме снова зазвучат детские голоса. И еще понял, что не вправе он отбирать этот мир у сына, каким бы неправильным мир не был.
Он сгреб одежду с полок, затолкал в сумку, сверху бросил, сняв со стены, несколько фотографий в рамках. Отдельно, завернув в марлю, положил детские вещи. Подумал, порылся в стопке пеленок и вынул две про запас. Методично расстелил одеяльце, взял в шкафу пустой пластиковый пакет и, разорвав его, разложил поверх одеяла, накрыл пеленкой.
Ребенок завозился в подушках, потом тихонечко замяукал. Жена проснулась, застонала, заворочалась, устраиваясь поудобнее, и тихонько ахнула, схватившись за живот. Он понял. Из открытого шкафа достал салфетки, нарезанные из старых простыней, аккуратно выстиранные, и сложенные в уголке на полке. Две отнес жене, неловко ткнув ей в руку. Остальные хотел уложить в сумку, но там уже было полно – не закрыть. Он пошел за чемоданом. Нести одному было не с руки, и он опять вспомнил, как они вдвоем грузили цветы в машину. Вспомнил еще, что у него есть много денег, и в городе он сможет все купить для ребенка. И жене подарки он так и не купил! Дома можно попросить племянницу, девчонка всего на пять лет моложе жены, знает, что выбрать.
Чемодан улегся на тахту, щелкнули замки. На дне лежала забытая ветка мимозы. Ярко-желтая и всё еще свежая. Весь чемодан ею пропах. Он вытащил мимозу, хотел отложить ее в сторону, и замер. Вчера на рынке (неужели только вчера?) люди покупали мимозу, радовались ей, подсчитывали, загибая пальцы, сколько букетиков им нужно купить. Матери, жене, дочке, тетке, да мало ли!
Он никогда не дарил жене цветов. Мужчины их народа не дарят цветы невестам. Родители договорились их поженить когда он еще был в госпитале. Встретились на обручении, через месяц поженились, а после свадьбы уехали сюда. За два года двадцать слов друг другу не сказали. Да и о чем говорить, если жена хорошая и знает свои обязанности. Вот, и мальчика родила, постаралась. Слезы снова обожгли глаза. Он посмотрел на ветку мимозы, все еще зажатую в кулаке. Медленно прошел в спальню, где, весь красный от стараний, его сын сосал грудь. Она подняла на него глаза, смутилась, накинула на грудь уголок одеяла.
И он протянул ей мимозу.

 

Австралия

 

 

“Наша улица” №141 (8) август 2011

Дмитрий Плынов - кандидат экономических наук, член Союза Журналистов РФ, член Международного Художественного Фонда, член Профессионального Союза Художников, член Творческого Профессионального Союза Художников (и это все в России). В настоящий момент генеральный директор Студии Дизайна "ПРОЕКТ-Интерьер", Продюсер Проекта "Арт Р.Ф.". В довершение ко всему, профессиональный психолог, психотерапевт, член Профессиональной Психотерапевтической Лиги, член Правления Медицинского объединения психотерапевтов.

Дмитрий Плынов

ДИАГНОЗ

рассказ

 

- Доктор, я к Вам.
- Проходите, садитесь.
- Спасибо. Я уже прошел, а садиться не буду.
- Почему, позвольте вас спросить?
- А так, я выше вас и мне всё видно, что вы делаете.
- Очень интересно! А зачем вам знать, что я делаю? Вы вообще, с какой целью ко мне на прием записались?
- Хочу, чтобы вы поставили мне правильный диагноз.
- …и вылечили? Да?
- Нет, только диагноз! Лечиться я не собираюсь!
- Вот как? А зачем же вам диагноз, если вы не собираетесь лечиться?
- Чтобы все знали, что я здоров!
- А вы больны?
- Я уверен, что здоров, но другой доктор считает, что нет, и поставил мне диагноз.
- А почему вы не доверяете этому доктору, что вас не устроило?
- Он с глубинки. Можно сказать, сельский врач. Я сам оттуда. Только теперь всё чаще в столице бываю, поэтому и обращаюсь к вам. Мне кажется, нет, я уверен, что он ошибается - я здоров.
- Значит, вам нужно, чтобы я опроверг его диагноз и выдал вам справку, что вы здоровы?
- Совершенно верно!
- Ну, хорошо. А какой диагноз поставил вам врач из глубинки.
- Он сказал, что у меня аутизм, отягощенный частичной амнезией.
- Это как? Что-то я не знаю такого диагноза. Аутизм и амнезия? Редкий случай!
- Вот видите, а вы намекаете, что я зря к вам обратился!
- Чем же он аргументирует? На чем основывается его заключение?
- Анамнез и наблюдения.
- И что у вас в анамнезе? Повторите, что вы ему рассказывали.
- Я ему говорил, что живу своей жизнью, что мне не интересно, что происходит у других, я сам себе и друг, и брат, и враг. Иногда мне приходится обращаться к соседям с просьбами, они не отказывают, а когда, в ответ, просят меня, в чем-нибудь помочь, я забываю, что «долг платежом красен». Но ведь они не обижаются. Так, иногда расстраиваются. Но последнее время начинают подтрунивать надо мной. Говорят, что я больной. Вот я и пошел по врачам. Хочу выяснить, так ли это.
- То, что вы рассказали, заставляет меня подтвердить диагноз, а не опровергнуть. Удивляюсь вам. Вы так открыто говорите о своих проблемах, при этом не хотите их признавать. Зачем это вам?
- А я люблю, когда обо мне говорят. Мне даже нравится, что меня критикуют. Только я хочу на каждую критику иметь железный аргумент против нее.
- А что, если я откажусь делать то, что вы просите. Первый доктор вам попался вполне квалифицированный, и у меня нет оснований сомневаться в правильности его заключений.
- Ну, если вы откажитесь, то я пойду к другому. Если и он поступит так же, то к третьему.
- Очень интересно! А если все откажут, что тогда делать будете?
- Доктор, я не боюсь отказов, просто хотел по-хорошему, чтобы все были довольны. Но если вдруг не найдется достойного для меня врача, то я сам выучусь на доктора, и сам поставлю себе диагноз. Или отправлю сына в медицинский, он уж точно отцу не откажет! Воспитание-то, моё!
- Ну, уж нет, такие доктора нам не нужны! Давайте лучше я всё сделаю. В любом случае, я должен вас наблюдать, некоторое время. Чтобы уж наверняка!
- Я согласен!
- Давайте заведем на вас карту. Как ваше имя?
- Ваша власть!

 

 

"Наша улица” №141 (8) август 2011

Платон Беседин публиковался в журналах и газетах, среди которых «Крещатик», «Зарубежные задворки», «Флорида», «Новая реальность», «Литературная газета» и др., в сборниках прозы и литературных альманахах (Россия, Украина, Германия, США). В "Нашей улице" публикуется с №139 (6) июнь 2011

 

Платон Беседин

МАНЬЯК

короткие рассказы

 

В расчёте

Хирург Ляпкин спешил: в операционной умирал человек, а проклятая ширинка никак не застёгивалась. Пухлая блондинка встала с колен. Ляпкин, наконец, справился с ширинкой и заявил:
- За мужа не беспокойтесь. В расчёте.
На операционном столе лежал мужчина. Ляпкин взял скальпель и сделал надрез…
Перед домом Ляпкин обнаружил пропажу обручального кольца. Жена поклялась развестись, если вновь заподозрит в измене. На жену плевать, а вот совместно нажитое имущество жаль. Ляпкин напрягся и с ужасом вспомнил, где оставил кольцо.
Проклиная себя за рассеянность, он вернулся в больницу с изуверским планом, к которому за магарыч приобщил дежурного врача и медсестру.
Доставили пациента, того, которого Ляпкин оперировал днём. Дали повторную анестезию. Ляпкин разрезал свежий шов, расширил рану и принялся в ней рыться. Кольца не было. Нашлась только забытая медицинская перчатка…
В то время как понурый Ляпкин возвращался домой, придумывая объяснение жене, пухлая блондинка вышла из ломбарда. Вырученных денег хватало и на новую кофточку, и на лекарства мужу. «В расчёте!» - думала она, вспоминая Ляпкина.

 

Мудак

Прохор Петрович слыл редкостным мудаком. Детям замечание сделает - матом ругаться не хорошо, а они ему вслед: «Мудак». В больницах пропускает тех, кому «просто спросить», а в очереди цедят: «Мудак».
Коллеги в него пальцами тычут:
- Петрович сорок лет на заводе, а ни болта, ни гайки не спёр. Так ещё и другим воровать не даёт!
- Ну и мудак!
Жена любила его попрекать:
- Хоть кусок металла домой припри – сдадим! Связалась на свою голову с мудаком…
Как-то вечером вышел Прохор Петрович за хлебом. Вдруг из переулка крики. Смотрит – пятеро одного бьют. Бросился на помощь. Получил заточку под рёбра и эпитет «мудила».
Хоронили его всей роднёй. «Миллионов я не нажил», - писал Прохор Петрович в завещании, - «потому в наследство вам мой завет: живите честно, по правде».
Переглянулись наследники, и самый младший прошептал:
- Ну и мудак…

 

Маньяк

С женщинами Фёдор Ильич натерпелся. Заговорить – проблема, взять телефон – пытка, а уж интимная близость – сущий ад! И даже виагра не помогает.
Однажды вычитал он в газете, что многие импотенты излечиваются, меняя контекстуальные рамки интимной близости. Маньяки, например, насилуют своих жертв. Подумал Фёдор Ильич и решил стать маньяком.
Налил в термос кофе с коньяком и отправился в ближайший парк. Сидит, оценивает проходящих дамочек. Наконец, выбрал жертву - толстую бабу в бежевом плаще. Встал и за ней. Та шустрая оказалась: раз – и по тропкам в самую чащу. «Пора!» - думает Фёдор Сергеевич, а баба возьми и повернись. Два шага вперёд и как даст ему под дых. Повалила на траву и штаны стягивает.
- Помогите! Помогите! – уже без трусов закричал маньяк.
А после случилось чудо: от такой смены контекстуальных рамок всё у Фёдора Ильича получилось. Обрадовался он и говорит:
- Может, кофейка?
Так и познакомились.
- Пять лет без мужика, - рассказывает баба. – Где его сейчас найдёшь? А тут ты за мной увязался. Думаю – пора! Если понравилось, приходи сюда же - повторим…
Так и сошлись: сначала в парке, по вторникам и четвергам, а после плюнули на все контекстуальные рамки и стали жить вместе.

 

 

Киев

 

 

“Наша улица” №141 (8) август 2011

Василий Шарлаимов родился 13 января 1956 года в Цюрупинске Херсонской области. Окончил Одесский технологический институт им. М.В. Ломоносова (Херсонский филиал). Публиковался в русскоязычной газете «Слово» (Португалия), в журнале «Листья» (США), в журнале «Литературный Башкортостан», в альманахе «Новый Енисейский литератор», в литературно-художественном ежегоднике «Побережье» (США) и др. Живет в Португалии.

 

Василий Шарлаимов

СТЕПАН И АБСОЛЮТНЫЙ СЛУХ

рассказ

 

Я и мой товарищ по несчастью Степан Тягнибеда безмолвно стояли у маленького овощного магазинчика и угрюмо пялились на дары садов и огородов за чисто вымытым стеклом неброской витрины. Где-то вдали послышался приглушенный бой башенных курантов.
- Восемь ударов, - нарушил Степан затянувшееся молчание. – Последний автобус на Гимараеш «отчалил» ровно двадцать минут назад.
- Похоже, это били часы на Torre Dos Clerigos, - рискнул я высказать мои назревшие соображения. - И судя по звуку, мы находимся на значительном удалении от церкви клериков. А, насколько я знаю, эта достопримечательность Порто расположена практически в нескольких сотнях метров и от железнодорожного, и от автобусного вокзала.
- Во всяком случае, теперь мы точно знаем, в каком направлении нам необходимо двигаться, - воспрянул духом мой неунывающий попутчик. – Дойдём до конца квартала и свернём направо! И постараемся больше никуда не сворачивать!
- А вот лично мне показалось, что бой курантов донёсся откуда-то слева, - не согласился я с товарищем. – Соответственно у перекрёстка нам лучше свернуть налево.
- Василий! Тебя ввело в заблуждение эхо, многократно отразившееся от стен здешних зданий, - раскритиковал мои выводы доморощенный акустик. – Доверься моему богатому опыту! Так как я с рождения обладаю абсолютным слухом, то теперь без особого труда выведу тебя к твоей башне клерков.
После моего сегодняшнего общения со Степаном в кафе спортивно-концертного комплекса «Кристалл» и в пиццерии «Селеште», это заявление великана прозвучало, как несуразная и нелепая шутка.
- Тогда уж лучше выведи нас к ближайшему оперному театру, - решил я подыграть злостному насмешнику. – Там я с удовольствием выступлю в роли импресарио молодого и подающего надежды дарования. Кстати, у тебя какой певческий голос: бас-кантанто или бас-профундо? Мне кажется, я смогу безо всяких усилий заключить с администрацией оперы выгоднейший контракт на пару ближайших театральных сезонов. Да не один директор трупы не устоит перед талантами гениального наследника великого Шаляпина!
- Да сам ты наследник великой Шляпы! – огрызнулся Степан и, чуть-чуть поостыв, принялся терпеливо вводить меня в курс дела: - Я ведь тебе явственно разъяснил, что у меня абсолютный слух, а не абсолютный голос! От уроков пения в школе я был освобожден, так как не нашлось в СССР достойного педагога, который смог бы вынести силу моего гласа. А феноменальным слухом я славился с самого детства.
Мы неспешно дошли до перекрестка, и гигант мягко увлек меня вправо, продолжая на ходу заговаривать мне зубы:
- Помню, как-то летом отправили меня родители отдыхать в детский лагерь «Орленок» на знаменитую Арабатскую стрелку. Однажды, аккурат после отбоя, вызывает меня в свою опочивальню старшая вожатая нашего отряда Вероника Андроновна. У неё была общая спальня с воспитательницами Алиной Сергеевной, Жанной Архиповной и Викторией Павловной. Все эти избалованные и перезревшие девушки числились старшекурсницами какого-то престижного педагогического университета. А в лагере они практиковались в академической воспитательной работе над ни в чем не повинными маленькими детками.
- Степа! – вкрадчиво обратилась ко мне старшая фифочка. – Мне доложили, что после отбоя ты в своей комнате на слух выявляешь всех комаров и москитов, а затем нейтрализуешь их, что благотворно влияет на спокойный и здоровый сон твоих товарищей. А не мог бы ты определить, если в нашей комнате кровососущие насекомые или какие-то иные нежелательные живые существа.
Вероника Андроновна являлась единственной и чрезмерно изнеженной дочерью одного известного профессора-химика. И для неё была недопустима даже мысль, что какие-то паразиты могут испортить её нежную бархатистую кожицу.
Мне тогда было только одиннадцать лет, но по виду я выглядел уже на все шестнадцать. Как говорил директор моей средней школы: этот парень хоть из молодых да ранних. Поэтому мне очень хотелось произвести благоприятное впечатление на таких искусно размалёванных и расфуфыренных барышень.
- Для успешного обнаружения вредоносных биологических объектов мне необходимы три минуты полной тишины, - хладнокровно выдвинул я жесткие требования для эффективного проведения эксперимента. Воспитательницы переглянулись, и Вероника Андросовна кивком дала молчаливое согласие на мою достаточно настойчивую просьбу.
Я закрыл веки, растопырил мои уши-лакаторы и за три минуты полностью просканировал окружающее меня пространство. Затем я распахнул веера моих пышных ресниц и бесцветным голосом волхва-прорицателя подытожил:
- В помещении находятся три кровососущих насекомых: один сидит на носу портрета Макаренко, второй примостился на стене слева от ночника, а третий пристроился на лбу уважаемой Жанны Архиповной.
Жанна Архиповна с такой силой хлопнула себя по лбу, будто внезапно вспомнила об очень важном, но совершенно случайно забытом деле. Хорошо ещё, что она была врождённой блондинкой, а то наверняка получила бы сотрясение мозга.
- Теперь осталось только два комара, - невозмутимо продолжил я мой пространный научно-исследовательский доклад. – Кроме того в правой прикроватной тумбочке в верхнем ящичке четыре таракана дегустируют припрятанные вами на десерт пироженные. Виктория Павловна! Не двигайтесь! Ах, поздно! Только что вы раздавили правой ногой жука, который на юге Украины в простонародии называют «бздюхой». Боюсь, что вам теперь придется заново проветривать спальное помещение.
- Все это конечно хорошо, - недоверчиво отметила Виктория Павловна, зажимая пальчиками свой пухленький носик и брезгливо дергая в воздухе приподнятой правой ножкой. – Но как, же ты с твоим артистическим слухом не обнаружил мышку, которая уже две ночи не дает нам спать.
- Но я ведь ещё не закончил мой отчет о проделанной работе, - осуждающе взглянул я на гадливую вожатую. – Тем более что мышку уже можно смело исключить из списка обитателей вашей комнаты. Две минуты назад её заглотала змея, которая сейчас свернулась кольцами под койкой Вероники Андросовны и мирно переваривает свою добычу.
В последующее мгновение почти одновременно сдохли все тараканы и комары спального корпуса от летального разрыва сердечной мышцы. Это произошло по причине дикого, душераздирающего визга, который буквально разорвал мертвую ночную тишину.
Но самое ужасное случилось потом. Истерически вопя, Вероника Андросовна стремглав бросилась ко мне и как мартышка ловко взобралась по моему торсу буквально на самую шею. Будто я был не её несовершеннолетним подопечным, а вполне зрелой кокосовой или банановой пальмой! Хотя кокосы и банан оказались гораздо ниже того уровня, на который взобралась эта резкая и проворная обезьяна.
Я уже говорил тебе, Василий, что в одиннадцать лет был не по годам физически развитым и необыкновенно рослым мальчиком. Мой рост составлял 168 сантиметров, а вес – более 70 полноценных килограмм! И притом, в моем теле не было ни капли лишнего жира. К тому же на девочек у меня уже тогда была вполне зрелая мужская реакция.
Конечно, для меня было полной неожиданностью оказаться в такой пикантной, я бы даже сказал, романтичной ситуации. Однако, несмотря на то, что Вероника была не очень крупной, но достаточно фигуристой девицей, особого сексуального возбуждения я почему-то не испытал. Даже учитывая то, что на её теле не оказалось ничего, кроме легкого шифонового халатика.
Эта сексуально озабоченная мартышка чрезвычайно крепко обхватила своими ногами мою шею, а руками затылок. Да ещё и нагло накрыла мою макушку своими достаточно таки внушительными по размерам титьками. Моё лицо оказалось плотно прижатым к лобку старшей воспитательницы, который источал концентрированный запах шампуни «Пантин Про-Ви». Дышать практически было нечем. К тому же волосики интимной прически распущенной барышни проникли в мой нос и нестерпимо щекотали его чувствительную слизистую оболочку.
Вдобавок я неожиданно почувствовал, как на моем левом, а затем и правом плече повисли ещё две нервные особы женского пола.
Как выяснилось позже, Алина Сергеевна и Жанна Архиповна тоже попытались влезть на меня, опасаясь, что коварная змея может покусать их за белые ножки. Нагрузка на моё молодое, крепкое, но ещё не сформировавшееся тело стала просто невыносимой.
Уже теперь, через двадцать один год после тех волнующих событий, я отчетливо понимаю, что должен быть бесконечно благодарен милой, но отважной толстушке Виктории Павловне. Благодарен за то, что она не повисла на мне, как её слабонервные истерические подружки, а, выбив створки окон вместе со шпингалетами, мужественно выпрыгнула из спальни наружу здания. Благо, что этаж был всего лишь первым. А иначе я бы просто-напросто сломался под угнетающим давлением авторитета моих четырёх эмоциональных воспитателей.
Из последних сил я сделал два шага в направлении ближайшей кровати и стряхнул трех высокообразованных обезьян на полутораспальный пружинный матрас. Девицы, свалившись в чрезвычайно живописную кучу малу, моментально умолкли и напряженно замерли в очень экстравагантных и эротических позах. Вытаращенными от ужаса глазами девушки безмолвно наблюдали, как я с трудом восстановил моё прерывистое дыхание, вытер рукавом струившийся по челу пот и нетвердой походкой подошёл к койке старшей вожатой нашего отряда.
Втайне я проклинал тот миг, когда решил произвести впечатление на этих чрезмерно впечатлительных смазливых барышень. Утаив всего лишь маленькую частичку правды, я нежданно попал в ужасающе щекотливое и неприятное положение.
Теперь же мне ничего не оставалось, как хладнокровно достать из-под кровати змею и отправиться в комнату номер пять бить морду семикласснику Эдику Кривошееву. Именно он из озорства и подбросил через форточку водяного ужа в спальную комнату наших воспитателей.
А на следующее утро Вероника Андросовна, Алина Сергеевна, Жанна Архиповна и Виктория Павловна бесследно исчезли с территории детского оздоровительного лагеря «Орленок». Три последующих дня отдыхающие дети наслаждались абсолютной свободой, пока, наконец, из Херсонского пединститута не прислали новую партию оголтелых студенток-практиканток.
Гигант притих, исподтишка поглядывая на меня, в надежде определить мою реакцию на рассказанную им историю.
Но я даже не подал вида, что его байка хоть как-то меня впечатлила.
Тогда неугомонный Степан «зашел» с другой стороны:
- А когда я проходил срочную воинскую службу на Северном Краснознаменном флоте, мой абсолютный слух «вытягивал» меня из массы досадных и, казалось, безвыходных ситуаций. К примеру, во время прохождения курса молодого матроса на военно-морской базе в Североморске на меня почему-то страшно взъелся главный старшина нашего отряда Шурик Чурилов. Этот угрюмый парень учился в Ростовском мореходном училище, но с последнего курса его отчислили за самоволку, пьянку и дебош.
Чурилова сразу же призвали на флот, где он, опираясь на накопленные в училище знания, быстро продвинулся от рядового матроса до главного старшины учебного экипажа - береговой казармы моряков. Однако характер у Шурика был не просто скверный, а доподлинно мерзопакостный. Три дня не кормленная сторожевая цепная собака была намного добрее этого так называемого воспитателя молодых матросов. За малейшую провинность следовал внеочередной наряд на камбуз или на ударную чистку экипажных гальюнов. Причем старшина самолично следил за тем, чтобы толчки туалета были вылизаны до зеркального блеска.
Как-то, уже после отбоя, слышу зычный голос нашего стервозного начальника:
- Тягнибеда! Это ты так нахально испортил чистый воздух в нашем общем спальном помещении?!
- Никак нет, товарищ главный старшина! – жизнерадостно рапортую я. – Я обладаю абсолютным слухом и заверяю, что источник этого громоподобного извержения находится на койке номер 17, верхний ярус. Матрос Неелов приобрел в гарнизонном магазине банку просроченной кабачковой икры. И теперь плохопереваренный пищевой продукт в газообразном состоянии залпами покидает его истерзанный кишечник!
До меня донесся злобный скрежет зубов Чурилова, так как придраться ко мне у него другого повода не нашлось. А вот Неелов отправился приводить в порядок не только свой кишечник, но и все гальюны нашего обширного экипажа.
А на утро на общем построении главный старшина с тигриным рыком в голосе спрашивает:
- Тягнибеда! А что это ты так противно бухыкал ночью, будто прелой анашой сдуру обкурился?! Из-за твоего надрывного чахоточного кашля половина нашей команды не выспалась!
- Товарищ главный старшина! – бодро докладываю я придирчивому начальнику. – У меня абсолютный слух! Поэтому довожу до вашего сведения, что ночной душераздирающий кашель исходил с койки номер 35, нижний ярус. Матрос Тишко, которого вы уже три дня подряд отсылаете на мытье туалетов, похоже, здорово простудился. Этот хилый парень из интеллигентной семьи к ледяной воде и сквознякам не привык. Если его не отправить немедленно в госпиталь, то последствия могут быть и вправду непредсказуемые.
- А твой Тишко в паре с Нееловым и сегодня снова отправится наводить блеск на толчках гальюнов! Будут знать, как не давать порядочным людям по ночам спать! – процедил сквозь зубы Чурилов и вдруг повеселел. – Ничего, не окочурится наша неженка. А если и сдохнет, то на одного гнилого интеллигента меньше будет.
После такого резкого заявления сурового командира молодые матросы стали бояться не то чтобы лишний раз чихнуть, кашлянуть или пукнуть. Они даже дышать начали через раз.
Если говорить откровенно, то мне лично пришлась не по нутру такая жесткая постановка вопроса. Поэтому я смело обратился напрямик к капитану второго ранга Пашкову, который был ответственным за подготовку молодых матросов к присяге.
На вечернюю поверку Чурилов явился возбужденным и пыхтящим, как вскипевший на камбузе пятилитровый армейский чайник. Он подозвал к себе старшину Гребёнкина и, бросая на меня косые испепеляющие взгляды, что-то нервно зашептал ему на ухо. Старшины в этот момент находились в конце прохода между койками, вдоль которого и выстроилась двойная шеренга новобранцев.
Наконец, выговорившись, Чурилов прошествовал по проходу через всю казарму, остановился у моей скромной персоны и, еле сдерживаясь, неожиданно официально обратился ко мне на «вы»:
- Матрос Тягнибеда! Вы как-то хвастались, что обладаете абсолютным слухом. А не могли бы вы проинформировать нас, о чем я только что говорил со старшиной Гребёнкиным?
- Так точно, товарищ главный старшина! Могу! – ошарашил я Чурилова. – Вы сказали следующее: капитан Пашков приказал отправить матроса Тишко в госпиталь, и у того обнаружили двухстороннее воспаление лёгких! Вы уверены, что на вас «настучал» один вонючий мужской половой орган. Хотя вместо последних трех слов вы употребили существительное из трех букв. Вы догадываетесь, кто является этим мужским половым органом, и пообещали старшине Гребенкину устроить этой сволочи необычайно «весёлую и захватывающую» жизнь. Вы также сообщили, что капитан влепил вам строгий выговор с занесением в личное дело за черствость по отношению к подчиненным и за проявление неуставных отношений. К тому же, вы посетовали, что этот «странный громосек», капитан Пашков, пообещал разжаловать вас в матросы в случае повторного нарушения статей воинского устав. Кстати, прилагательное «странный» вы употребили без буквы "т", а существительное «громосек» без буквы "р". Вы не будете против, если я поинтересуюсь у капитана второго ранга Пашкова о значении этого непонятного для меня словосочетания? Мне так же хотелось узнать у капитана смысл нескольких вычурных эпитетов, которыми вы наградили его скромную персону.
Кожа лица Чурилова стала белее, чем свежевыпавший декабрьский снег, а затем медленно приобрела нездоровый землянистый оттенок.
- Не надо, - с трудом ворочая языком, произнёс он и, по-старчески волоча ноги, поплёлся в направлении каптерки.
В тот вечер перекличку личного состава провел старшина Гребенкин, и мы впервые с начала нашей воинской службы спокойно отправились спать.
Когда же все улеглись и наступила полная тишина, ночной покой экипажа потревожил резкий и противный звук. Лично мне показалось, что кто-то ненароком разорвал новенькую льняную простыню.
- Матрос Тягнибеда! – услышал я робкий голос Гребёнкина. – И что же это было на этот раз?
- Эпицентр звуковых колебаний находится на койке номер 13, нижний ярус. У матроса Степана Тягнибеды наконец-то среагировал кишечник на съеденный им за обедом гороховый суп, - прояснил я ситуацию и почти мгновенно уснул.
Больше у меня конфликтов или недоразумений с младшим командным составом не было. Казалось, они просто меня не замечали.

- Стёпа! – не выдержал я. – Вот уже почти полчаса ты морочишь мне голову выдающимися эпизодами из твоей богатой биографии. А, между прочим, я уверен, что у перекрестка нам необходимо было свернуть налево. Мы всё дальше и дальше уходим от центра города.
- Василий! Не оскорбляй меня своим бессердечным чекистским недоверием! – запротестовал возмущенный Степан. – Мой исключительный абсолютный слух ещё ни разу в жизни меня не подводил! Источник звуковых колебаний курантов надежно запеленгован и уже никто и ничто не собьет меня с истинного пути! Мой внутренний компас с идеальной точностью указывает путь к намеченной цели! Уверен: не пройдет и полчаса, как ты предстанешь перед своей долбаной башней клерикалов!
- Башней клериков, - утомленно проворчал я.
- Да все эти клерки, клерики и клерикалы – одним миром мазаны! – пренебрежительно бросил исполин. – Не отставай! Я уже вижу свет в конце тоннеля…
- … который озаряет огромный плакат «Дальше ходу нет!», - подколол я своего самоуверенного проводника.
- Какой же всё-таки у тебя омерзительный характер, Василий! – осуждающе покачал головой гигант. – Ты мне ещё спасибо скажешь, когда я выведу тебя к очагу согревающей душу цивилизации! Конечно, на железнодорожном вокзале нам делать нечего. Ветки на Гимараеш и Брагу сейчас на реконструкции в связи с предстоящим чемпионатом Европы по футболу. А вот на автовокзале мы можем сесть на какой-нибудь проходящий автобус.
Я насмешливо взглянул на моего предприимчивого товарища. Но как это ни странно, оптимизм моего неунывающего друга как будто придал мне дополнительную энергию, и моя походка стала гораздо более пружинистой и уверенной. Ведь и впрямь, успеха достигает только тот, кто хоть что-то для этого делает. Может, я действительно чересчур скептично отнёсся к абсолютному слуху моего спутника. Движение – это жизнь, покой – смерть. Наша дорога, хоть и узкая, но прямая, и рано или поздно куда-нибудь нас всё-таки выведет. А там уже посмотрим! Тверже шаг, выше голову! Какие же новые приключения ожидают нас впереди? Там, в конце древней улочки старого Порто.

 

Португалия

 

 

“Наша улица” №141 (8) август 2011

 

АННА ГЕДЫМИН ОБ "ИЗБРАННОМ" НИНЫ КРАСНОВОЙ В ЭКСЛИБРИСЕ "НЕЗАВИСИМОЙ ГАЗЕТЫ"

И люди думали, что я смеялась...
Так ли обременительны жесткие рамки

Нина Краснова. Избранное: Стихи/ Предис. Валерия Золотухина.
– М.: Издательство «Книжный сад», 2011. – 416 с.

Нину Краснову ни с кем не спутаешь. С ее неизменной словесной игрой, юмором, плачами, с ее очаровательными лирическими стихами, готовыми немедленно превратиться в песни:

Плывет лодочка по реке,
Ой, по Волге – не по Оке,
Такая легонькая,
Парусатенькая.

И эта узнаваемость тем более изумительна, что поэтесса не выходит за рамки традиции. Причем не какой-нибудь, а самой что ни на есть освоенной – традиции русской народной поэзии. Которая вообще-то сегодня переживает не лучший свой момент. Иные авторы или ограничиваются пейзажными зарисовками, или формально эксплуатируют фольклорную лексику, или, наконец, сводят всё к поднадоевшей риторике. А так, чтобы и петь, и думать, и жить, причем свободно, талантливо, со смехом, со слезами и естественными включениями современных реалий и фактов собственной биографии, – так, пожалуй, почти никто и не умеет. Вот Краснова – умеет.

«Избранное» Нины Красновой – это не просто собрание хороших стихов, а еще и в каком-то смысле познавательное чтение. Ведь мы на протяжении почти 400 страниц (и без малого пяти десятилетий!) соучаствуем в судьбе поэтессы, видим взросление ее души. Сразу оговорюсь: при этом я не имею в виду пресловутый профессиональный рост – премудростями стихосложения и прочими изначальными навыками наша героиня владеет с рождения, они попросту даны ей, как дается музыкальный слух или, например, чувство цвета – художнику. Более того, даже круг основных тем у Красновой практически не меняется: любовь (как правило, несчастливая); жизнь и смерть; близкие (мама, сестра, братья); родная Рязань – и не родная, но тоже любимая Москва; друзья; просто хорошие люди; русская природа… Но как порой щемяще, до сердечной тоски, отличаются друг от друга стихи на одну и ту же тему – в разные годы! Приведу совсем немного примеров. Вот – о любви. 1979 год: «Я люблю его, наверно, как никто и никого,/ Но смотри – не умираю, но живу же без него». И – из конца сборника: «Я проснулась впотьмах с ощущеньем беды,/ Наиглавной и наивысшей…/ С ощущеньем, что скоро умрет наша страсть/ И ее мы не сможем спасти…/ И едва дожила до рассвета». От обаятельного лукавства юности – к мощной интонации и почти непереносимой трагедии зрелой души.

Другая тема: братьям и сестре о маме – в 1980 году: «Но такого нет у нас дружка,/ Как родная наша матушка». А вот – год 2003-й: «Больше НЕТ У НАС с тобою, НЕТУ МАМЫ./ Больше НЕТУ НАС с тобою, НЕТ У МАМЫ». Традиционная для поэтессы словесная игра, но – сколько в ней скорби и отчаяния!

И тут невольно возвращаешься к одному из первых стихотворений книги – «Река», написанному в 1974 году. Сегодня, при взгляде из уже свершившегося будущего, оно начинает звучать пророчески. В миниатюре описана простая ситуация, которая вполне может стоить героине жизни: она почти не умеет плавать и вот-вот утонет, а этого никто не понимает:

Я к камышам прибрежным устремлялась
И плакала на обозрении у всех.
Но плач походит издали на смех.
…И люди думали, что я смеялась.

Нина Краснова – поэтесса высокого эмоционального градуса, во многом трагическая. И разносторонняя настолько, что способна с одинаковым блеском и озорную частушку сочинить, и романс и при этом мужественно отмахнуться от беды, не показать свою боль и страх. Некоторые не очень внимательные читатели (или слушатели) потому и считают ее веселой и бесшабашной. Пусть считают. («И люди думали, что я смеялась…»)

Знаю, что многие любят поэзию Нины Красновой, читают ее книги, ходят на ее выступления. А кому-то она не близка – тут уж ничего не поделаешь, иначе не бывает. И все же прочитать «Избранное» поэтессы я бы посоветовала каждому. Потому что таких живых, таких искрящихся поэтов, как она, никогда не бывает много, а уж в наше склонное к усреднению время – и вовсе не найдешь. Недаром же о стихах Красновой с одинаковым одобрением отзывались такие разные мастера слова, как Виктор Астафьев, Владимир Солоухин, Евгений Долматовский, Тамара Жирмунская, Николай Старшинов, Андрей Дементьев, Виктор Боков, Андрей Вознесенский, Римма Казакова, Евгений Евтушенко, Евгений Рейн, а знаменитый артист Валерий
Золотухин вообще написал к этой книге восторженное предисловие, где, в частности, сказал: «Я горжусь тем, что знаком с поэтессой Ниной Красновой». Словом, не пропустите.

Анна Гедымин

 

"Независимая газета"-"Экслибрис" 11 августа 2011

 

Кира Анатольевна Грозная родилась 4 сентября 1975 года в Майкопе Краснодарского края. Росла в республике Киргизия, поселок Пристань Пржевальского, на полигоне, где служили её родители. С 1987 года живёт в Санкт-Петербурге.
Окончила РГПУ им. Герцена, специальность – психология. С 1997 года по 2009 год служила в транспортной милиции, руководила психологической службой. Сейчас - сотрудник психологического отдела Санкт-Петербургского университета МВД России, майор милиции, адъюнкт, преподаватель. Работает над кандидатской диссертацией.
Пишет стихи и прозу. С 2003 года является участником поэтического литобъединения А.Г. Машевского в «Фонтанном доме». В 2009 году в изд. «Геликон +» издала книгу «Китайская шкатулка», куда вошли её стихи, проза и рисунки. Произведения Киры Грозной публиковались в газете «Чехия сегодня», петербургских журналах: «Аврора», «Молодой Петербург», «Второй Петербург», «Парадный подъезд», «Мост», а также на сетевых ресурсах: «Молоко», «Folioverso».

Кира Грозная

ГОРОД НЕВИННОСТИ

рассказ

Двое друзей шли по Бакинской набережной.
- Вот облом, – говорил один из них, тот, который был худее и выше ростом. – Ну, кто бы мог подумать? Всё было ништяк…
Они уже месяц пытались взять штурмом смазливую вдову русского офицера, однако вдова, обычно озорная и болтливая, сегодня вдруг дала мальчишкам «от ворот поворот».
Это был удар ниже пояса, причем для младшего, Самира – в буквальном смысле, поскольку он, получив пинок от коренастого мужчины, отлетел прямо на собачью будку, травмировав колено, нос и всё самое ценное. Ленивый пёс в это время спал, только поэтому к достойным ранам, полученным в бою, не прибавились постыдные собачьи укусы.
- Я же говорил тебе, что у неё кто-то есть, – Самир зло сплюнул. – Не может такая баба год обходиться без кобеля.
- Да ладно тебе, – утешал долговязый и худой Лёшка. – Я знаю один адресок. Сейчас мы туда прогуляемся.
- А сколько той женщине лет? – заинтересованно повернулся к нему Самир. В его угрюмых, глубоко посаженных глазах блеснула надежда.
- Точно не помню: то ли сорок, то ли тридцать шесть, – замялся Лёшка.
- Ну, блин… Иди ты со своей старухой, – Самир обозлено пнул камешек, и тот звонко отскочил прямо в воду. – Что я, свой на помойке нашел, по-твоему?
- А у тебя есть на примете кто-то помоложе, да? – взъерепенился Лёшка. – И почему это я должен искать? И вообще, чем старше баба, тем лучше. Она уже всё знает, а таких, как мы, может пустить просто так, из жалости.
- На хрена мне её жалость! Я ей ещё покажу…
Подростки шли по промозглой улице. Ранняя весна 1987 года, будоража гормоны и кровь, толкала друзей на подвиги.
Они искали любви.

На балконе двухэтажного дома девочка лет тринадцати, в розовом платье, хрупкая, как стебелёк, увенчанный охапкой каштановых волос, развешивала бельё.
Самир почувствовал, как застучало молотом ожесточенное сердце, кровь ударила в виски. В полуобморочном тумане он, уже в который раз, не мог разглядеть её лица.
- Ты что это, чучело, Лианку отодрать решил? Да с тебя сдохнуть можно, – захохотал Лёшка, от которого не укрылось состояние друга. – Её папаша-бугор тебе таких кренделей вставит… женишок…
Самир молча влепил приятелю затрещину. Лицо его из смуглого сделалось пунцовым.
- Ну, чё ты, шуток не понимаешь, – примирительно пробубнил Лёшка, по опыту знавший, что Самира лучше не злить. – Ладно, проехали. Нам сюда.
Приятели свернули в глухой переулок.

- Стоп. Здесь Маринка живет, из училища, - Самир остановился перед невзрачным одноэтажным домиком. - Давай её вызовем! Говорят, она уже это… ну, в общем, может, повезёт…
Он подобрал с земли камешек и по касательной запустил в окно, так, чтобы не разбить стекло.
За занавеской что-то мелькнуло.
- Маринааа, - хриплым от волнения голосом позвал Самир.
- Чего тебе? – окно открылось, и из него выглянула девочка.
- Может, сходим, прогуляемся, а? Погода хорошая.
- Да ветер сегодня какой-то колючий, - девочка поежилась и запахнула вязаную кофту.
- А у тебя кто-нибудь из взрослых дома?
- Да, дома папа.
- Ну, ладно, выходи… прошу тебя.
Самир пару раз зажимал Маринку на заднем дворе школы, и ей это, видимо, нравилось. В серых Маринкиных глазах горел провокационный огонь, который не удавалось погасить даже самым суровым запретам. Самир не знал, как она к нему относится, но надежда на легкую победу у него была.
Маринка подумала. Потом торопливо проговорила:
- Хорошо, я сейчас.
- А у неё подружка есть? – поинтересовался Лёшка.
- Вызовет кого-нибудь, наверное. Тихо… Это она!
Входная дверь заскрипела. Самир шагнул было вперёд, но тут чья-то мускулистая рука, явно не Маринкина, схватила его за плечо. В то же время жёсткое колено нанесло короткий удар. Подросток упал на спину, с ужасом глядя на седовласого русского мужчину, стоявшего перед ним с охотничьим ружьём в руке.
- Слушай, ты, рыло, сын уборщицы, – произнес мужчина внушительно, – если будешь тут отираться и хоть на пушечный выстрел подойдешь к моей дочери, я тебя убью. Понял, сын шакала?
- Не трогайте моего отца! – завыл Самир.
- Какого отца? Нет у тебя отца, и не было. Может, я твой отец. Ты понял, говна кусок? – мужчина наступил ему на грудь и легонько надавил.
- Понял, дяденька, понял, – закивал Самир, смаргивая слёзу.
- Тогда пошел отсюда, пока цел. Маме привет, – мужчина гоготнул, двинул напоследок под рёбра и скрылся в доме.
Тогда только Лёшка рискнул выйти из-за угла дома, где он прятался, чтобы помочь другу встать с земли.
- Вот сссукин сын… При чем тут мама моя? – Самир грязной пятернёй размазывал слёзы по щекам. – Умер у меня папа. Умёр! Сам он сын шакала, кусок говна…
- А давай ему стёкла побьем, – предложил Лёшка.
- Давай!
Приятели набрали с земли камней и начали обстреливать дом новоявленного врага. Наконец, одно из стёкол издало жалобный звон и осыпалось градом мелких стекляшек. Тогда они бросились бежать со всей скоростью, на которую были способны.
- Я завтра к тебе в училище приду, с Игорьком, и мы его Маринку хором отымеем, - зло пообещал Лёшка, задыхаясь от бега.
- Круто! Будет знать… козёл…
Мордобойный переулок остался далеко позади.

- Ну что, пойдем мы теперь к той бабе? – спросил Самир. Ему было уже почти всё равно.
- Не знаю. Как хочешь.
Они прислонились к забору и закурили мятую «Стюардессу», стыренную Лёшкой у школьного сторожа из кармана пальто. Лёшка покрутил головой по сторонам и вдруг присвистнул:
- Стой-ка! Мы же перед её домом стоим.
- Ого! Значит, судьба?
- Ну, дык...
Лёшка толкнул ногой незапертую калитку, и приятели вошли во двор.
Тук-тук-тук! Два кулака решительно застучали в дверь.
- Кто там? – почти сразу же раздался женский голос.
- Нам Люду, – чужим голосом, откашлявшись, пробасил Лёшка.
Замок щелкнул, дверь открылась, и на пороге появилась женщина лет сорока.
- Заходите, – велела она, пропуская подростков в дом. Самир и Лёшка, подавляя нервный смех, ступили в темноту прихожей.
Дверь за ними захлопнулась.
Впереди, за занавеской, угадывался просвет, и они шагнули туда, в тесную, слабо освещенную комнату.
На кровати с металлическими шарами в изголовье спала старуха. Комната была до половины завалена отрезами материи и выкройками, на столе примостилась ручная швейная машинка «Зингер».
Подростки застыли в дверях, растерянно переглядываясь.
- Вперед, – Самир почувствовал, что его подталкивают в спину. – На кухню идите, чего застряли?
Приятели прошли на кухню. Самир по дороге споткнулся об алюминиевый таз, и тот загремел, как барабан. У подростка застучали зубы.
- Ты посиди здесь, – Люда ткнула пальцем в Лёшку. – А ты, – она повернулась к Самиру, который стоял, как истукан, больше всего на свете желая выбраться отсюда, - иди за мной.
Лёшка, облегченно вздохнув, опустился на ободранную табуретку.
- Эй! А деньги-то принесли? – спохватилась вдруг женщина.
Приятели закивали и стали суетливо рыться в карманах, выгребая на стол всю наличность, даже медяки.
- Тьфу ты, – женщина презрительно повела плечом. – Сколько раз себе говорила: мелюзгу на порог не пускать… Ладно, пёс с вами. Это можете оставить себе, – она отодвинула кучку мелочи.
- Ну, пошли.
Самир нерешительно двинулся следом за женщиной. Ему очень хотелось обернуться и перехватить Лёшкин подбадривающий взгляд, но он выдержал, так и не обернулся.

Люда привела его в ванную, совмещенную с уборной, и заперла дверь на крючок. Присев на краешек ванны, она задрала старый байковый халат, оголив полные ноги, и оттянула с живота резинку трусов.
Самир оторопело смотрел на чудовищные серые панталоны, закрывавшие ляжки женщины почти до колен, на кудрявый темный треугольник её промежности, и внезапно ему вспомнились Маринкины кружевные трусики, виденные всего лишь однажды. Он нервно сглотнул.
- Эй, да ты и вправду не знаешь, что нужно делать? – Люда фыркнула. – Ладно, я тебя научу. Поди сюда.
Она притянула его к себе, расстегнула на нем брюки и спустила их, вместе с трусами, до колен. Затем встала, повернулась к подростку мощным задом, поставила ногу на краешек унитаза и задрала подол. Самир придвинулся к женщине вплотную, чувствуя её прохладную кожу. От её тела пахло кальмарами. Его замутило. Люда на ощупь отыскала его член, помяла в ладони и почему-то фыркнула, прежде чем направить его в нужно русло. Теперь подростку требовалась истинно мужская решительность.
Самир, зажмурившись и борясь с тошнотой, взял Люду за необъятные бедра и вошел в неё.
- Да уж, – говорила женщина, двигая задом, – с таким корешком тебя заклюют, голубь. Вот ведь мужик пошёл…
Она ещё что-то говорила, и это злило, хотелось вколотить слова женщины ей обратно в глотку. Он не чувствовал ничего, кроме пустоты в душе и отвращения к самому себе. Его тело словно существовало отдельно от хозяина, и возня с чужой потной женщиной в обшарпанной ванной словно не имела с ним ничего общего. Всё происходящее казалось муторным сном.
По счастью, как и все сны, этот сон тоже закончился.

Лёшки на кухне не было: он дезертировал. В другой раз Самир обязательно нашел бы его и задал жару, но сейчас ему хотелось спать, и не было желания разбираться с приятелем-предателем. Он пошел домой.
Никакой гордости, никакого душевного подъема подросток не испытывал. Как, впрочем, и благодарности к своей первой женщине. Самир шел по улице и думал о том, что теперь уж обязательно надо будет как-нибудь выманить Маринку вечером из дома, или напроситься к ней, когда отец будет на сутках. Теперь-то он знает, что ему делать. Маринка никуда от него не денется, такова её судьба.

В эту ночь ему приснилась Лиана в белых развевающихся одеждах, и он впервые сумел разглядеть её лицо. У неё были большие миндалевидные глаза и тонкий носик с горбинкой. Самир помогал ей сажать розы в маленьком садике, таскал воду в лейке, сидел рядом с ней на скамеечке перед розарием, и её пушистые волосы, пахнущие шампунем «Зеленое яблоко», ласково касались его щеки.

Санкт-Петербург

 

 

"Наша улица” №141 (8) август 2011

Валерий Михайлович Роньшин родился 19 июля 1958 года в городе Лиски Воронежской области. Окончил Петрозаводский государственный университет по специальности «история», и Литературный институт им. М. Горького по специальности «литературное творчество». Дебютировал как прозаик в журнале «Континент» (1991). Публиковался в журналах «Знамя», «Дружба народов», «Октябрь», «Нева», «Юность»; в детских журналах: «Трамвай», «Жили-были», «Костёр», «Куча Мала", «Кукумбер» и пр. Автор более 20 книг. Живет в Санкт-Петербурге. В "Нашей улице" публикуется с №126 (5) май 2010.

Валерий Роньшин

ПО ПУТИ В ШАМБАЛУ

рассказ

 

Петербург - прекрасный город... для прогулок. Но жить здесь нельзя. Здесь можно только умереть. Умирать сюда приезжают со всех концов света.
Но это так, к слову...
Я же приехал в Питер не жить и не умирать. Мне всего лишь хотелось посмотреть на памятник собаке Павлова.
Было лето. Светило солнце.
Я вышел из Московского вокзала на Невский.
И решил позвонить своей бывшей жене. Она вышла замуж за питерского миллионера.
Трубку взял миллионер.
- Здравствуйте, - сказал я.
- Кати нет, - ответил он.
- Я слушаю, - сказала Катя.
- Поехали автостопом до Шамбалы, - предложил я.
- Мы с мужем сейчас улетаем на Канары. Зачем мне твоя Шамбала?
- Даже если ты побываешь на Канарах, - сказал я, - ты всё равно там не будешь.
- Не злись, - спокойно ответила Катя. - Я ведь, в сущности, тебе ни к чему. Тебе вообще женщина не нужна. Тебе надо существо, похожее на женщину.
- Ладно, девчонки, - снова возник в трубке миллионер, - хватит трепаться.
Связь оборвалась. Я пошёл искать собаку Павлова.
По дороге я зашёл в летнюю кафешку на Лиговке. Сел за столик под тентом, заказал кофе. Напротив меня сидела маленькая девочка. Она ела мороженое. Вскоре к нам подсел старик.
- Один мой хороший знакомый, - принялся рассказывать старик, - страдал очень редкими заболеваниями. Из-за одной болезни ему нельзя было есть много - умрёшь, а из-за другой - мало, тоже умрёшь. Сейчас он на Смоленском кладбище.
- А у меня была жена, - вспомнил я Катю.
- Тоже на Смоленском? - сочувственно покачал головой старик.
- Пока ещё нет, - сказал я.
- Вы только представьте себе, - с возмущением сказала официантка, принеся мой кофе, - подходит ко мне вчера на Невском какой-то тип и говорит: давай потрахаемся. Я чуть не упала от такого предложения.
- Вы споткнулись? - поинтересовалась девочка.
- Как же после этого жить?! - продолжала официантка, обращаясь почему-то исключительно ко мне. - Жить-то как?!
- Не знаю, - пожал я плечами.
- Я знаю, - сказала девочка. - Живите, как слоны в Индии. Только палкой об рельс ударят, они бросают брёвна и бегут обедать.
- А я во время войны был боевым генералом, - приосанившись, объявил старик.
- Генералом? - повторил я.
- Да! Боевым!
- Всю жизнь мечтал познакомиться с боевым генералом.
- Считайте, что ваша мечта осуществилась.
- Это ж с какого вы года будете? - заинтересовалась официантка, присаживаясь на свободный стул.
- Да я и сам уж не помню. Вроде бы с девятисотого.
- У меня прапрабабушка была с девятисотого, - вспомнил я.
- Вот видите, - сказал старик, - я мог бы быть вашей прапрабабушкой.
Официантка вновь посмотрела на меня.
- А у вас жена есть? - с обезоруживающей прямотой спросила она.
- Да, есть, - кивнул я.
- А где она работает? - продолжала выспрашивать официантка.
- В порту, - ответил я. - Грузчиком.
Официантка засмеялась. У неё громко щелкнула челюсть.
- Простите, - смутилась она. - Вам, наверное, это противно.
- Что? - спросил я.
- А у моей мамы глаза разного цвета, - вдруг заявила девочка. - Но я её за это не осуждаю. Она же дура.
- Как это?! - поразилась официантка.
- Да так. Не знает, что такое: «зимой и летом - одним цветом».
- Я тоже не знаю, - признался я.
- Значит, и вы дурак, - сделала вывод девочка.
- А ведь вы не женаты, - прищурилась официантка.
- Не женат, - согласился я.
- Ну так женитесь на мне. У меня двое прелестных ребятишек.
- Спасибо, - поблагодарил я.
- Зря отказываетесь, - сказала официантка. - Истинный мудрец не брезгует ничем.
Я промолчал.
- Женитесь тогда на моей маме, - сказала девочка. - Конечно, у неё некрасивые ноги, но зато прекрасная душа.
- Мне не нужна женщина, - объяснил я девочке и опять вспомнил Катю. - Мне надо существо, похожее на женщину.
- Тяжелый случай, - вздохнул старик. - Вот что значит среда создаёт человека.
- А почему не пятница?! - спросила девочка.
Старик снова вздохнул. Тяжелее прежнего.
- Знаю, что придётся умирать, - глухо произнес он. - А умирать не хочется.
- Ой! - всполошилась девочка, выскакивая из-за стола. - Мне пора! Пора! Я уезжаю в Зурбаган!..
- И надолго? - спросил я.
- Ну-у... - прикинула девочка, - по земным меркам нет. Что же касается небесных... В общем, обо мне можете не беспокоиться.
И, выскочив из-под тента кафе, она исчезла. Растворилась под дождём.
Старый генерал мирно посапывал, как ребёнок, прижав к морщинистой щеке ладошку.
В этот момент появилась молодая женщина с разноцветными глазами.
- Вы случайно не видели здесь маленькую девочку? - спросила она.
- Маленькая девочка уехала в Зурбаган, - ответил я.
- А в прошлую пятницу она улетала в Шамбалу, - сказала молодая женщина и села рядом со мной.
- Вы не подскажете, где находится собака Павлова? - в свою очередь спросил я.
- Знать, близка судьба твоя, - усмехнулась молодая женщина, - ведь собака эта – я... - Она закурила. - Вы мне, конечно, не верите.
- Конечно, верю, - сказал я.
Дождь перестал. По небу плыли облака.
- Это души умерших людей, - объяснила молодая женщина.
К нам вприпрыжку приближалась девочка. Она что есть силы размахивала руками.
- Я лечу! - кричала девочка. - Я птица! Я должна всё время махать крыльями! Иначе я упаду и разобьюсь!
- Пора, пожалуй, и мне лететь, - сказал я, ни к кому конкретно не обращаясь.
- И куда? - спросила официантка. - Если не секрет.
- Какой там секрет. В Шамбалу.
- А-а, - наморщила нос девочка. - Была я там в прошлую пятницу… Хотите провожу вас до Пулково, - предложила она. - Уж мне ли не знать, что такое одной-одинёшенькой бродить по шумным и неуютным аэровокзалам.
- Не надо, - отказался я. - Пострадать хочется.
- Тогда идите, - сказала девочка. - Идите и ни в коем случае не оборачивайтесь. А то умрёте.
И я пошёл. Не оборачиваясь.
А позади остались три женщины. Мал мала меньше. И ещё собака Павлова, которую я так и не нашёл. Они молча смотрели мне вслед. Я чувствовал их взгляды. В особенности взгляд собаки Павлова.

 

 

Санкт-Петербург

 

 

“Наша улица” №141 (8) август 2011

Анатолий Иванович Сидорченко родился 11 сентября 1940 года в Щербиновке (Дзержинске) Донецкой области. Окончил философский факультет Ленинградского университета. Кандидат философских наук. Исследователь плагиата "Тихого Дона". Первым научно доказал, что Михаил Шолохов был неграмотным аферистом, не участвовавшим ни в одной операции по изготовлению плагиата, кроме курьерских обязянностей по перевозке рукописей с Дона в Москву. Именем Михаила Шолохова, как клеймом, авторизовали исковерканный семейством Громославских роман Федора Крюкова "Тихий Дон".

 

Анатолий Сидорченко

СТАНИЦА ВЕШЕНСКАЯ – УБЕЖИЩЕ НЕПИСАТЕЛЯ ШОЛОХОВА

эссе

 

Станица Вешенская, 15 марта 1999 года - "утро туманное, утро седое..." Под моросящим дождем опускаюсь на колени у розово-мраморного надгробия Громославского, бывшего с 1908 по 1915 атаманом станицы Букановской, Усть-Медведицкого округа (здесь "семейный склеп ' плагиаторского семейства) - мне надо точно знать, когда ушел из жизни этот незаурядный правитель-хищник, легендарный хапуга и "крестный отец" "Тихого Дона" и "Поднятой целины"... Мокрых брюк не чувствую, перчаткой тщательно протираю написанное, читаю: Громославский Петр Яковлевич, 12 июня 1870 - 15 марта 1939. Это ж надо! - ровно 60 лет назад не стало этого необыкновенного хитреца, ровесника Ленина и писателя Крюкова. Великий обманщик человечества не дожил почти три месяца до своего 69-летия. Никогда не расскажет мне всей правды атаман - даже частичной, великий организатор-комбинатор "творческой деятельности Шолохова"! Я его мысленно успокаиваю своим монологам: лежи здесь спокойно, атаман! - и без тебя я все главное знаю: гениальные молчальники выбились в начальники сытой жизни! Да только и проболтались они во многом, атаман. Особенно зятек проговорился, а как врал! - будто сивый мерин ржал... По его вранью можно ставить кинокомедию: "Кино, Махно, война и немцы". Много чуши зятек нагородил своей брехливостью про прототипов. С Харлампием Ермаковым афера ваша не прошла у него. А над Плоткиным, "прототипом Давыдова", хохотала вся Казанская станица - говорят ему казаки: Або Аронович, да посмотри на себя в зеркало - ты же натуральный иудей, при таком "Давыдове" все с колхоза разбегутся! - Посадили этого Або за стол, выпили хорошенько, а он и признался: "Прибыл я на Дон в числе 25-тысячников, разорил крестьянское хозяйство, довел казаков до голода, меня чуть было не расстреляли... А через некоторое время вызвали в райком и сказали: партия решила назначить вас прототипом Давыдова к шолоховской "Поднятой целине"... Невестка ваша, жена сына Ивана, поведала по телефону, как вы, Петр Яковлевич, руководили перепиской крюковских текстов: ей сказали - ах, до чего же красивый почерк у гениального Шолохова и его жены Марии, а невестка в ответ: так у нас у всех почерк красивый, свекор всех нас обучил хорошей каллиграфии - собирал по вечерам всех на общее заседание, раздавал разные листочки и приговаривал, переписывайте, дети мои, все аккуратненько, вырабатывайте хороший ясный почерк, он всем вам пригодится для сладкой жизни! - и таких занятий у нас было много.
И вы, атаман, малость выдали своего бездарного зятя: изготовленные под вашим руководством примитивные фельетоны, публикуемые в 1923 году в Москве, посоветовали подписывать псевдонимом "Шолох" по чуть измененной аналогии со своим псевдонимом "Славский"; разница лишь в том, что в фамилии "Шолохов" вы "откусили" две буквы сзади, а в фамилии "Громославский" - пять букв спереди. В обоих случаях у вас один и тот же метод придумывания псевдонимов: "откусывание" каких-либо букв от настоящей фамилии! В общем, атаман, вы с самого начала поставили невыполнимую задачу, когда порешили из безграмотного балбеса делать писателя - нельзя черного кобеля вымыть до бела! Не поможет вам ни товарищ Сталин, ни товарищ Хрущев, ни Нобелевская премия... На всякого мудреца в России довольно простоты! Спите спокойно, не ворочайтесь! А я своим разоблачением постараюсь облегчить вашу грешную душу. И души детей да зятя...
'На огромной усадьбе Шолоховых в 1949 году построили двухэтажный дворец а Lа (наподобие) "Марли" для Екатерины Великой в Петергофе. За дворцом - последний приют "барина и барыни", "лже-классик" "придавлен" огромной гранитной валун-болванной с единственным словом "Шолохов". У его жены три слова на черно-мраморном надгробии "Мария Петровна Шолохова". На могилах этих жуликов нет никаких цифр с "тире" посредине, это еще одно доказательство их литературно-уголовного преступления - "доказательство от умолчания". Ведь если поставить их подлинные даты рождения - 1898 и 1904 - обыватель может кое о чем задуматься, потом кое о чем догадаться, а догадавшись - уходя может и плюнуть на могилы нечистивых. Обыватель вытаращит глаза, они у него полезут на лоб в поисках мозгов, и он будет думать: почему это 20-летний деревенский парень, иногородний, неказак вдруг женился на 26-летней казачке?! Ведь казаки спесивы, презирают "вонючую Русь", считают, что лучше выдать казачку за черкеса, чем за презренного русского мужика. Семену Буденному, как только он, иногородний, вздумал "клеиться" к казачке, два ее брата устроили мордобой - и он тут же "отвалил". Если говорить на тюремном жаргоне, породниться казаку через дочь с иногородним считается "западло", то есть - самым скверным делом на земле, делом загрязнения героической казачьей расы... А тут на тебе: "западло" в самой отвратительной форме - мужик берет бывшую атаманскую дочку-перестарку! Что заставило его - и что заставило ее?! "А ларчик просто открывался!": женитьба "двух легендарных М" (Михаил Шолохов и Мария Громославская) - главный источник появления и фельетонов, и "Донских рассказав", и "Тихого Дона", и "Поднятой целины", и "Судьбы человека" и той всей халтурной муры-макулатуры под названием "Наука ненависти" и "Они сражались за Родину", в которых паразиты-плагиаторы "сражались" за свое воровское благополучие - и только! Без женитьбы на Марии Громославской в Вешках не было бы никакого писателя! Этот "литературный гнилой продукт'' арифметически возник так: безграмотный молодой болван, плюс Громославские с архивом писателя Крюкова, плюс "железнопоточный негодяй" Серафимович, земляк Громославского-атамана, плюс Сталин, плюс Советская власть без элетрофикации, плюс член РСДРПб с 1903 г. Евгения Френкель-Левицкая да, плюс еще другая дама троцкистка Анна Грудская, равняется "писатель Шолохов"... Вот почему нет никаких дат на могилах моих подследственных "двух М". Кому-то очень не хочется, чтобы буря правды вокруг "Тихого Дона" развеяла в прах соломенную легенду о "писателе-шалопае, нечаянно пригретом славой", кому-то желательно, чтобы "Тихий Дон" непременно стал "Тишайшим"... Но сие от них не зависит!..
17 марта, в среду, день солнечный, ветренный... Направляемся во дворец музея-усадьбы, таковым шолоховский "Марли" стал после смерти "барыни". Говорят, по желанию "господ" там работал лифт и было устроено два туалета. Меня и мою жену интересует совсем другое. Обращаем внимание, что в музее ни одного посетителя: приезжих нет, а аборигены местные хорошо знают, что "роман украден" - и сюда не заявляются. Говорю сотруднице музея: "На вас у нас денег уже не осталось, последние истратили на билеты до Луганска; но мы расплатимся бартером: ответим на любые вопросы о Солженицыне, Сахарове, Высоцком, Окуджаве, Галиче… Дальше обычное: "лапти" на ноги, чтобы не повредить драгоценный паркет, и слушанье примитивных сообщений, не имеющих никакого отношения к "творчеству великого писателя": вот был он депутатом, людям помогал, с его помощью построили "шолоховское шоссе", мост через Дон, еще он ходатайствовал о том-то и том-то, питался простой пищей, носил скромную одежду, на пианино раньше играл - да перестал после контузии на фронте (а он никогда не играл! а Сталин его берег - держал подальше от фронта, хотелось вождю получить роман о страшной войне, где в роли Суворова-Кутузова "нас в бой ведет товарищ Сталин!"); слушаем еще "утку" про уток: как-то охотились супруги Шолоховы вместе, летят утки в небесах, а жена просит - подстрели для меня уточку, а я суп прикажу сварить, Шолох поднял ружье ("если женщина просит"), а потом опустил - выдал правильную мудрую мысль: посмотри, Маш, летят двое, наверное, тоже супруги, как же я могу их разлучить... Маша рассердилась: неужели нельзя сразу угрохать двух уток, чтоб никто не страдал от одиночества! надулась жена, очень была недовольна, недели три с "классиком" не разговаривала - не могла взять в толк, как можно заядлому охотнику проявлять какой-то гнилой гуманизм, когда в небе "летят вутки"; в семье Шолоховых почти как в семье Ульяновых по вечерам занимались "читкой и разъяснением": все рассаживались вокруг Михаила Александровича и слушали, как он читает свои новые произведения (Твардовский же рассказывал Солженицыну, как М. А. признался одному местному жителю, что он давно - лет 40! - не только ничего не пишет, но и не читает... Я же сделал открытие, что он вообще никогда ничего не писал и не читал: под чтением я имею в виду не журнал "Мурзилку", а литературную классику); еще забавляли нас россказнями о том, как Шолохову трудно жилось, как его чуть было не репрессировали и как сильно-самозабвенно его любили простые и непростые люди, как он был перегружен перепиской с ними. Нам говорили чушь для детсада годную. Переписку со Сталиным... она же гласности не имела!
Тут я не выдержал: "Люся, а у меня есть хороший товарищ, профессор Николаев, который после XXII съезда написал Шолохову почти на 40 страниц с вопросами жгучими про то, как партия допустила репрессии честнейших коммунистов, а секретарь Соколов ответил ему, что Шолохов слишком занят... И еще Симонов, потом Твардовский просили АГИТПРОП ЦК убрать Шолохова из редакции "Нового мира", поскольку он хронический тунеядец и никогда не принимал никакого участия в работе журнала!, и просили они еще партийно-финансовые власти списать с журнала 50 тысяч рублей, которые Шолохов 20 лет назад выдурил у издателей журнала под роман "Они сражались за Родшну", а романа, как выяснилось, никогда не будет... А сам роман - эпистоляр для туалета! А что фильм сделали, так это ж заслуга актеров..."
Наша Люся, очаровательная и юная, растерялась от такой точной информации. Потом стала рассказывать, что Шолохов был очень больным человеком, не курил, только спал или ел...
- Да, говорю, мы знаем, что он очень болел, а после того как Солженицын опубликовал на Западе "Стремя "Тихого Дона", он отреагировал душевным потрясением и получил инсульт, от которого так и не оправился до конца жизни. От него стали прятать ножи, вилки и ружье: очень боялись, чтоб чего с собой не сотворил... Еще писатель Виктор Астафьев добавил масла в огонь: после выхода "Стремени" заявил, что самым счастливым для него будет день, когда умрет Шолохов. Кстати, расскажите нам отчего умер' писатель?
Люда рассказала, что он мучительно умирал от неоперабельного рака горла с метастазами на языке. Чтобы как-то облегчить ситуацию, спросил: наверное, в этом году будете отмечать 100-летие Марии Петровны, она ведь этого заслуживает: была на протяжении всей жизни бессменным главой секретариата своего мужа?
Наша очаровашка-незнашка тут же "разъяснила", что М. П. родилась в 1903 году.
Мы не возражаем - все понимаем, молчим, потому что знаем: у Громославских в 1903 году родилась дочь Лидия, в 1906 - дочь Полина, в 1900 - сын Иван. Если учесть, что Мария окончила Епархальное училище в Усть-Медведицкой, то ей остается появиться на свет только в 1898-1899 годах, поскольку окончить училище можно только в 17-18 лет, а после 1917 года Советы ликвидировали подобные учебные заведения на основании фанатичной ненависти к религии и Закона об отделении церкви от государства. Дата рождения жены Шолохова засекречена так, будто женщина была шпионкой в пользу нескольких разведок. Дата смерти - тоже. Жители станицы мне сказали, что жена пережила писателя на четыре года и умерла в 1988 году. В книге Евгения Громова "Сталин. Власть и искусство", Москва, 1998, - Мария Шолохова на четыре года 'позже родилась" и на четыре года "позже умерла": 1902-1992. Спасибо хотя бы за то, что фальсификаторы не уменьшили ей общую протяженность жизни - 90 лет... прожила казачка не с писателем, а с рыбаком, неказаком, хроническим алкоголиком, необыкновенным пустобрехом, охотником на лис, волков, уток и дудаков в окружении дураков, считающих его писателем.
Спросили Люду еще о том, когда впервые Шолохов сделал подхалимную вставку о Сталине - чуть ли не главном полководце красных. Она - ни бельмеса, ушла консультироваться к сыну "писателя" - Михаилу Михайловичу Шолохову, полковнику-пенсионеру МВД, 1935 г. р. Здесь он числится сотрудником по технико-геодезической части, а на самом деле "сидит в засаде" и отслеживает разоблачителей "творчества бати", очень переживает посмертное крушение его карьеры. Недавно баллотировался в нардепы от станицы Каменской, да провалился с треском. Зачем ему это нужно - сидел бы тихо и не рыпался, ведь знает отлично: батя не был писателем, а работал исключительно по уголовной части... Заметно взволнованная вышла из его кабинета наша Люда, очаровашка-ничего-незнашка, записала наш адрес, прощебетала про то, что на все вопросы... "а еще сказала тихо: напишу вам письмецо, а мы глянули в девичье лицо" и поблагодарили горячо за экскурсию. Посоветовала она нам обязательно посетить шолоховский музей-заповедник.
Туда я пошел один, все меня бросили: всем надоел музейный балагано-маскарад с примитивным культом фальшивого идола. На главной площади Вешек памятник Ленину, "шпынь непотребный" ручкой указывает на административное здание, смотрю туда и вижу: на здании только казачий флаг, а гнездышко для флага России пусто, не любят тут демократическую Россию, поскольку новая власть не мешает разоблачать матерого уголовника от литературы, выродка Совдепии.
В музее-заповеднике заместитель директора по науке, Людмила Петровна, меня сразу огорошила - говорит: Шолохов с 1919 года работал над "Тихим Доном", т. е. еще до наступления половой зрелости передавал бумаге сложнейшие любовные переживания. Я же посмеялся над уже не молодой Л. П., рассказал "как было дело" и посоветовал переквалифицироваться: музейной шолохо-бутафории для лохов скоро конец, будет музей Федора Крюкова и плагиаторской шайки Громославских. Она не возражала, подчеркнула, что от первого брака у Громославского было два сына - Виктор и Василий; один сын погиб в Гражданскую войну (по словам Марии Петровны, ее брат родной покончил самоубийством, испугавшись зверской расправы в подвале ЧК, был он псаломщиком - об этом я уже знал из прочитанных книг), а второй имел филологическое образование (успел при царизме выучиться в Петербурге) и оказал помощь Громославскому-отцу в плагиате; она посоветовала читать книгу Николая Федя о Шолохове "Парадокс гения", сообщила, что Марат Мезенцев (1938-1994) перед
смертью вроде отрекся от своей книги "Судьба романов" и сошел с ума, посетовала на то, что поэт Евтушенко разговор о Шолохове считает "фехтованием с навозной кучей", и попросила меня написать названия своих книг, указать "кто я такой и откуда".
Я в свою очередь повысил знания Людмилы Петровны: посоветовал хорошенько почитать книгу Льва Ефимовича Колодного "Кто написал ( "Тихий Дон" - там при желании можно и вопреки желанию автора найти много разоблачительного в отношении плагиата-кражи романа у Крюкова. Особенно интересна в этом отношении стр. 157, где мать "Мини" жалуется летом 1930 года приехавшей в гости Френкель-Левицкой (та очень постаралась в "деле сотворения писателя") на то, что единственный сынок остался безграмотным - ему бы надо ехать в Москву и набираться ума у образованных людей. А в это время "безграмотный Миня" уже числился автором фельетонов, "Донских рассказов" и двух первых томов знаменитого романа. Анастасию Даниловну никто не посвятил в работу плагиаторского штаба Громославских и примкнувшего к ним Шолохова, и она не могла знать, что для Мини как раз очень опасны образованные и умные люди... Заверил я замдиректора по науке, что обязательно прочту Федя "Парадокс гения" - признался, что активно "занимаюсь фехтованием с навозной кучей", поскольку беру пример с великого русского рыцаря адвокатуры Плевако, умевшего отслеживать много полезного у своих оппонентов...
За день до этого мы ездили на хутор Кружилинский и остановились на повороте к нему от шоссе - у памятника "Казакам. Тихий Дон" скульптора Можаева. Надпись на огромном камне, рядом на высоком бугре памятник казаку-всаднику при полной боевой амуниции. Местные жители говорят просто: памятник Григорию Мелехову. Поклялся там Григорию вернуть ему Имя его подлинного творца-Автора. С этой же целью перед отъездом из станицы Вешенской Шолоховского района (здесь настоящий культ "антинародного незаслуженного артиста": Шолоховское шоссе, педучилище им. Шолохова, каждый год праздник "шолоховской весны" - приходится на последнюю неделю мая после его дня рождения - 24 мая), спустился к Дону, где в бронзе воплощено начало флирта главных героев "ТД" - с достоинством идет босая Аксинья с полными ведрами на коромысле: "Чертяка бешеный! Чуток конем не стоптал! Вот погоди, я скажу отцу, как ты ездишь". Григорий на вздыбленном коне, чуть улыбнувшись: "Но-но, соседка, не ругайся. Проводишь мужа в лагеря, может, и я в хозяйстве сгожусь". А рядом с великолепным памятником - огромный белый плакат с невыразительными и незапоминающимися словами Шолохова о сыновьей любви к Родине. Такой же верноподданический примитив, как: "Мы пишем только по велению своего сердца, а наши сердца, принадлежат партии". Его слова как бы лишний раз подчеркивают, что этот самозванец не может ничего придумать такого, что воистину достойно героев не им созданного романа. Им сказал на берегу Дона: "Все русские писатели чем-то всегда похожи на своих героев. И только один-единственный автор ничем не похож на вас. Дорогая Аксинья, Григорий Пантелеевич! Клянусь трудов и жизни не жалея, вернуть вам имя Вашего Творца!" Покидал я Вешки с чувством солдата, расписавшегося на развалинах "Рейхстага в логове врага". Полная победа над чудовищем-плагиатом - свершилась!
И действительно - бросим взгляд на всю историю русской литературы. Никто из авторов произведений этой литературы не вызывает никаких подозрений в плагиате, хотя заимствований из зарубежных литератур в нашей литературе достаточно. Потому что плагиат - это не заимствование, а воровство, похищение - от латинского глагола plagio - похищаю.
Мы не знаем автора "Слово о полку Игореве". Но не сомневаемся, что Нестор - автор древней рукописи, Ломоносов и Державин - авторы своих од, Фонвизин - автор комедии "Недоросль", Грибоедов - драмы "Горе от ума", Пушкин - поэмы "Евгений Онегин", Гоголь - "Мертвых душ", Лермонтов - "Героя нашего времени", Некрасов - "Кому на Руси жить хорошо", другой Некрасов Виктор - автор "Окопов Сталинграда", Достоевский - "Братьев Карамазовых", Тургенев - "Отцов и детей", один Толстой Алексей Константинович - "Князя Серебрянного", другой Толстой Лев Николаевич - "Войны и мира", третий Толстой Алексей Николаевич -"Хождений по мукам", Крылов - многочисленных- басен, сюжеты многих из них заимствованы из античной литературы, Блок - "Стихов о прекрасной даме", Островский - автор "Грозы", Чехов - "Трех сестер", Есенин - "Пугачева", Чаплыгин - "Разина Степана", Злобин - "Степана Разина", Окуджава - "Песенки о Моцарте", Высоцкий - "Охоты на волков", Галич - "Матросской тишины", Солженицын - автор "Архипелага ГУЛага", Солоухин - "При свете дня", Иван Барков - "Луки Мудищева", Ерофеев — "Москва-Петушки"... И только один-единственный Шолохов ничем не похож на автора эпопеи "Тихий Дон"! А почему? Потому, что он не только никогда ее не писал, но он ее никак и не мог написать! И не случайно поэтому в русской литературе есть автор, который не только очень похож на автора "Тихого Дона", но и еще на САМОМ ДЕЛЕ НАПИСАЛ ЭТОТ РОМАН. Его зовут Федор Дмитриевич Крюков, его авторство не надо доказывать искусственно сконструированным "архивом", поскольку все его огромное творчество есть предтеча "Тихого Дона". И он - жемчужина русской словесности!

Анатолий Иванович Сидорченко родился 11 сентября 1940 года в Щербиновке (Дзержинске) Донецкой области. Окончил философский факультет Ленинградского университета. Кандидат философских наук. Исследователь плагиата "Тихого Дона". Первым научно доказал, что Михаил Шолохов был неграмотным аферистом, не участвовавшим ни в одной операции по изготовлению плагиата, кроме курьерских обязянностей по перевозке рукописей с Дона в Москву. Именем Михаила Шолохова, как клеймом, авторизовали исковерканный семейством Громославских роман Федора Крюкова "Тихий Дон".

 

 

 

 

 

 

 

 

 

Анатолий Сидорченко

ИНТЕРВЬЮ КОНСТАНТИНА СИМОНОВА ЖУРНАЛУ "ШПИГЕЛЬ" 1975 год

Суслов поручил Симонову защиту Шолохова от Александра Исаевича Солженицына

 

Константин Симонов стал невольно разоблачителем тиходонского преступления. Его как коммуниста втянули в «ТД»-преступление!
Если 1965 год считать моментом, когда августовский ветер-хулиган слегка разворошил соломенные крыши коммунистических крепостей плагиата «ТД», то 1974 надо считать уже этапом, когда «Бернамский лес пошёл» и разбойник-плагиатор Шолохов почувствовал наконец дыхание неминуемой литературной смерти. Он это подтвердил со всей очевидностью, когда ничего не смог сказать в ответ на выход в Париже «Стремени «Тихого Дона» автора «Д» и публикатора-комментатора Солженицына. Михаила Шолохова вскоре хватил удар, он впал в безумие, от него ножи, вилки и охотничьи ружья попрятали. Но главный идеолог страны, секретарь ЦК КПСС Михаил Суслов действовал хотя исподтишка, но энергично и вероломно. Он вызвал к себе Константина Михайловича Симонова - литератора талантливого, но верного сталинца, в послевоенное время стоявшего рядом с Александром Фадеевым, два периода возглавлявшего журнал «Новый мир». Как верному сыну партии, Суслов поручил Симонову защиту Шолохова от Александра Исаевича Солженицына. Симонов ненавидел Шолохова за антисемитизм и антикосмополитизм, ещё в сталинское время называл его «грубым хамом, у которого нечему учиться» (косвенно это равнялось утверждению: Шолох - плагиатор), но покорно согласился спасать преступника-коммуниста. Результат участия К. М. Симонова в защите тиходонского преступления был упомянут Солженицыным на пресс-конференции в Стокгольме 12 декабря 1974. Но нигде никем никогда не было сказано, где же опубликовано интервью нашего поэта-писателя в позорно-сатанинском деле. Я долго искал это свидетельство «моральной смерти» Симонова и наконец нашёл в западно-германском журнале (ФРГ) журнал «Шпигель» («Зеркало»), 1974, 2 декабря, № 49, с. 173.

«Такая книга отнюдь не сенсация»
Интервью журналу «Шпигель» советского писателя Константина Симонова.
В парижском издательстве «Имка-пресс» Александр Солженицын опубликовал исследование русского исследователя-литературоведа «Д», в котором поставлена цель доказать, что советский писатель Михаил Шолохов свой роман «Тихий Дон» написал не сам - не самостоятельно. В качестве настоящего создателя произведения, за которое Шолохов в 1965 получил Нобелевскую премию, назван погибший в гражданскую войну писатель, сын казачьего офицера, по имени Фёдор Дмитриевич Крюков. Шолохов публично никак не отреагировал на такое сенсационное сообщение. Советский прима-литератор - выдающийся романист и драматург, прославившийся своим произведением о сталинградской битве «Дни и ночи», в возрасте 59 лет - по поводу публикации Солженицына дал интервью в Москве корреспонденту журнала «Шпигель» Норберту Кушинке, назвав случившееся очередной аферой.

ШПИГЕЛЬ: Господин Симонов, Александр Солженицын и анонимный русский литературовед «Д» в книге «Стремя «Тихого Дона» утверждают, что Михаил Шолохов не создавал роман «Тихий Дон» самостоятельно, во всяком случае, не во всех частях.
СИМОНОВ: Такие упрёки делались Шолохову ещё в 20-е годы. Ничего правдивого в этом не было. Солженицын со своими анонимными помощниками только гальванизировал дохлятину этой лжи. Ему как писателю следовало бы знать, что ложь о таком романе, как «Тихий Дон», никогда не станет сенсацией, но он всё-таки эту ложь создал.
ШПИГЕЛЬ: Вам известна хорошо книга «Стремя «Тихого Дона»?
СИМОНОВ: Да. Я как раз был в Париже, когда она появилась в продаже. Книга Солженицына ущербная, неквалифицированная, ничего не доказывает.
ШПИГЕЛЬ: Какой интерес у него обвинять Шолохова в плагиате?
СИМОНОВ: Его ненависть ко всему советскому хорошо известна: она сильнее его разума. Он хочет доказать главное: такую книгу о Гражданской войне, как «Тихий Дон», не мог написать советский писатель, - да ещё и не казак, а «пришелец иногородний», такой, как Шолохов. «Тихий Дон» мог написать только белогвардеец и коренной казак по рождению и происхождению - такой писатель, как Фёдор Дмитриевич Крюков, или кто-то ему подобный, но не Шолохов!
ШПИГЕЛЬ: Нет ли у Вас предвзятости по отношению к писателю-казаку Федору Крюкову?!
СИМОНОВ: Нет-нет-нет! Я ничего не имею против Федора Дмитриевича Крюкова. Это был интересный писатель На рубеже ХIХ-ХХ столетий. Но писатель - второразрядный! Кто читал его произведения, тот знает и понимает, что он ни в коем случае не мог бы написать такое произведение, как роман «Тихий Дон»!..
ШПИГЕЛЬ: Но, может быть, нет дыма без огня: раз время от времени всплывает эта молва о том, что Михаил Шолохов не сам напасал «Тихий Дон» или хотя бы частично использовал труд другого автора - может, всё же в этом есть доля истины?..
СИМОНОВ: Такая творческая личность, как Михаил Шолохов, всегда имела завистников. Новая атака на него тоже базируется на ненависти и злоумышленно приурочена к текущему моменту: направлена на то, чтобы скандальной шумихой испортить юбилей (Михаилу Шолохову исполняется 70 лет 24 мая 1975, поясняет редакция «Шпигеля»).
ШПИГЕЛЬ: Есть ли у вас доказательства, что Шолохов - единственный автор «Тихого Дона»?
СИМОНОВ: Нет, юридических доказательств я не имею. Но до «Тихого Дона» в свои 20 лет Шолохов написал рассказы, некоторые из них очень сильные. У Шолохова совершенно очевидный путь литературного развития.
ШПИГЕЛЬ: Как Вы объясните, что третий и четвёртый тома «Тихого Дона» слабее, чем первый и второй?
СИМОНОВ: Так нельзя сказать. Мне больше всего нравятся первый и четвёртый тома. В конце концов, это дело вкуса.
ШПИГЕЛЬ: Говорят, у «Тихого Дона» нет ни рукописей, ни дневников, ни черновиков.
СИМОНОВ: Я считаю, что некорректно спрашивать писателя, где находятся и в каком состоянии пребывают его черновики к роману. Я никогда бы не позволил задавать такие вопросы Генриху Бёллю или Анне Зегерс.

Отмечу здесь кратко семь моментов, говорящих о том, что коммунист-литератор Симонов, защищая коммуниста-плагиатора Шолохова, сам стал преступником, занимающимся распространением заведомо ложных измышлений и покушением на человеческое достоинство, честь и интеллектуальную репутацию настоящего великого писателя, настоящего лауреата Нобелевской премии - Александра Исаевича Солженицына.
1. «Как раз в Париже» Симонов в этот период «не был!»: книгу «Стремя «ТД» доставили тут же после её появления самолётом компетентные органы, которые под руководством Виктора Чебрикова и Филиппа Бобкова «пасли телёнка-Солженицына» с 1967. В своей книге Бобков скрыл это.
2. Симонов подчёркивает, что Крюков - писатель второразрядный именно потому, что этот писатель не только перворазрядный, но и великий создатель «Тихого Дона»! Настоящий «Гомер» казачества!.
3. С этой же целью Симонов скрывает от наивного Запада, что Советская власть, главная воровка романа «ТД», с 1920 предала Крюкова «литературной смерти»: сначала как яростного врага ленинской революции 1917, а с 1928 - и как Автора «Тихого Дона». Впервые его некоторые произведения опубликовали мизерным «хитрым коммунистическим тиражом» только через 70 лет после смерти: в Москве-1990, 1993, в Краснодаре - 1991, но патологически боятся печатать ПСС Крюкова: там «течёт «Тихий Дон»!.. Так что фраза Симонова «кто читал Крюкова, тот знает и понимает, что Крюков не мог создать «ТД»., есть лишь доказательство «жизни по лжи» Симонова, который фактически осуществил писательское самоубийство!
4. Совершенно естественно, что Симонов обвинил Солженицына в безумии в тех же словах, в которых и сам Шолохов обвинил Солженицына в письме к съезду писателей в 1967. Да, нам хорошо известна «ненависть Солженицына к советскому строю», но хорошо известны не только разум его, но и поистине гениальное мужество в борьбе с преступно-кровавым советским строем! За что и воспылал к нему ненавистью коммунист Симонов!
5. Говорить о зависти к плагиатору Шолохову - это значит: повторять ту обман-жвачку, которую выдумал преступник Шолохов. Почему-то таланту Симонова никто не завидует, кто-то ценит его, кто-то видит недостатки в его творчестве, но никто не подвергает сомнению, что Симонов - поэт и писатель...
6. Симонов сглаживает углы: как раз у Шолохова нет не только «совершенно очевидного пути литературного развития», но и нет вообще никакой биографии - ни человеческой, ни творческой, о нём есть только официальная ложь! Настоящую биографию кошмарного преступника Михаила Шолохова удалось подготовить моим предшественникам и только мне - раскрыть её полностью.
7. Спасибо Константину Михайловичу Симонову только за то, что он со всей очевидностью подтвердил: никаких черновиков у Михаила Александровича Шолохова никогда не было и нет! Путать криминал-животное по имени «Шолохов» с писателями Генрихом Бёллем и Анной Зегерс не следует «даже после литры выпитой», поскольку те хорошо известны как настоящие писатели и своими произведениями, и своей писательской средой, и своим писательским имиджем - и всем тем, что начисто у Шолохова отсутствует.

В прошлом году был отмечен своеобразный юбилей — пятнадцать лет назад в России началась открытая дискуссия о том, кто же все-таки написал одно из самых значительных произведений русской литературы ХХ века — роман «Тихий Дон». Опубликовано множество статей, десятки книг, но согласие пока так и не достигнуто.

У современного читателя, подготовленного к анализу сложных и запутанных проблем, но не знакомого со всем многообразием фактов и доводов, возникают два основных вопроса. Первый: существует ли сама проблема авторства, не «высосана ли она из пальца» (нашли же там какие-то рукописи Шолохова?!). Второй вопрос вытекает из положительного ответа на первый: если действительно есть основания сомневаться в авторстве Михаила Шолохова, то существуют ли способы достаточно строго доказать факт плагиата? Или сама проблема обречена быть похороненной навсегда в туманных далях прошлого?

Почему же возник в свое время (в 1928 г., сразу после начала публикации «Тихого Дона») вопрос о плагиате? Назовем главные соображения.

1. Неправдоподобно юный возраст Шолохова — немногим более 20 лет — для того, чтобы написать эпическое художественное полотно, охватывающее разные слои общества, разные области России, времена мира и войны, фронт и тыл, революцию и восстание казачества… При этом с летописной точностью воспроизвести череду событий, современником которых он был в младенческом возрасте. Никаких свидетельств о его работе с историческими архивами, не было и нет. Чьи материалы, собранные по горячим следам событий, чьи рукописи использовал Шолохов? Ведь невозможно в столь нежном возрасте не только осуществить подобный труд, но даже просто задумать его.

2. Невероятная скорость письма. Начав работу в ноябре 1926 г., Шолохов к январю 1929 г. (т. е. фактически за два года) успел опубликовать в журнале «Октябрь» или сдал в редакцию шесть частей исторической эпопеи, охватившей время с 1912 по 1919 год. Никогда позже такой производительности Шолохов даже отдаленно не показывал. И демонстрация в наши дни шолоховедами его беловых рукописей ничего не доказывает, потому что за два-три года переписать набело чужую рукопись или соединить чужие заготовки можно, но написать самостоятельно, создать? История литературы таких примеров творческой скорописи не знает. (И опять же, где подготовительные материалы к роману? Если не было чужой рукописи, кто работал в библиотеках, архивах, где записи рассказов фронтовиков, переписка и проч.?)

3. При внимательном чтении романа обнаруживаются многочисленные неувязки, противоречия и вообще чужеродные куски текста, которые говорят о полном непонимании Шолоховым событий и фактов, описанных (якобы им же самим) в «Тихом Доне», и вызывают законный вопрос: как такое вообще могло быть написано? Тем более что на соседних страницах мы обнаруживаем уникальные и достоверные сведения о тех же самых событиях. Разве что-нибудь подобное могло бы иметь место, если бы Шолохов был единственным автором романа?

4. И все-таки важнейшим основанием для сомнений в авторстве Шолохова была идейная направленность «Тихого Дона». Роман стоял совершенно особо в ряду произведений советских писателей. Вместо классовой «идеи» и властвовавших тогда представлений о «пролетариате» и его диктатуре читатель встречал в романе положительное описание «старой» жизни и, что для того времени (1928‑й — год шахтинского процесса!) совершенно неправдоподобно, рассказ о героической, беспощадной борьбе казаков во время гражданской войны против большевистской власти. Как мог молодой, да еще пролетарский (!) писатель, написать такую контрреволюционную книгу? (И — с какой стати? Зачем ему, пролетарскому писателю, делать литературную карьеру на контрреволюции?)

Все это вовсе не преувеличение современных досужих исследователей. Вот мнения ведущих деятелей советской культуры, высказанные о «Тихом Доне» на заседании Комитета по Сталинским премиям в 1940 году. Оценки эти настолько выразительны и «крамольны», что трудно найти лучшее доказательство сомнений в авторстве Шолохова.

Идея присуждения Сталинской премии 4‑й книге шолоховского романа вызвала упорное сопротивление ряда членов Комитета. Например, Александр Фадеев, Генеральный секретарь Союза писателей, так оценивал созданный Шолоховым образ коммуниста: «Я могу высказать свое личное мнение… Если считать носителем советских идей Мишку Кошевого — так это абсолютный подлец…» — Владимир Немирович-Данченко:«Почему вы называете Мишука подлецом? Потому, что он слишком прямолинеен?» — Фадеев: «Не потому, что он прямолинеен, а потому, что у него за душой нет того, что он отстаивает».

Другой пример — мнение кинорежиссера Александра Довженко: «Я прочитал книгу “Тихий Дон” с чувством глубокой внутренней неудовлетворенности… Я проверил свои впечатления в беседах с довольно большим количеством работников различных видов умственного труда, и от всех слышал одно и то же мнение. Суммируются впечатления таким образом: жил веками тихий Дон, жили казаки и казачки, ездили верхом, выпивали, пели… был какой-то сочный, пахучий, устоявшийся, теплый быт. Пришла революция, Советская власть, большевики — разорили тихий Дон, разогнали, натравили брата на брата, сына на отца, мужа на жену; довели до оскудения страну… заразили триппером, сифилисом, посеяли грязь, злобу… погнали сильных, с темпераментом людей в бандиты… И на этом дело кончилось».

Такое впечатление от прочтения романа возникло с самого момента его появления в конце 20‑х годов. Еще в 1931 г. в ростовском журнале «На подъеме» критик Н. Янчевский отмечал «антисоветский» дух «Тихого Дона»: «Мишка Кошевой называет Валета, этого единственного пролетария, хорьком, а Шолохов в своем романе пытается показать, подтвердить и доказать, что Валет действительно хорек, вонючий и злой хорек, который своим бытием портит землю».

Вспомним простую жизненную правду, к которой приходит в результате всех исканий Григорий Мелехов: «Жизнь оказалась усмешливой, мудро-простой… Надо биться с теми, кто хочет отнять жизнь, право на нее… Биться с ними! (С коммунистами!) Насмерть рвать у них из-под ног тучную донскую, казачьей кровью политую землю…» А вот, что говорит в романе офицер Евгений Листницкий о Ленине: «… жалкая попытка человека, выброшенного родиной из своих пределов, повлиять на ход истории… Истинно русский человек пройдет мимо этих [ленинских] истерических выкриков с презрением… Превращение войны народов в войну гражданскую… о, черт, как это все подло». Есаул Калмыков — про большевиков: «… банда гнусных подонков общества! Кто вами руководит! — немецкий главный штаб!.. Продали родину!.. Ваш этот Ленин не за тридцать немецких марок продал Россию?! Хапнул миллиончик — и скрылся… каторжанин!..» Задумайтесь, читатель, каково было читать в 1928 г., в эпоху «диктатуры пролетариата», что Ленин — немецкий шпион, изменник и каторжанин! Наконец, оценка самого большевистского переворота устами прапорщика Мельникова: «История не знает таких примеров, чтобы страной управляла разумно и на пользу народа кучка самозванцев и проходимцев… Россия очнется — и выкинет этих Отрепьевых!» И это не случайные осколки, попавшие в текст, а основной идейный стержень романа!

За гораздо менее резкие оценки большевистского переворота Михаила Булгакова попросту затравили. Шолохов же, в конце концов, сделался лауреатом Сталинской премии. И никакого чуда здесь нет: решение о его судьбе, безусловно, принималось на «самом верху», Сталиным. Он нуждался в литературных произведениях высокого уровня. Но непременным было условие, чтобы сам писатель оставался вполне подконтролен власти и прогнозируем. И Шолохов со своим романом, несомненно, переделанным и по возможности приспособленным (адаптированным) к идеологическим требованиям советского времени, представлял собой «полезную находку». После завершения романа в декабре 1939 г. надобность в нем как писателе отпала, и общение Сталина и Шолохова, очное и заочное (в письмах), прекратилось навсегда…



А нужно ли так тщательно копаться в «литературном» прошлом? Многие наши современники искренне говорят: «Существует прекрасный текст, и какая мне разница, кто его написал, чье имя стоит на обложке?» Такой эгоцентричный, сугубо потребительский подход к культуре — «… мне разница…» — выдает сильную деформацию и даже распад культурного сознания. Во времена Пушкина и других писателей классической эпохи нашей литературы вопросы достоинства и чести были настолько очевидны и неотделимы от писательской жизни, что сама попытка пренебрежения ими могла бы рассматриваться как скандальное событие.

Беспристрастному выяснению авторства «Тихого Дона», конечно, мешает безусловное присутствие определенной «заинтересованности». Шолохов оставил после себя многочисленную касту ученых, педагогов и писателей, для которых популяризация именно творчества Шолохова составляла важную часть практической деятельности. Упорное сопротивление со стороны этих людей, отрицание ими самой возможности пересмотра стереотипов — дело вполне понятное.

Шолохов (вместе со своими «помощниками»), как видится это сегодня, не просто компилировал, переписывал чужой, «белогвардейский» текст. Шолохов, как мог, адаптировал его к условиям советской жизни и идеологии. Поэтому адаптированный шолоховский «Тихий Дон» занял очень важное место в сознании и культурном пространстве советского человека. Постановка вопроса об авторстве романа столь болезненна сейчас для многих людей именно потому, что предполагает преодоление и переосмысление советского культурного и идеологического наследия.

Мы застали то время, когда монастыри и церкви были превращены в заводы, лагеря, музеи, овощехранилища… Герои и подвижники прошлого — оболганы или забыты… На поток и разграбление было пущено духовное и культурное наследие многих веков… Среди «бесхозного» имущества, выброшенного на советский берег послереволюционного «кораблекрушения», оказались и незавершенные страницы «Войны и мира» ХХ века. Они не пропали, не сгинули в вечности. И сегодня нам предстоит спокойно и трезво обдумать и обсудить, что же дальше делать с непростым наследием нашего прошлого. Хотим ли мы соединения оборванных исторических нитей? Или трагедия России, выстраданная и воплощенная нашим неизвестным талантливым соотечественником, сегодня для нас не нужна, не интересна и может быть отброшена прочь?

Настоящая первая строго научная «Биография» является реконструкцией моей статьи «Крюков Федор Дмитриевич» в третьем томе биографического словаря «Русские писатели. 1800–1917», (М., «Большая Российская энциклопедия», 1994. С. 187–189). Не включенное в ее текст в результате редактирования или опущенное впоследствии выделено курсивом. Обозначенные таким образом лакуны достаточно красноречиво свидетельствуют об общей направленности редактуры.
Зато в статью просочилось тавтологическое «в многолюдном людском потоке», возникли штампы («беглые портретные зарисовки», «начала демократизма», «уважение к крестьянскому труду», «сострадание к человеческому горю на войне», «обыденность смерти»), не имеющие никакого отношения к произведениям, по поводу которых они сказаны. Под надуманное утверждение, «что консерватизм и суровость в соблюдении семейного уклада и бытовой морали приводят к трагедиям, жертвами которых становятся яркие неординарные личности», попали тематически разные повести «Казачка» (1896), «Из дневника учителя Васюхина» (1903) и рассказы «Клад» (1897), «В родных местах» (1903). Вследствие такой редактуры в содержание повестей «Зыбь» (1909) и «Мать» (1910) вкралась «жестокая практика военных судов», а в очерк «В глубине» (1913) – «тяжелые экономические последствия военной мобилизации».
Не включена в реконструкцию статьи, как и все выше приведенные, фразы, вымышленная характеристика писателя: «Крюков был неустанным летописцем народной жизни, писавшим всегда с живой натуры, по непосредственным впечатлениям, часто выступая действующим лицом в амплуа рассказчика, наблюдателя, очевидца. Собирательный образ его автобиографического героя, доброго, симпатичного, одинокого человека, в основном соответствует традиционному типу русского провинциального интеллигента, радеющего за народ, стремящегося принести ему посильную пользу, тяготящегося бездуховной обывательской средой, в которой вынужден жить». Здесь все полуправда или неправда, кроме «неустанного летописца народной жизни» и «амплуа рассказчика, наблюдателя».
В основу «Биографии» положен второй вариант статьи (1988). В нем по просьбе редакции были совмещены биографическая и литературоведческая части и развит тематический показ крюковских произведений. По редакционной просьбе я дополнил информацией о проблеме авторства «Тихого Дона» (1990, февраль) и сделал последние добавления в первой корректуре (1992, июль), носившие в основном библиографический характер. Я также решился внести в реконструкцию некоторые сведения из первого варианта статьи (1984): награждение орденом святого Станислава, знакомство с М.К. Лемке, упоминание думского запроса № 103, замечания о редакторской работе Крюкова и его членстве в комитете Литературного фонда, цитаты из А.Г. Горнфельда и П.Ф. Якубовича.
---------------------------------------------------
КРЮКОВ Федор Дмитриевич (псевдонимы: – А. Березинцев, А.Б., А. Б-цев, И(в). Гордеев и др.; 2(14).2.1870, станица Глазуновская Усть-Медведицкого округа Земли войска Донского – 4.3.1920, станица Новокорсунская Кавказского отдела, по другим сведениям станица Челбасская Ейского отдела Кубанской области), прозаик, педагог, общественный деятель, редактор. Сын казака-землепашца Дмитрия Ивановича Крюкова, имевшего унтер-офицерский чин урядника и дважды (1880–1882, 1889–1891) избиравшегося станичным атаманом. Окончил местное приходское училище (1880) и с серебряной медалью Усть-Медведицкую гимназию (1888). В старших классах учился на собственные средства, зарабатывая их уроками. В 1888 г. поступил в Императорский Санкт-Петербургский историко-филологический институт на казенное содержание. Был дружен с однокурсниками В.Ф. Боцяновским и А.М. Ловягиным. Будучи студентом, начал литературную деятельность со статей «Казаки на академической выставке» («Донская речь», 1890, 18 марта) и «Что теперь поют казаки?» (там же, 1890, 29 апреля). Пробовал свои силы в жанре рассказа, попытки опубликоваться в столичной прессе увенчались успехом только в конце учебы (статья «Казачьи станичные суды», «Северный вестник», 1892, № 4 и др.).
После окончания института по разряду истории и географии в июне 1892 г. освобожден от обязательной шестилетней педагогической службы в связи с намерением стать священником, но оно оказалось недостаточно серьезным (см. воспоминания К. «О пастыре добром», РЗ, 1915, № 6). Более года жил на заработок от сотрудничества в «Петербургской газете» (1892–1994), печатая под псевдонимом короткие рассказы из столичного, сельского и провинциального быта («Святая ночь», 1892, 7 апреля, «Весна», 1892, 13 апреля и др.). История Дона вдохновила К. на создание больших рассказов из петровской эпохи «Гулебщики» (Исторический вестник, 1892, № 10) и «Шульгинская расправа. (Этюд из истории Булавинского возмущения)» (Там же, 1894, № 9), в которых он изобразил вольнолюбие, самостоятельность и удаль донских казаков (отрицательная рецензия: С.Ф. Мельников-Разведенков, Наше казачество в журнальных статьях, «Донская речь», 1894, 13, 15 декабря).
В сентябре 1893 г. устроился воспитателем пансиона Орловской мужской гимназии, где в августе 1900г. стал сверхштатным учителем истории и географии, одновременно исполняя по 1904г. прежние обязанности. Дополнительно преподавал историю в Николаевской женской гимназии (1894–1898) и русский язык в Орловском–Бахтина кадетском корпусе (1898–1905). Награжден орденом святого Станислава. Состоял членом губернской ученой архивной комиссии. В Орле познакомился с М.К. Лемке. Не прерывалась связь К. и со станицей Глазуновской. После смерти отца в январе 1894 г. он заботился о матери, Акулине Алексеевне, умершей в апреле 1904 г., брате Александре, незамужних сестрах Авдотье, Марии (см. ГПБ, ф. 874, оп.1, ед.хр. 58, л.156) и приблизительно с 1905 г. о подкинутом приемном сыне Петре, впоследствии известном поэте казачьей эмиграции. На родине К. проводил рождественские и пасхальные каникулы, летнее отпускное время, пользовался уважением станичников, оказывал им юридическую помощь, славился как знаток донских песен и их исполнитель «на подголоске».
Родные места, Усть-Медведицкий округ дали писателю множество тем и прототипов. Начатая еще в рассказе «Пособие» (Исторический вестник, 1894, № 7) тема современной станичной жизни с повести «Казачка» (РБ, 1896, № 10) стала основной в его творчестве. С этого времени К. сотрудничал преимущественно в журнале «Русское Богатство» («Русские записки» в 1914–1917), где напечатал 101 произведение в разных жанрах. Доброжелательным редактором молодого автора стал В.Г. Короленко, поддержавший сомневавшегося в своих силах К. (см. его письма к К.: сборник «Родимый край», Усть-Медведицкая, 1918; Избранные письма. Т.III, М.,1936, указатель; Вопросы литературы,1962, № 4; Книга. Исследования и материалы. Сборник XIV, М., 1967, а также Летов Б.Д. В.Г. Короленко – редактор. Л. 1961, указатель). В очерке «На тихом Дону» (Летние впечатления и заметки)» (РБ, 1898, №№ 8–10) К. дал в форме путешествия от станции Себряково до Новочеркасска наиболее полную для девяностых годов картину местных общественных нравов, осветил экономическую жизнь края и тему исполнения воинской повинности донскими казаками.
В этот период К. привлекал драматизм столкновения ярких характеров с твердыми устоями казачьего быта. Самоубийством героини заканчивается противостояние общественному мнению красивой и гордой жалмерки Натальи Нечаевой из повести «Казачка». Блуждания казака Семена Короткова в поисках манящего и исчезающего богатства в рассказе «Клад» (Исторический вестник, 1897, № 8) заводят героя в жизненный тупик. Незаконно вернувшийся на родину и вынужденный бежать из станицы ссыльный поселенец Ефим Толкачев из рассказа «В родных местах» (РБ, 1903, № 9; отдельное издание – Ростов-на-Дону, 1905) напоминает о «роковой тесноте быта», обрекающего мятежную душу на отщепенство. Терпит поражение перед лицом простонародной стихии интеллигент в повести «Из дневника учителя Васюхина» (РБ, 1903, № 7). В этих произведениях, по словам В.Г. Короленко, К. «первый дал нам настоящий колорит Дона» (Избранные письма, т. III. М., 1936, с. 228)

Писатель продолжал и намеченные еще в «Петербургской газете» общерусские мотивы. Результатом участия К. в июле 1903 в паломничестве на открытие мощей Серафима Саровского стал рассказ «К источнику исцелений» (РБ, 1904, №№ 11, 12). В людском потоке, среди калек и неизлечимо больных, он увидел образ безысходного горя народа; эти впечатления дали «важный материал ля анализа народной мечты и веры» (С. Пинус). Опубликование рассказа «Картинки школьной жизни» (РБ, 1904, № 6) о нравах Орловской мужской гимназии вызвало конфликт с коллегами (см. Б. п., Орел. Смятение среди педагогов, «Русское слово», 1904, 19 ноября), разрешившийся перемещением К. с августа 1905 на должность сверхштатного учителя истории и географии в Нижегородское Владимирское реальное училище. Рассказ «Станичники» (Современность, 1906, № 1) о проводах казаков на воинскую службу в Маньчжурию, обернувшуюся походом в Россию «по бунтам», был его первым откликом на начало революции.
Будучи избранным в члены 1-й Государственной думы от казачьего населения Области войска Донского в апреле 1906 (см. воспоминания К. «Первые выборы», РЗ, 1916, № 4) К. вышел в отставку в чине статского советника. В думе примкнул к трудовой группе, выступил 13 июня по запросу № 103 с яркой речью против использования казаков для подавления внутренних беспорядков (см. Стенографический отчет Государственной думы первого созыва, СПб, 1906, т. 11). После роспуска Николаем II Государственной думы подписал Выборгское воззвание (см. воспоминания К. «9 – 11 июля 1906 г.» в книге «Выборгский процесс», СПб, 1908). Более года занимался на Дону пропагандистской работой в рядах трудовой народно-социалистической партии, членом организационного комитета которой являлся. В сентябре привлекался с подъесаулом Ф.К. Мироновым (впоследствии известный советский военный деятель) усть-медведицкой полицией к суду за «произнесение речи преступного содержания», но был оправдан мировым судьей (см. Б.п., Станица Усть-Медведицкая, «Донская жизнь», 1906, 6 октября, и рассказ К. «Встреча», РБ, 1906, № 11).
В январе 1907 г. в издании журнала «Русское богатство» при содействии А.И. Иванчина-Писарева вышел первый сборник рассказов и повестей К. «Казацкие мотивы» (СПб, рецензии: умеренно одобрительные – К.Хр., «Новый журнал литературы, искусства и науки», 1907, № 3; Ю.В., Р.вед., 1907, 15 мая; одобрительная – А.Горнфельд, Рассказы Крюкова, «Товарищ», 1907, 26 мая, также в кн. Г.: Книги и люди, СПб, 1908; ироническая – А.Налимов, «Образование», 1907, № 6). В него включили произведения К. 1896–1906 гг. Собранные вместе они ярко выявили основные черты его творчества: изображение здорового общественного уклада казаков-земледельцев, доскональное знание их быта и психологии, органичное использование донских песен, тонкую передачу индивидуальных особенностей разговорной речи верхнедонцев, мягкий юмор, пронизывающий эпическое повествование. А.Горнфельд подчеркивал: «Прелесть рассказов Крюкова в удивительно интенсивном и правдивом местном колорите; у него нет географии, он не «сообщает сведений», он не злоупотребляет фольклором, но его рассказы переносят вас в местную атмосферу; ею дышит каждое слово его рассказа – и особенно каждое слово его действующих лиц».
Революционная пропаганда на родине закончилась для писателя обыском в июле 1907 г. и высылкой в августе волею наказного атамана за пределы Области войска Донского. В декабре К. приговорен Петербургской судебной палатой вместе с другими депутатами (166 человек), подписавшими Выборгское воззвание, к заключению на три месяца. Он отбывал срок в петербургской тюрьме Кресты в мае – августе 1909 г. и воссоздал ее быт в рассказах «У окна» (Бодрое слово, 1909, № 24), «Полчаса» (РБ, 1910, № 4), «В камере № 380» (РБ, 1910, № 6). Приговор лишил К. возможности вернуться к педагогической деятельности, вынудил служить в 1907–1912 гг. помощником библиотекаря в Горном институте.
Богатые личные впечатления от Революции 1905–1907 гг., пристальный интерес к происходящим событиям, активная гражданская позиция обусловили проблематику новых произведений К. Их герои – рядовые представители трудовых масс и интеллигенции, вовлеченные в революционный процесс. Затхлая атмосфера мужской гимназии и пансиона, где прокламационная активность учащихся переходит в забастовку, обрисована в самой большой повести К. «Новые дни. (Из школьной хроники)» (РБ, 1907, №№ 10–12). В центре ее во многих деталях автобиографичный образ учителя истории и географии Краева, «незаметная трагедия учительской жизни». В статье «О казаках» (РБ, 1907, № 4) К. документировал массовый характер недовольства донского казачества возложенными на него правительством полицейскими функциями. Беспощаден реализм писателя в повести «Шаг на месте (Картинки казацкой мобилизации)» (РБ, 1907, № 5) при описании стихийного выступления казаков против мобилизации, обернувшегося разгромом вокзального буфета, станичного магазина и лавок. Революционным волнениям летом 1906г. в станице Усть-Меведицкой, объемно показанным через образы окружного атамана и местных революционно настроенных интеллигентов, посвящена повесть «Шквал» (РБ, 1909, №№ 11,12; первоначальное название – «Плененный генерал»). В ней автобиографичен образ народного депутата. Тогда же стилистическое мастерство К. отмечал П.Ф. Якубович в письме В.Г.Короленко от 21 сентября 1909г.: «А много ли у нас в «Р<усском> Богатстве «таких по форме «хороших» беллетристов? Кроме Вас, я, право, знаю одного только – Ф.Д. Крюкова» (ГБЛ, р.11, к.37, ед.хр.3, л.21 об.).
В ряде произведений К. обратился к драматической ломке судеб молодых казаков, жаждущих социальной справедливости. В повести «Зыбь» («Знание», Книга 27, СПб, 1909), написанной К. в тюрьме и опубликованной по инициативе А.М. Горького (см. Горький М., Письма к Ф.Д. Крюкову. Публикация Б.Н. Двинянинова. «Русская литература», 1982, № 2), трагически обрывается жизнь двадцатилетнего Терпуга после побега из-под ареста. Изображенные в «Зыби» земледельческий труд, народные гуляния, любовь героя к жалмерке Ульяне, своеобразный казачий клуб в слесарной мастерской, книжные интересы станичников, сочувственная реакция казаков на «экспроприацию» местных лавочников воссоздают жизнь рядовой донской станицы с редкой полнотой. В повести «Мать» (РБ, 1910, № 12) тема судьбы казака-«экспроприатора», посаженного в тюрьму, раскрыта через переживания матери и ее хлопоты по спасению сына от смертной казни.
В ноябре 1909 К. избран товарищем-соиздателем «Русского богатства». После смерти П.Ф. Якубовича (см. воспоминания К. «Памяти П.Ф. Якубовича», РБ, 1911, № 4), с которым он был дружен, регулярно выступал на страницах журнала в публицистических жанрах и с рецензиями без подписи (см. перечень некоторых из них в «Литературном наследстве», т. 87, указатель). Постоянно печатал в газете «Русские ведомости» (1910–1917), где сделал 75 публикаций, и периодически в газете «Речь» (1911–1915) очерки, рассказы, многочисленные зарисовки. С начала десятых годов К. все чаще выходил за рамки казацкой тематики, стремился расширить круг своих наблюдений. Благодаря участию в переписи населения родился очерк «Угловые жильцы» (РБ, 1911, №1) о бедствующих низах Петербурга. Впечатления от путешествия в Киев, по Волге и в Сальские степи отражены в очерке «Мельком» (Речь, 1911, 22, 23, 25, 26 июня, 5, 9, 12, 13, 21, 22 июля). Тяжелейшие условия труда на шахтах и неприглядный быт поселков Донецкого каменноугольного района рисует очерк «Среди углекопов» (Речь, 1912, 15, 22, 31 июля, 7, 9, 16, 19 августа). Образ «реки-жизни» Волги, множество «лиц, самых разнообразных положений и состояний», начало политики отрубов, жизнь немецких колонистов встают со страниц очерков «Меж крутых берегов» (Речь, 1912, 3, 7, 14, 20, 28 июня, 1, 8 июля), «Уездная Россия» (Речь, 1912, 4, 18, 21, 30 сентября) и «В нижнем течении» (РБ, 1912, №№ 10, 11).
К этим произведениям примыкает пронизанный грустью рассказ «Сеть мирская» (РБ, 1912, № 1) о прощании одинокого монаха с престарелой матерью-монашенкой в Киево-Печерской лавре и рассказ «Без огня» (РБ, 1912, №12), в котором устами главного героя отца Михаила поставлена проблема духовного наставничества в современной деревне, с ее разрушающимся патриархальным укладом, и высказана тревога о нравственном здоровье народа, который все больше погружается в «междоусобную брань, ненависть без разбора, зависть ко всему более благополучному» («Рассказы. Публицистика», с.318). В.И. Ленин использовал отрывки из этого рассказа в статье «Что делается в народничестве и что делается в деревне?» для иллюстрации положения о том, что «крестьянская демократия в России, если верно изображает ее у Крюкова сладенький попик, живая сила» (т. 22, с. 369). Фигура представителя союза русского народа, учителя истории, возникшая в «Уездной России», получила усложненную психологическую разработку в рассказе «Неопалимая купина» (РБ, 1913, № 2).
Предметом пристального внимания писателя стало разрушение нравственных основ в казаках, отвыкших за время сверхсрочной воинской службы от работы на земле, ироническое отношение станичников к ним. Истиранив жену и сына, потерпел экономический крах и кончил жизнь самоубийством бывший стражник Чекушев из рассказа «На речке лазоревой» (РБ, 1911, № 12). Временное возвращение на родину ставшего подхорунжим казака Юлюхина из повести «Офицерша» (РБ, 1912, №№ 4, 5) положило начало распаду патриархальной семьи и окончательно драматизировало униженное положение фактически брошенной им жены Варвары. Жестокая судьба жалмерки-офицерши и стала основной темой повести. Другое итоговое для предвоенных лет произведение К. – «В глубине. Очерки из жизни глухого уголка» (РБ, 1913, №№ 4–6). В нем описано внедрение военного воспитания казачат уже в начальной школе, потрясающие все хозяйство проводы сына на воинскую службу, обманутые надежды казаков на увеличение земельных паев, бунт казачек против заседателя на повинности по истреблению кузнечика, общее оскудение природы и резкое увеличение критики существующего строя в простонародной среде.
С начала 1912 г. К. работает над «крупной вещью», его публикации в жанре рассказа и повести становятся единичными (последняя в конце 1916 г.). В этот период укрепляются дружеские отношения К. с А.С. Серафимовичем (см. Переписку между Ф.Д. Крюковым и А.С. Серафимовичем. Вступительная статья, подготовка текста и комментарий В.М. Проскурина, «Волга», 1988, № 2), который в письме К. от 28 апреля 1912, высоко оценивая крюковский талант, писал, что изображаемое им «трепещет живое, как выдернутая из воды рыба, трепещет красками, звуками, движением, и все это – настоящее, все это, если бы Вы и хотели придумать, так не придумаете, а оно прет из Вас, как из роженицы. И если бы эту Вашу способность рожать углубить, уширить, Вы бы огромный писатель были». После избрания <К. членом редакционного комитета журнала «Русское Богатство» по отделу беллетристики наряду с А.Г. Горнфельдом и В.Г.Короленко в декабре 1912 он способствовал публикации ряда произведений своего земляка. За четыре с половиной года через Крюкова-редактора прошло около девятисот рукописей из поступавших в редакцию. В 1913 состоял членом выборного комитета Литературного фонда.
По настоянию А.С. Серафимовича К. связался через В.В. Вересаева с Книгоиздательством писателей в Москве, где вышла его книга «Рассказы. Т.1» (1914), включившая избранные повести и рассказы 1908–1911 гг. (Рецензии: отрицательная – Вл. Юрезанский, «Жизнь для всех». 1914, № 3; одобрительные – Н.Е.Доброво, «Казацкая жизнь в рассказах» // «Вестник литературы», 1914, № 4; З. Галин, «Ежемесячный журнал литературы, науки и общественной жизни», 1914, № 7; А.К., «Северные записки» 1914, № 8–9). Н.Е. Доброво подчеркивал подлинную поэтичность произведений К., присутствие в них «подкупающей трогательности, меткого юмора, острой наблюдательности, искусного уменья заинтересовать читателя, приковать его внимание к авторскому замыслу». Он же писал, что крюковские персонажи «всегда отчетливы, живы и характерны, архитектура и выполнение неизменно жизненны и колоритны». Рецензент «Северных записок» отмечал нежную родственную любовь писателя к природе и людям, простоту стиля, изобразительный дар, живописный язык и выражал надежду, что книга К. «будет достойно оценена» и «это будет началом давно заслуженного, справедливого признания Ф.Крюкова среди русских читателей».
Последними отголосками мирного времени в творчестве К. стали очерк о лодочном путешествии в мае 1914 с А.В. Пешехоновым по Оке «Мельком» (РБ, 1914, №№ 7–-9), где показаны последствия столыпинской реформы в коренной русской деревне, и повесть «Тишь» (РЗ, 1914, №2, декабрь). В основе ее сюжета – годовая эволюция ссоры земского ветеринара с посрамленным в финале слободским приставом, позволившая К. показать тягостную атмосферу неудовлетворенных амбиций, взаимных подсидок и мелких страстей, в омуте которых гибнут последние остатки человеческого достоинства.
Первоначальные черты великой военной драмы встают уже из писем с фронта и из рассказов раненых в очерке К. «В глубоком тылу» (Р. вед., 1914, 26 октября, 2 ноября). Движимый стремлением увидеть «русский народ в солдатском образе», К. совершил поездку к южному театру военных действий через Баку, Тифлис, Джульфу и Хой, описанные им в очерках «С южной стороны» (Р. вед., 1914, 6, 13, 18, 27, 28 ноября, 18 декабря) и «В Азербайджане» (Р. вед., 1915, 27, 31 марта, 8 апреля, 8, 17 мая). В декабре, находясь на Турецком фронте в качестве помощника думского уполномоченного при 3-ем санитарном отряде Красного Креста имени Государственной думы, К. собственными глазами увидел жестокие последствия современных сражений, принимал участие в спасении раненых (см. его очерки «За Карсом», Р. вед., 1915, 9, 11, 15, 18, 21, 25, 30 января, 18, 22, 26 февраля, 18 марта и «Около войны», РЗ, 1914, № 2, 1915, №№ 2, 3). В военных рассказах К. «Четверо» (РЗ, 1915, № 5) и «Мамет-оглы» (Р. вед., 1916, 9 ноября) получила развитие тема интернационального сближения. Война наложила отпечаток и на тыловые впечатления писателя. Рассказ «Ратник» (РЗ, 1915, № 11) посвящен родительским переживаниям в связи с проводами единственного сына на фронт. Тема рассказа «Душа одна» (РЗ, 1915, № 12) – слежение по редким письмам за судьбой младшего сына на войне и материнское неверие в весть о его гибели.
В ноябре 1915 – феврале 1916 с тем же санитарным отрядом в должности контролера К. побывал на Галицийском фронте. Могучий поток пестрых, трудно постижимых солдатских лиц, героически переносящих фронтовые лишения, он запечатлел в очерках «У боевой линии» (Р.вед., 1916, 5, 16, 26 февраля, 6, 10 апреля) и «В сфере военной обыденности» (Р. вед., 1916, 19, 22 мая, 2, 5, 17, 24 июня, 2, 8 июля). Будни и нравы обслуживающего персонала прифронтового госпиталя в Звиняче К. изобразил в повести «Группа Б.» (РЗ, 1916, №№ 11,12). Писатель неизменно подчеркивал терпение и верность патриотическому долгу у солдат, был убежден в необходимости воевать до победного конца.
Крюковские очерки «В сугробах» (Р. вед., 1917, 1, 10, 16, 22 февраля) и «Мельком. Современные тыловые впечатления» (РЗ, 1917, № 2–3) показали охватившую сельскую местность с осени 1916 г. эпидемию спекулятивной наживы при перепродаже сельскохозяйственных продуктов. События Февральской революции в Петрограде нашли отражение в очерке К. «Обвал» (РЗ, 1917, № 2–3), в котором уже тогда прозвучала тревога за будущую судьбу родины. В марте 1917 г. К. включен во Временный совет Союза казачьих войск от войска Донского. В апреле выдвинут от Глазуновской станицы на войсковой съезд в Новочеркасске и принял в нем участие. Очерки К. «Новое» (РБ, 1917, №№ 4–5,6–7) и «Новым строем» (Р. вед., 1917, 23 августа, 8 сентября) рисуют реакцию провинции на свержение монархии, уродливость новых административных форм, повсеместно распространившуюся разруху и спекуляцию. В июле 1917 г. К. окончательно покинул Петроград. Находясь на родине, посвятил себя работе над «романом из казачьей жизни», начатым еще в 1912 г. Состоял выборным Глазуновского станичного сбора, председателем местного общества потребителей. Включен в казачий список кандидатов на выборах в Учредительное собрание, но не прошел по нему.
Очерк К. «В углу» (Свободная Россия, 1918, 16, 21 апреля, 3, 9, 24 мая) детально изобразил противоречивость отношения казаков к большевикам на верхнем Дону и обстоятельства прихода советов к власти в январе 1918 г. в слободе Михайловке. В мае 1918 г. К. арестован красноармейцами, а затем отпущен. Выступив в июне на стороне восставших против советской власти казаков, в первом бою К. получил контузию. Тогда же написал исполненное любви к родине стихотворение в прозе «Край родной» («Донская волна», 1918, № 12), более известное по рефрену «Родимый край». Сохранились десятки свидетельств о его популярности среди донцов. В августе избран в члены Войскового круга Всевеликого войска Донского. На выборной должности секретаря этого законодательного органа участвовал в работе трех его сессий в Новочеркасске (август – сентябрь 1918 г., февраль – июнь, ноябрь – декабрь 1919 г.). С болью отнесся к государственному отделению Дона от России (см. очерк К. «Войсковой круг и Россия», «Донская волна», 1918, № 16). С осени 1918 г. был директором Усть-Медведицкой мужской гимназии. Здесь же сблизился с Р.П. Кумовым. В ноябре общественные организации станицы Усть-Медведицкой и донская печать широко отметили двадцатипятилетие <фактически двадцативосьмилетие> литературной деятельности К.

В 1918–1919 гг. печатался в журнале «Донская волна», газетах «Север Дона», «Приазовский край», «Донские ведомости», «Сполох», «Донская речь». Очерки К. «В гостях у товарища Миронова» (Донские ведомости, 1919, 26 января, 1 февраля), «После красных гостей» (там же, 1919, 7, 17, 21 августа), «Усть-Медведицкий боевой участок» (там же, 1919, 14 октября, 2 ноября), «Цветок-татарник» (Донская речь, 1919, 23 ноября) отразили перипетии гражданской войны на верхнем Дону. Публицистика К. этого периода исполнена пафоса неминуемого освобождения России от большевизма и готовности отдать жизнь за родину. В апреле – июне и в ноябре – декабре 1919г. редактировал новочеркасскую газету «Донские ведомости». В июле – октябре находился в Усть-Медведицком округе. В ноябрьских передовых «Донских ведомостей» неоднократно критиковал процедурную сторону работы Войскового круга. Письменным заявлением к Кругу сложил с себя секретарские полномочия. В январе 1920 г. выехал из Новочеркасска. Умер К. от возвратного тифа по дороге на Екатеринодар.
Еще в десятые годы писателя называли «современным певцом тихого Дона» (Н. Доброво), «Гомером казачества» (П. Автономов), «большим русским писателем», благодаря которому перед дореволюционным читателем открылся «новый, до того почти неизвестный ему уголок жизни: уклад быта казачьего, так непохожий на уклад мужицкой Руси; сочная яркая речь казачья с неожиданными оборотами; романтическая душа казака, его песня» (Н. Казмин). Нарисованная в его произведениях многоплановая панорама верхнедонской действительности и выведенные в них художественные образы – наиболее значительный вклад донского литературного гнезда (В.Д. Сухоруков, А.А. Леонов, А.М.Савельев и др.) в русскую литературу XIX – начала XX века.
Деятельность К. явила редкостный образец сыновнего служения родному краю и простонародной среде донских казаков, с которой он был неразрывно связан всю свою жизнь. Творчество К. исторически предшествовало всемирно известному роману-эпопее «Тихий Дон» и представляет несомненный интерес для широкого круга современных читателей. Тем не менее литературное наследие К. (более 350 произведений в разных жанрах), рассыпанное по периодическим изданиям, до настоящего времени не переиздано. В 1922–1931 гг. имели место девятнадцать перепечаток одиннадцати произведений К. в казачьей эмиграционной периодике.
В незаконченном исследовании покойного литературоведа Д* И.Н. Медведевой-Томашевской «Стремя «Тихого Дона». (Загадки романа)» (Париж, 1974), посвященного проблеме его авторства, и в предисловии А. Солженицына «Невырванная тайна» Крюков назван предполагаемым «истинным автором» эпопеи. К этому мнению присоединились писатели А. Седых, Н. Рутыч, А. Кузнецов, а литературоведы Г. Струве, М. Сло¬ним, Г. Ермолаев его отвергли. Р. Медведев в книге «Qui a ecrit le Don paisible?» (Paris, 1975) и в ее исправленном и значительно дополненном издании «Problems in the literary biography of Mikhail Sholokhov» (Cambridge, 1977) привлек биографические сведения по Крюкову и назвал его «основным автором» романа. В нашей стране эти публикации лишь частично (Р. Медведев <3-я глава книги> и Г .Ермолаев) представлены в «Дискуссионной трибуне» журнала «Вопросы литературы» (1989, № 8) – «Тихий Дон»: загадки мнимые и реальные». Итогом квантитативных исследований, проделанных Г. Хьетсо, С. Густавссоном, Б. Бекманом, С. Гилом, стала их книга «The Authorship of the Quiet Don» (Oslo, 1984; в русском переводе – «Кто написал «Тихий Дон»?», М., 1989, обзор литературы по проблеме – с. 35–53. Полученные результаты во многом обесценены незнанием контекста творчества Крюкова (случаен отбор его рассказов и повестей) и анализом только 1, 2 и 4 частей «Тихого Дона».
Несмотря на все методологические просчеты и фактографические недостатки вышедших книг, их содержание подчеркнуло необходимость постановки проблемы авторства популярного романа. Окончательное ее решение будет зависеть от непредвзятого изучения биографии и творческого пути обоих писателей, полноты и объективности косвенных доказательств, уровня научной интерпретации печатных и рукописных текстов «Тихого Дона», а также от привлечения подготовительных материалов и редакций крюковского «романа из казачьей жизни», которые находятся в частном хранении. Десятки статей в газетах и журналах 1990–1992 гг., опубликованные в порядке отечественной дискуссии по проблеме (см., например: Бар-Селла З., «Тихий Дон» против Шолохова», «Даугава», 1990, №12, 1991, №№ 1, 2 (Впервые – «Двадцать два», Иерусалим, 1988–1991 ,№№ 60, 63, 74); статьи М. Мезенцева, Ф. Би¬рюкова, Г. Ермолаева, Е. Вертеля, Л. Аксеновой (Совы) в журнале «Вопросы литературы», 1991, № 2; Шевелкина А., Шолохов и Крюков: «за» и «против», «Независимая газета», 1991, 5мая; Васильев В., Ненависть. (Заговор против русского гения), «Молодая гвардия», 1991, №№ 11,12 и др.), брошюра Литвинова В.М., «Вокруг Шолохова», М., 1991 и книга Макарова А.Г., Макаровой С.Э., «Цветок-татарник. К истокам «Тихого Дона», М., 1991 оставили вопрос об авторстве эпопеи открытым.

Другие рассказы: Тоска (Новое время, 1893, 27 сентября) Жажда (РБ, 1908, № 6), Мечты (РБ, 1908, № 11), Спектакль (Бодрое слово, 1908, № 4), Товарищи (РБ, 1909, № 5), Отрада (РБ, 1909, № 8), Галуны (Р. вед., 1910, 28 марта), В тиши звенящей (Р. вед., 1911, 10 апреля), В сумерках (Р. вед., 1910, 18 апреля), Старая левада (Р. вед., 1910, 5 сентября), Спутники (РБ, 1911, № 6), Будни (РБ, 1911, № 9), Счастье (РБ, 1911, № 9), Земля (Р. вед., 1912, 1 апреля), Бойцы (Речь, 1912, 24 мая), Весна-красна (Речь, 1913, 14 апреля), О. Нелид (РБ, 1913, № 12), В субботу (Речь, 1914, 6 апреля), Итальянец Замчалов (Р.вед., 1916, 9 июля) ВНИМАНИЕ, В ОРИГИНАЛЕ А. ЗАЙЦА ОПЕЧАТКА! – А. Ч., Ползком (Р. вед., 1916, 25 декабря).
————————
Издания: Офицерша. Повести и рассказы, Краснодар, 1990 (составление, предисловие и примечания И.П. Данилова); Рассказы. Публицистика, М., 1990 (составление, вступительная статья и примечания Ф.Г. Бирюкова); Казацкие мотивы, М, 1993.
Литература: Пятидесятилетие Петроградского историко-филологического института. Биографический словарь лиц, окончивших курс института, П., 1917, с. 390, 391; сборник «Родимый край», Усть-Медведицкая, 1918 (Пинус С., Бытописатель Дона, воспоминания о Федоре Крюкове Скачкова П., Михайлова В., Крячкова Ив., Куницына Н.), Б.п., Биография Ф.Д. Крюкова, «Донская волна», 1918, № 23; Кумов Р., О Крюкове, там же; Казмин Н., Казак Крюков, там же; Автономов П., Бытописатель земли донской, там же; Арефин С., Ф.Д. Крюков, как политик, там же; Севский В., Неюбилейные строки, там же; [Б.п.], «Родимый край», там же; Петровский А., Певец казачества, «Донские ведомости», 1918, 1 декабря; Павтов, Донской поэт, там же; Пинус С., Жизнь в произведениях Ф.Д. Крюкова, там же, 1918, 12 декабря; Севский В., Федор Крюков, «Приазовский край», 1918, 1 декабря; Коновалов М., Юбилей Ф.Д. Крюкова в станице Усть-Медведицкой, «Донская волна», 1918, № 26; Сватиков С., Федор Дмитриевич Крюков, «Утро юга», Екатеринодар, 1920, 25 февраля/9 марта; Горнфельд А., Памяти Ф.Д. Крюкова, «Вестник литературы», 1920, № 6; Боцяновский В., Из воспоминаний о Ф.Д. Крюкове, там же, 1920, № 9; Рудин М., Ф.Д. Крюков, «Руль», Берлин, 1921, 29 апреля; Серапин С. Пинус С.А., Крюков и Кумов, «Казачьи думы», София, 1922, 5 марта; Скачков П., Из жизни Ф.Д.Крюкова, там же, 1922, 5, 9 марта; Краснов П. Послесловие к «Краю родному» Ф.Крюкова, «Казачий сборник», Берлин, 1922, № 1; Скачков П., Историческая справка. К произведению Ф.Крюкова «Родимый край», «Донская летопись», 1-й сборник, Белград, 1923; Филимонов С., Воспоминания о Ф. Крюкове, «Казачий путь», Прага, 1925, № 53; Мельников В., Последняя страница..., там же, 1926, № 77; Крюков И., Ф.Д. Крюков. «Путь казачества», Прага, 1928 , № 37–38; Скачков П., Памяти Ф.Д.Крюкова (Странички воспоминаний), «Россия», Париж, 1930, № 2 Воротынский Д. Ф.Д. Крюков. Воспоминания и встречи, «Вольное казачество», Прага, 1931, № 73; Книгочий, Основные черты и типы в творчестве Ф.Д. Крюкова, там же, 1932, №№ 98, 99; его же, Ф.Д. Крюков и его творчество в годы войны и революции, там же, 1933, №№ 126, 127; Харламов В., Послесловие к «Краю родному» Ф. Крюкова, «Казачий голос», Аргентина, 1950, №1; Моложавенко В., Об одном незаслуженно забытом имени, «Молот», Ростов-на-Дону, 1965, 13 августа; Подольский А., Об одном незаслуженно возрожденном имени, «Советская Россия», 1966, 14 августа; Хлыстов И., Журавлев В., Славгородский П., Лебеденко П., Максимов П., Котовсков В., Он стоял по ту сторону баррикады, «Молот», Ростов-на-Дону, 1966, 31 августа; Проскурин В., К характеристике творчества и личности Ф.Д. Крюкова, «Русская литература», 1966, № 4; Давыдов В., Писатель с речки Лазоревой, «Молодой ленинец», Волгоград, 1971, 21 января; Шевелева Г.М., Крюков Федор Дмитриевич. В кн.: Писатели орловского края, Орел, 1981; Проскурин В., Кочующие ошибки (К биографии Ф.Д. Крюкова), «Советская библиография», 1985, № 2; Мезенцев М., Судьба архива Ф.Д. Крюкова, «Коммунистический путь», г.Сера¬фимович, 1988, 9 ,13, 16, 23 сентября; Исаченко В., Певец души народной, «Вечерний Ленинград», 1990, 8 февраля; Мезенцев М., Жизнь на речке Лазоревой, «Вечерний Ростов», 1990, 12 февраля; Астапенко И., «Дал настоящий колорит Дона», «Молот», Ростов-на-Дону, 1990, 24февраля; Шумов В., Домыслы о писателе Ф. Крюкове, «Усть-Медведицкая газета», г. Серафимович, 1991, 21 февраля; Трофимов В., Певец донского казачества, «Волгоградская правда», 1990, 14 февраля; Астапенко М., Его называли автором «Тихого Дона», Ростов-на-Дону, 1991; Моисеева О., Донской писатель Федор Дмитриевич Крюков, «Русская мысль», Париж, 1992, 17 апреля; Ланин Б., Шолохов – Крюков: похищение «Судьбы...», «Московские ведомости», 1992, июнь, № 18–19; КЛЭ; Масанов.

[Работы по проблеме авторства «Тихого Дона», вышедшие в 1996–2001гг.: Загадки и тайны «Тихого Дона». Итоги независимых исследований текста романа. 1974–1994, Самара, 1996; М.Т. Мезенцев. Судьба романов, Самара, 1998; Г.П. Стукалова. Страница истории России. Вступит. ст. в кн.: И.А. Родионов. Наше преступление, М., 1997; С.И. Сухих. Споры об авторстве «Тихого Дона». Из лекций по спецкурсу «Проблемы творчества Шолохова», Нижний Новгород, 1999; Лев Колодный. Как я нашел «Тихий Дон». – М., 2000; Г. Ермолаев. «Михаил Шолохов и его творчество», С.-Пбг, 2000; А.В. Венков. «Тихий Дон»: источниковая база и проблема авторства, Ростов-на-Дону, 2000; А.Г. Макаров, С.Э. Макарова. Вокруг «Тихого Дона»: от мифотворчества к поиску истины. М., 2000; В углу: русские писатели о начале гражданской войны в России. П.Н. Краснов. Ф.Д. Крюков. И.А. Родионов, М., 2001; А.Г. Макаров, С.Э. Макарова. Цветок-Татарник. В поисках автора «Тихого Дона»: от М.Шолохова к Ф. Крюкову. – сост.]
Архивы: ГБЛ, Ф. 654 (см. его описание в «Записках отдела рукописей», выпуск 36, М., 1975), ЦГАЛИ (путеводитель); ЦГИАЛ, ф. 53, оп.1, д.1695 (л.д.); ф. 287, оп.1, д. 12; ф. 356, оп.3, д. 2; ф. 963, оп. 1, д. 6144, 6409 (справка Н.Г. Жуковой); ЦГАОР, ф.102, 4 д-во, 1909 г., д. 159; 5 д-во, 1909 г., д.4 (справка Л. И.Тютюнник); ЦГИА, ф. 1349, оп. 1, д.2230 (ф.с. 1898 г.).
—————————
1995

Автор заранее благодарит за все поправки и дополнения «Биографии писателя Федора Крюкова», которые ему сообщат по адресу:
Санкт-Петербург, 199004, До востребования, Александру Андреевичу Зайцу

© А.А.Заяц. Биография писателя Федора Крюкова. Сокращения сохранены только в библиографических отсылках: РБ – журнал «Русское богатство», Р.вед. – газета «Русские ведомости», РЗ – журнал «Русские записки».

ЮРИЙ КУВАЛДИН МОСКВА
№141 (8) август 2011

Юрий Кувалдин "Нахтигаль" рассказ

Нина Краснова "Рязань – тьма египетская" эссе

Галина Зеленкина "Воздушный трамвай" рассказ

Григорий Сухман "Какого же цвета любовь?" стихи

Ляля Нисина "Ветка мимозы" рассказ

Дмитрий Плынов "Диагноз" рассказ

Платон Беседин "Маньяк" короткие рассказы

Василий Шарлаимов "Степан и абсолютный слух" рассказ

Кира Грозная "Город невинности" рассказ

Валерий Роньшин "По пути в Шамбалу" рассказ

 

Для советского писателя это действительно была необычайно трудная задача. Когда за эту тему брались такие писатели, как А. Н. Толстой или Михаил Булгаков, то это было понятно, — они писали о том, что знали по опыту. Естественным было писать романы о белом движении для тех, кто оказался в эмиграции. Бывший белый офицер Роман Гуль написал, например, интересный роман «Ледовый поход»; книга эта была издана в середине 20-х годов в СССР. Несколько романов и повестей о казаках написал в эмиграции и бывший донской атаман П. Краснов. По таланту ни книга Р. Гуля, ни тем более книги П. Краснова не могут, конечно, идти ни в какое сравнение с «Тихим Доном», но знание материала в них чувствуется. Однако для начинающего писателя-комсомольца, никогда не принимавшего участия в белом движении, создание столь обширного полотна о борьбе казаков-повстанцев и белых армий с Красной Армией было, казалось бы, делом совершенно непосильным. Каким образом Шолохов все же блестяще справился с этой задачей — на этот вопрос наше шолоховедение пока не дало убедительного ответа.

 

«Донские рассказы» предельно субъективны. В них нет и следа той спокойной объективности и кажущегося беспристрастия, которые мы отмечали как характерную черту «Тихого Дона». Откуда такой поворот в самой манере художественного повествования?

 

Советские литературоведы не скупятся на похвалы «Тихому Дону». Так, например, Ив. Ермаков пишет: «Шолохов, как и подобает автору эпопеи, ничего не «ставит» и ничего не «решает». Спокойно развертывает он перед читателем широкую панораму жизни как она есть, в ее объективном содержании, с присущей ей логикой. Но вот дочитана последняя страница этой «беспроблемной» книги, и читатель чувствует, что перед ним прошла жизнь со всем сложным и многообразным комплексом вопросов, проблем, радости и драм... Как через античный эпос мы познаем субъективные нормы и объективные законы того мира, состояние быта и нравов, поэзию и мудрость эпохи, так и «Тихий Дон» является порождением и выражением духа времени, философским ключом, с помощью которого мы проникаем в тайники самосознания исторического кризиса со всеми его проблемами и вопросами в их объективном содержании... Перед нами движение всех классовых групп страны, движение самой истории...» («Ученые записки Горьковского государственного педагогического института», вып. XIV, 1950, с. 5.)

 

В 1950 году, когда была опубликована статья Ив. Ермакова, должно быть, даже труды Сталина не оценивались в нашей печати столь высоко. Однако если в этих похвалах «Тихому Дону» и есть немало преувеличений, то здесь есть и значительная доля истины. Но все же — как оказался «философский ключ» к тайнам революционной эпохи в руках 20-летнего юноши с очень малым по тому времени жизненным опытом и очень скромным образованием? На этот вопрос Ив. Ермаков и не пытается дать ответа.

 

Для молодого советского писателя-комсомольца странными являются и те народнические взгляды и политические симпатии, которые с несомненностью видны в «Тихом Доне», казалось бы, даже вопреки воле автора. Ни многочисленные оговорки, которые делаются на этот счет в романе, ни высказывания шолоховедов не могут затемнить и пересилить художественной логики самого романа, языка его образов, основного эмоционального впечатления от прочитанных страниц «Тихого Дона».

 

Показательно, что многих первых читателей и критиков, отнюдь не принадлежащих к группе РАПП, очень раздражали эти оттенки во взглядах автора «Тихого Дона» на описываемые события. Давая оценку вышедшим в свет двум первым книгам романа, известный советский критик С. Динамов, специалист по западной литературе и ответственный редактор журнала «Интернациональная литература», писал: «Шолохов обратился не к «зверскому» стандарту. Он явно хотел показать белых без каких бы то ни было преувеличений. Но получилось так, что в преувеличение Шолохов впал. До самого конца второй книги у Шолохова нет ни одного белого, качественно отличного от героев «Дней Турбиных». Говорит Шолохов... что Корнилов плетет сети черного заговора, но не показано все это с необходимой, разящей ненавистью, не хватает у Шолохова накалки классового противопоставления; в его образах врагов революции не вскипает отрицание их.

 

Со всем сознанием ответственности этих слов приходится их высказывать, со всем опасением за дальнейший путь Шолохова приходится это утверждать. Белые для Шолохова враги, но герои. Красные — друзья, но отнюдь не могут идти в сравнение с белыми. Оказывается, по Шолохову, что не белые зверствовали, а красные; не удосужился Шолохов показать с этой стороны белых, а вот красных, — «разложившихся под влиянием уголовных элементов»... показал. Хватило у Шолохова терпения выписывать фигуры Корнилова и Алексеева — но ни одной равной им по своей роли фигур красных нет в романе: белые — столбы, а красные — простые столбики... Странное равнодушие сквозит в его описании борьбы с контрреволюцией» (Сб. «Михаил Шолохов», с. 25—26.)

 

С этой же точки зрения критиковал Шолохова и автор романа «Как закалялась сталь» Николай Островский. Уже после выхода в свет третьей книги «Тихого Дона» Островский сделал на своей книге «Как закалялась сталь» следующую дарственную надпись: «Товарищу Мише Шолохову, моему любимому писателю. Крепко жму Ваши руки и желаю большой удачи в работе над четвертой книгой «Тихого Дона».

Искренно хочу победы.

Пусть вырастут и завладеют нашими сердцами казаки-большевики. Развенчайте, лишите романтики тех своих героев, кто залил кровью рабочих степи тихого Дона. С коммунистическим приветом! Н. Островский» (Н. Островский, Сочинения в 3-х томах, т. 3, М., 1968, с. 349—350.)

 

Надо сказать, что под влиянием подобного рода критики «Тихий Дон» при последующих переизданиях неоднократно подвергался редакторской правке и различного рода текстологическим изменениям. Для нас поэтому наиболее интересен, естественно, текст первого издания романа. Даже самое поверхностное знакомство с первым изданием романа оставляет много неясных вопросов как раз с точки зрения взгляда автора на события, о которых говорится в романе, и на многих из его героев. Подробнее мы будем говорить об этом в следующем разделе. Но некоторые цитаты уместно привести и здесь. (Нами подчеркнуты слова, которые были исключены Шолоховым из последующих изданий.)

 

Так, например, описывая встречу лидеров белоказачьей Донской армии с руководителями Добровольческой армии, автор романа писал:

«Богаевский прислонился к невысокому окну, с щемящей жалостью вглядываясь в бесконечно усталое лицо Алексеева. Оно белело как гипсовая маска» (часть шестая, глава IV. Подчеркнутые слова были исключены только в изданиях 60-х годов).

 

Сообщая о встрече генералов Каледина и Корнилова на государственном совещании в Москве, автор романа писал: «Час спустя Каледин, донской атаман, выступал перед затихшей аудиторией с исторической декларацией двенадцати казачьих войск» (часть четвертая, глава XIV. Подчеркнутые слова сохранялись во всех изданиях до 1949 года).

 

О генерале Духонине во всех изданиях романа до 1941 года говорилось: «Духонин, подавленный тяжестью надвигавшихся событий, только теперь осознавший ту безмерную ответственность, которую взвалил на свои плечи, приняв верховное главнокомандование, — колебался» (часть четвертая, глава XX).

 

Описывая отступление хоперских и усть-медведицких красных казаков на север, автор «Тихого Дона» писал: «Казаки низовых округов гнали их и теснили к границам области, с боями освобождая каждую пядь земли...» «Дон на две трети был очищен от большевиков».

 

Октябрьская революция почему-то упорно именуется в авторском тексте первых изданий романа «переворотом в Петрограде».

С первых страниц третьей книги «Тихого Дона» исчезли слова Петра Мелехова, адресованные Григорию: «Верно в песне поется: «Ленин, Троцкий, Дудаков нас стравили дураков».

 

Кроме слов о «черной» кривой улыбке Подтелкова в другом месте исключены слова о «мертвячьем» упорстве его глаз.

 

С 1945 года из речи персонажей романа исчезли слова об идеях большевиков как о «пагубном яде».

 

Описывая в конце второй книги бурный сбор в Татарском, Шолохов исключил слова о том, что «председатель ревкома заерзал на стуле, ровно волк, ущемленный капканом».

 

Говоря о приближении красных войск к Дону, автор романа в конце второй книги писал: «Жухлые надвигались на область дни. Гиблое подходило время». И еще: «Смыкалась и захлестывала горло области большевистская петля».

 

Исключена фраза о красногвардейских отрядах, «на треть разбавленных китайцами, латышами и прочими иноземцами».

 

Эти примеры можно продолжить.

 

В рукописи третьей книги, полученной редакцией журнала «Октябрь», рассказывалось, в частности, о вступлении красной конницы в январе 1919 года в хутор Татарский. Бросившие фронт казаки и их семьи напряженно ждали этого момента. И вот конные красноармейцы вступают в хутор. В рукописи говорилось: «Всадники, безобразно подпрыгивая, затряслись в драгунских седлах». Эта фраза вызвала решительные возражения редактора. Шолохов, однако, вначале упорствовал. Он даже писал Горькому, пытаясь объяснить, что он хотел в данной фразе подчеркнуть неумение вчерашних рабочих и крестьян управлять конем и седлом. Но его объяснения не были слишком убедительны.

 

Слова «безобразно подпрыгивая, затряслись» говорят и о презрении к плохим седокам, — это взгляд казака, искусного наездника. Ведь тот же Шолохов в одном из своих «Донских рассказов» описывал вступление красноармейцев в станицу, как радостное событие: «...увидели: по дороге к станице на лошадях с куцо подрезанными хвостами змеилась конница... ветер полоскал малиновое знамя и далеко нес голоса, хохот, команду, скрип полозьев» («Путь-дороженька»). Показательно, что Шолохов все же изменил описание вступления красных в хутор Татарский и приведенная выше фраза осталась только в письме к Горькому, которое часто цитируется «шолоховедами».

 

Автор «Тихого Дона» вообще не упускает случая показать, как сидит на коне тот или иной его герой. Степан Астахов, например, «сидел в седле как врытый». Штокман же, отправившийся с группой милиционеров искать Григория Мелехова, «рядом с Кошевым трясся в драгунском седле. Высокий гнедой донец под ним все время взыгрывал, ловчил укусить всадника за колено». Даже в бричке Федота Бодовскова Штокман все время «подпрыгивает и качается на сиденье».

 

Не вполне понятна и хронология Вешенского восстания. Если судить по первым изданиям «Тихого Дона», то это восстание началось в конце февраля 1919 года. Между тем в действительности восстание началось в ночь с 11 на 12 марта этого года. Может быть, Шолохов приводит факты по старому календарю, как это было принято во всех документах белого движения? Но тогда это следовало бы оговорить в примечании, тем более что другие исторические даты даются в романе по новому календарю, например, прорыв фронта Красной Армии ударной группой генерала Секретова, начало наступления группы войск Красной Армии под командованием Шорина и др. (глава V и глава XX седьмой части «Тихого Дона»).

 

Во всех изданиях «Тихого Дона» сохранилось описание Ростова и Новочеркасска, захваченных в мае 1918 года белоказаками.

 

«Ростов и Новочеркасск, являвшиеся тылом Добровольческой армии, кишели офицерами. Тысячи их спекулировали, служили в бесчисленных тыловых учреждениях, ютились у родных и знакомых, с поддельными документами о ранениях лежали в лазаретах... Все наиболее мужественные погибли в боях, от тифа, от ран, а остальные, растерявшие за годы революции и честь и совесть, по-шакальи прятались в тылах, грязной накипью, навозом плавали на поверхности бурных дней. Это были еще те нетронутые, залежалые кадры офицерства, которые некогда громил, обличал, стыдил Чернецов, призывая к защите России» (В первых изданиях и даже в изданиях 40-х годов вместо слов «бурные дни» стояли слова «героические дни». Ссылка на Чернецова в приведенной цитате явно свидетельствует о том, что в романе где-то раньше описывалось, как Чернецов обличал и стыдил белых офицеров, не желавших вступать ни в Добровольческую армию, ни в калединские «партизанские» отряды. В начале 1918 года в Ростове и Новочеркасске имелось около 16 тысяч офицеров, из которых только 200 человек вступили в Добровольческую армию и несколько сот в калединские отряды. Остальные выжидали развития событий. По городу Ростову, например, были развешаны плакаты: «Вступайте в отряд есаула Чернецова». Но мало кто откликался на этот призыв. Здесь мы видим несомненное подтверждение того, что Шолохов исключил из «Тихого Дона» какие-то ранее входившие в него главы. Те же события, но совершенно с иным взглядом на них описываются в книге-трилогии Д. М. Петрова (Бирюка) «Сказание о казаках» (Ростов н/Д, 1960, к. 350—400).

 

Опять-таки кажется странным для автора-комсомольца этот взгляд на офицеров, уклоняющихся от борьбы с большевиками, как на «грязную накипь», а на офицеров, ведущих смертельную войну с большевиками, как на самую мужественную, сохранившую честь и совесть часть русского офицерства. Непонятна для такого автора и ссылка на Чернецова.

 

И подобные же примеры непонятных для автора-комсомольца и члена РАПП взглядов на описываемые им события можно было бы продолжить.

 

Таким образом, в целом личность 23-летнего М. А. Шолохова весьма разительно не соответствует тому «слепку личности автора», который можно было бы сделать по роману «Тихий Дон», если бы этот роман в конце 20-х годов вышел в свет анонимно. И если бы мы, анализируя текст «Тихого Дона», указали на 50 — 60 главных отличительных качеств автора этого произведения, то личность молодого Шолохова, как об этом можно судить по «Донским рассказам» и известной нам биографии писателя, совпала бы с личностью автора «Тихого Дона» только по 5 — 6 пунктам.

Рой МЕДВЕДЕВ

 

ПРЕДИСЛОВИЕ К ПУБЛИКАЦИИ

 

Должен сразу отметить, что настоящая публикация предпринята не по моей инициативе, а по настоятельному желанию журнала «Вопросы литературы». Редакция журнала определила и те разделы из моей книги, и материалы из полемики вокруг нее, которые опубликованы ниже. Я согласился на эту публикацию не без колебаний и сомнений, так как в представленном виде она не дает достаточно точного и объективного представления о моих взглядах на поставленную проблему.

 

Книга «Загадки творческой биографии Михаила Шолохова» была написана мною в 1974 — 1975 годы. Как обычно, я обсуждал текст рукописи со многими писателями, литературоведами и историками. Одни из читателей поддерживали мою версию и даже существенно дополняли мою аргументацию (например, Ю. Трифонов). Другие решительно не соглашались со мной, выдвигая также весьма убедительные аргументы и напоминая интересные и важные факты из истории литературы и техники писательской профессии (например, В. Тендряков). Но речь шла о конструктивной и лояльной полемике, и я мог использовать ее для углубления своего анализа. Над каждой из своих книг я работаю обычно много лет, однако в данном случае события были ускорены, так как в феврале 1975 года в моей московской квартире был устроен обыск, значительная часть моего архива была изъята.

 

Для меня было очевидно — и по характеру обыска, и по предупреждению Московской прокуратуры, — что именно работа над книгой о Шолохове была причиной этого нового интенсивного давления властей. В 1975 году предстояло проведение юбилейных торжеств в связи с 70-летием М. А. Шолохова, и появление даже в рукописном виде большого исследования авторства «Тихого Дона» казалось властям недопустимым посягательством на авторитет государства, а не только самого Шолохова. Если давление на меня и на моего брата в 1969 — 1970 годы (исключение из партии, первый обыск, помещение Жореса в психиатрическую больницу, угрозы и вызовы в прокуратуру) привело нас к решению ускорить издание своих книг за границей («К суду истории», «Кто сумасшедший?», «Бумаги Жореса Медведева», «Политический дневник», «Социализм и демократия»), то обыск в начале 1975 года побудил меня ускорить издание книги о Шолохове. Эта книга была очень быстро переведена на французский язык и летом 1975 года издана в Париже под заголовком «Куда течет «Тихий Дон»?».

 

Французское издание моей книги породило полемику среди литературоведов и советологов. Немало авторов соглашалось с моей точкой зрения, но два известных литературоведа — норвежский ученый-славист Гейро Хетсо и американский славист и шолоховед Герман Ермолаев — выступили с большими полемическими статьями, на которые я также ответил в западных журналах по славистике — в тех же самых, где были опубликованы критические статьи моих оппонентов. Думаю, что это был пример вполне лояльной и объективной дискуссии, в которой обе стороны заинтересованы не в навешивании ярлыков, а в поиске объективной истины. Проведенная полемика помогла мне подготовить новое, на этот раз английское, издание книги. Оно вышло в свет в Кембридже в 1977 году под заголовком «Загадки литературной биографии Шолохова». Эта книга была представлена в каталогах и рекламных брошюрах издательства Кембриджского университета на первой московской Международной книжной ярмарке в сентябре 1977 года.

 

Моя книга о Шолохове существует, и у меня не было повода сожалеть о ее издании. Что же в таком случае порождало мои сомнения и колебания теперь перед публикацией в «Вопросах литературы»? Во-первых, журнал публикует лишь третий раздел моей книги. Самым лучшим вариантом было бы опубликование одновременно второго и третьего разделов, ввиду их очень прочной внутренней связи. Без этого трудно понять и мою полемику с Г. Ермолаевым, так как она ведется не по поводу какого-либо одного раздела, а по поводу всей книги в ее варианте 1975 года. Но я понимаю, что журнал, конечно же, не имеет возможности напечатать всю книгу. Во-вторых, за 12 лет, прошедших со времени издания книги в Англии, у меня накопился огромный новый материал по проблемам как «Тихого Дона», так и всей литературной биографии Шолохова. Как известно, в нашей печати в последние 10 лет было опубликовано множество новых и неизвестных к 1975 — 1977 годам материалов, отражающих жизнь и творческую деятельность Шолохова.

 

Опубликованы многие письма и материалы из архива Шолохова, обширные воспоминания о нем, включая и воспоминания бывшего секретаря Вешенского райкома партии и садовника, 15 лет работавшего в доме Михаила Александровича. Важные штрихи относительно жизни и работы писателя можно почерпнуть из воспоминаний его жены или его первого редактора в журнале «Октябрь». Немало появилось и исследований по поводу жизни и творчества Шолохова, из которых я бы особенно отметил работы Л. Колодного и С. Семанова. Мы можем назвать сегодня много разного рода мемуаров и документов, которые Шолохов использовал для работы, например, над второй, третьей и четвертой частями «Тихого Дона», но о которых сам он говорил очень мало, так как в условиях 1928 — 1930 годов это обстоятельство сделало бы публикацию романа невозможной. Новые материалы и публикации позволяют сейчас считать, что некоторые из «загадок» творческой биографии Шолохова уже нашли свое относительно убедительное разрешение. Но к прежним «загадкам» прибавились и некоторые новые, о которых не было речи 10 или 12 лет тому назад. Очень важной для меня была в этой связи и публикация в журнале «Литературное обозрение» заметок Федора Абрамова — «Личности нужны России». Ф. Абрамов пишет не только об уникальности «Тихого Дона» во всей мировой литературе, о том, что это самая великая книга века не только в русской, но и в мировой литературе.

 

Он пишет также: «Писательская биография Шолохова на грани фантастики... Писательская карьера Шолохова ошеломляюща, фантастична. В 20 лет создает книгу. В 20 лет книгу, на мой взгляд, также удивительно... как Василий Блаженный среди всех храмов мира. Создал такие характеры, трагедию... Да было ли когда-нибудь такое? Так Лев Толстой, Достоевский не делали. И не это ли еще при жизни, сразу же по выходе ее породило легенды о плагиате... легенды, слухи <...> Хорошо. Первую (книгу. — Р. М.) списал. А 3-ю и 4-ю? Нет, вопрос в лучшем случае может идти об использовании рукописи. Ну и что? Что это доказывает? Это бывает. Разгадку необычности надо искать в истории революции... 30.XII.1975»(«Литературное обозрение», 1987, № 4, с. 111—112). Мы видим, что и Абрамов мучительно искал разгадку удивительного феномена «Тихого Дона». Я смотрю на все это не совсем так, как Абрамов. Я не обвиняю Шолохова в плагиате, хотя я также думаю и об использовании какой-то рукописи или даже многих рукописей и мемуаров. Но я думаю, что, исследуя феномен «Тихого Дона», мы не только должны искать разгадку в истории революции, но мы можем гораздо лучше, чем раньше, понять через историю этой великой книги историю, судьбу и последствия нашей революции. История любой национальной литературы помогает понять и историю страны, ее породившей.

 

А. Моруа писал в своих заметках о французской литературе, что он полностью согласен с Полем Мораном в том, что французские писатели никогда не бывают столь молодыми и свободными от всякого рода стеснений, как после 60 лет. «В этом возрасте они избавляются от романтических треволнений молодости, от погони за почестями, которая в стране, где литература — общественное дело, поглощает в период зрелости очень много сил». И Шатобриан, и Вольтер, и Анатоль Франс опубликовали свои лучшие книги, когда им было за 60, ибо «старый писатель, как и старый актер, лучше знает свое ремесло, а молодость стиля — это уже чисто технический вопрос» (Андре Моруа, Литературные портреты, М., 1970, с. 45.). Но в русской литературе многое обстоит иначе, ибо большинство замечательных русских поэтов и прозаиков не доживали не только до 60, но и до 50 лет. Литература у нас была не только общественным, но временами и смертельно опасным занятием. Приходилось торопиться, и, как мы видим, Шолохов избавился от «романтических треволнений молодости» уже к 20 — 22-м годам. Все это требует внимательного анализа, и я надеюсь, что настоящая публикация «Вопросов литературы» послужит не разного рода демагогическим обвинениям, а плодотворной и конструктивной дискуссии.

 

 

 

ЕСЛИ БЫ «ТИХИЙ ДОН» ВЫШЕЛ В СВЕТ АНОНИМНО

 

...Мы попытались определить по тексту романа «Тихий Дон» главные и определяющие черты его создателя. Это в первую очередь любовь к казачеству и ощущение себя неотъемлемой частицей его «и в радости и в горе»; неприязнь к «иногородним», как к бедным, так и к богатым; энциклопедичность познаний о казачестве; выдающееся художественное мастерство и незаурядная литературная образованность; несомненное личное участие в описываемых событиях; отношение к труду казака-хлебороба как к празднику и политические симпатии к крепким казакам-хлеборобам и к идее народного казачьего самоуправления; философия общечеловеческого гуманизма и противопоставление народной правды догматическим идеям.

 

Теперь, исходя из этих определяющих признаков, попробуем ответить на вопрос: если бы «Тихий Дон» был издан в 1928 году анонимно, то кто из советских или русских писателей мог бы наиболее соответствовать нарисованному выше примерному «слепку» авторской личности?

 

Прежде всего, возникает, конечно, вопрос о молодом Шолохове. Нетрудно предположить, что никто из исследователей-литературоведов не назвал бы, вероятно, его в числе возможных авторов.

 

Разумеется, следовало бы начать наш анализ с биографии Шолохова; особенно важен анализ среды, в которой он рос, подробный портрет его родителей, детские занятия и интересы, учеба в гимназии и т. п. Однако здесь мы и встречаемся с первыми трудностями и сомнениями. Хотя М. А. Шолохова давно называют ведущим классиком советской литературы, мы до сих пор не имеем никаких биографических книг и исследований о Шолохове, при этом особенно мало сведений имеется о раннем периоде его жизни, о его родителях, семье и т. п.

 

Из того немногого, что содержится в коротких автобиографических заметках и высказываниях самого Шолохова, и некоторых разысканий шолоховедов, мы знаем, что М. А. Шолохов родился 24 мая 1905 года на хуторе Кружилине станицы Вешенской. О своей матери, А. Д. Черниковой, М. Шолохов в разное время давал различные сведения. В краткой автобиографии, имеющейся в Архиве ИМЛИ, говорится, что А. Д. Черникова была украинкой, дочерью крепостного крестьянина, что она уже в 12-летнем возрасте работала в качестве прислуги у одной вдовой помещицы. По другим данным, исходящим также от самого Шолохова, его мать была полуказачкой и полукрестьянкой. Выступая на съезде писателей Украины, Шолохов опять заявил, что «моя мать — украинка» (М. Шолохов, Собр. соч. в 8-ми томах, т. 8, М., 1962, с. 431.). Позднее мать Шолохова вышла замуж за казака, по-видимому, немолодого, который вскоре умер.

 

О дате смерти первого мужа своей матери Шолохов ничего не сообщает, но, вероятно, это произошло уже после 1905 года, то есть после рождения М. А. Шолохова, который считался вначале сыном казака и совладельцем оставшегося у семьи земельного пая. Вскоре, однако, А. Д. Черникова выходит второй раз замуж, и ее новый муж и фактический отец мальчика Александр Михайлович Шолохов формально усыновил Мишу и дал ему свою фамилию. Отец Шолохова был «иногородним», и поэтому какие-либо права семьи на казачий пай были утеряны. Отец Шолохова был разночинцем, но не из бедняков. Располагая небольшим состоянием и деловой сметкой, он часто менял профессии: был скупщиком скота, сеял хлеб на покупной казачьей земле, служил приказчиком в коммерческом предприятии хуторского масштаба, в 1910 году поступил на службу к купцу Левочкину на хуторе Каргиновском управляющим паровой мельницей.

 

Так или иначе, но является фактом, что по своему основному происхождению и социальному положению Шолоховы были «иногородними» и формирование молодого Шолохова протекало вне казачьей среды и казачьих традиций.

В 1912 году Шолохов поступил во второй класс хуторской начальной школы. Вскоре, однако, отец отправил сына в Москву, где он учился в одной из частных гимназий. По свидетельству Шолохова, он учился в Москве «года два-три» (??). При этом Шолохов не называет, в какой именно московской гимназии (их было тогда не так много) он учился. Только недавно в одной из статей появилось точное указание: 9 — 10-летний мальчик Шолохов учился в Москве в частной гимназии Шелапутина (См.: «В мире книг», 1975, № 5, с. 86.). Никто из «шолоховедов» не опубликовал, однако, никаких данных об этих годах — какими были успехи молодого Шолохова на учебном поприще, какими были, например, его оценки по русской словесности и др.

 

Обучение в Москве стоило дорого, и родители перевели мальчика в Богучарскую гимназию (г. Богучар относился в то время к Воронежской губернии). В 1918 году с началом гражданской войны М. Шолохов возвращается на Дон и несколько месяцев учится в Вешенской гимназии. Но затем он прервал систематическое обучение. Сам Шолохов определяет свое образование как 4-классное. «Всего довелось окончить четыре класса гимназии» (Ф. А. Абрамов и В. В. Гура, М. Шолохов. Семинарий, Л., 1962, с. 165.), — сказал он в одной из бесед с В. Гурой. Чем занимался М. А. Шолохов с лета 1918 года до лета 1920, почти неизвестно. По скудным сведениям «шолоховедов», в эти годы семья Шолоховых держалась в стороне от донских междоусобиц, а молодой Михаил главное время уделял самообразованию, особенно много читал классиков: Л. Толстого, А. Чехова, Н. Гоголя и др.

 

После восстановления на Дону Советской власти Шолоховы переехали в станицу Каргинскую, где Александр Михайлович получил должность заведующего заготконторой Донпродкома, а 15-летний Шолохов стал делопроизводителем станичного ревкома. В эти же месяцы Михаил Шолохов был и «учителем», занимался с группой молодых казаков, обучая их грамоте. Активно участвовал Шолохов и в работе местного драматического кружка, выступая при этом не только как артист, но и как автор, сочиняя небольшие стихи и пьески, которые, однако, не сохранились. Приходилось работать и грузчиком. Как и многие другие, Шолохов участвовал в деятельности продотрядов. «С 1920 года служил и мыкался по Донской земле, — писал он в одной из своих коротких автобиографий. — Долго был продработником. Гонялся за бандами, властвовавшими на Дону до 1922 года, и банды гонялись за нами. Все шло, как положено. Приходилось бывать в разных переплетах...» (Цит. по: «Тихий Дон», М., 1957; предисловие Л. Якименко, с. 4.)

 

Однако на деле продотрядником Шолохов был недолго, весной 1921 года начался нэп и продотряды были отменены. Правда, уже в 1922 году Шолохов ненадолго переехал в станицу Букановскую, где работал инспектором по выполнению продразверстки.

 

Жизнь на Дону была тогда богата впечатлениями. И, тем не менее, следует отметить, что молодой Шолохов ни в детские годы, ни в первые годы самостоятельной службы никогда не работал на земле, не пахал, не сеял, не косил сено, не собирал урожай, не ухаживал за скотом и конями. Да и позднее, став известным писателем, Шолохов не пристрастился ни к садоводству, ни к огородничеству. Многие из его посетителей и друзей писали позднее о пристрастии Шолохова к рыбной ловле и охоте, но никто не видел его за возделыванием собственного сада или огорода. Значительная часть его окруженной высоким забором усадьбы в Вешенской просто заасфальтирована.

 

Во второй половине 1922 года 17-летний Шолохов отправился в Москву, рассчитывая здесь продолжить свое учение и начать литературную работу. Однако на рабфак Шолохова не приняли — у него не было необходимого для этого трудового стажа. Тем более не смог он поступить в какой-либо вуз, не имея среднего образования. Пришлось обратиться на биржу труда. Несколько месяцев Шолохов не имел никакой работы, потом работал чернорабочим, каменщиком, счетоводом в жилищном управлении.

 

В 1923 году М. Шолохов начал писать небольшие рассказы и фельетоны. В сентябре и октябре 1923 года в «Юношеской правде» были опубликованы первые фельетоны Шолохова: «Испытание» и «Три», а еще через несколько месяцев рассказ-фельетон «Ревизор». Эти первые рассказы Шолохов не включил в собрания своих сочинений, и их прочесть нелегко. Рассказы эти носят примитивно-подражательный характер: в «Ревизоре» не только название, но и сюжет заимствован у Гоголя — какого-то незначительного комсомольского работника принимают в районном центре за ожидаемого там ревизора. Сюжет рассказа «Испытание» повторяет сюжет известного чеховского рассказа «Пересолил». Шолохов вошел в Москве в литературную группу «Молодая гвардия» и несколько раз посетил молодежные литературные кружки. Однако ни с кем из известных писателей он тогда не общался.

 

В декабре 1923 года М. А. Шолохов снова едет на Дон, и здесь в январе 1924 года 19-летний писатель женится на 25-летней казачке Марии Петровне Громославской.

Этот сугубо личный факт из биографии Шолохова заслуживает, однако, гораздо большего внимания, чем ему обычно уделяют шолоховеды. Ни в одном из исследований, ни в одной из статей, посвященных Шолохову, нельзя найти никаких сведений о семействе Громославских, хотя собрать такие сведения на месте не представляло для местных ученых никакого труда. По имеющимся у меня сведениям, тесть Шолохова Петр Громославский был не только казаком, а в прошлом писарем казачьего полка, но и литератором, хотя и посредственным, но отнюдь не начинающим.

 

Неизвестно, какое он имел казачье звание, но известно, что в 1918 — 1919 годы он принимал посильное участие в белоказачьем движении и был в Новочеркасске одним из сотрудников газеты «Донские ведомости», которую редактировал в то время известный русский и донской писатель Ф. Д. Крюков. Печатался Громославский и в некоторых других донских газетах и журналах. Есть сведения, что и старший сын Громославского (то есть шурин Шолохова) стремился к литературной деятельности и успел кончить литературный факультет в Петрограде.

 

Когда Красная Армия в декабре 1919 года подошла к Новочеркасску, все войсковые управления стали эвакуироваться на Кубань. Вместе с Донской армией отступали также Ф. Д. Крюков и П. Громославский.

 

Какими путями шло это отступление для Крюкова и Громославского — достоверных сведений об этом не имеется. Есть свидетельства, что Громославский помогал Ф. Д. Крюкову, а после смерти последнего похоронил его с группой казаков недалеко от станицы Новокорсунской. Можно предположить поэтому, что именно Громославскому досталась какая-то часть «кованого сундучка» с рукописями Крюкова, о котором пишет В. Моложавенко в газете «Молот». Имеются, однако, и иные версии смерти Крюкова, о которых мы будем говорить в следующей главе. Во всяком случае, Громославский не продолжил путь на юг, а вскоре вернулся в станицу Букановскую к своей семье.

 

Некоторое время после женитьбы Шолохов пытался жить в Москве, молодожены снимали в феврале-апреле 1924 года небольшую комнату в Огаревом переулке. Но жизнь в Москве не клеилась, и в мае 1924 года М. А. Шолохов с молодой женой окончательно возвращаются на Дон, сначала в станицу Каргинскую, а потом в Букановскую. Здесь рядом с домом тестя чета Шолоховых сняла у соседа-кузнеца небольшую комнату в подвальном помещении. Лишь позднее, в январе 1926 года, вся семья Шолоховых (а также, видимо, и Громославских) переехала в станицу Вешенскую, которая и стала теперь местом постоянного жительства писателя.

 

После того как семья Шолоховых породнилась с семьей Громославских, литературная деятельность М. А. Шолохова становилась все более успешной и интенсивной. Его рассказ «Родинка» был в 1924 году опубликован газетой «Молодой ленинец», а затем в разных московских газетах и журналах были напечатаны еще несколько рассказов Шолохова («Пастух», «Жеребенок», «Алешкино сердце», «Двумужняя» и др.). Всего в 1924 — 1925 годах М. А. Шолохов написал около двадцати небольших рассказов и две повести — «Батраки» и «Путь-дороженька». Многие из них вышли в свет в 1926 году в сборнике «Донские рассказы», а позднее в сборнике «Лазоревая степь».

 

Все эти рассказы объединены теперь в первом томе Собрания сочинений М. А. Шолохова. В этих ранних рассказах, безусловно, есть отражение прокатившегося через Дон страшного междоусобья, здесь есть атмосфера Дона, широкой донской степи, немало в этих рассказах характерных донских речений, оригинальных метафор, хорошо написанных острых сцен.

 

«Вслед за весной пришли дни, опаленные солнцем, курчавые и седые от жирной степной пыли. Надолго стало ведро... Полая вода поила крайние дворы станицы. Обдонье зеленовато-белесое насыщало ветер медвяным запахом цветущих тополей, в лугу зарею розовело озеро, покрытое опавшим цветом диких яблонь. Ночами по-девичьи перемигивались зарницы, и ночи были короткие, как зарничный огневой всплеск... Дни шли воровской неприметной поступью...» (из рассказа «Чужая кровь»).

 

«Ночь неуклюже нагромоздила темноту в проулках, в садах, в степи» (из рассказа «Смертный враг»).

 

Вот отрывок из первого в «Донских рассказах» рассказа «Родинка» с характерным для молодого Шолохова стилем повествования:

 «По кочковатому летнику, по колеям, ветрами облизанным, мышастый придорожник кучерявится, лебеда и пышатки густо и махрово лопушатся. По летнику сено когда-то возили к гумнам, застывшим в степи янтарными брызгами, а торный шлях улегся бугром у столбов телеграфных. Бегут столбы в муть осеннюю, белесую, через лога и балки перешагивают, а мимо столбов шляхом глянцевитым ведет атаман банду — полсотни казаков донских и кубанских, властью советской недовольных. Трое суток, как набедившийся волк от овечьей отары, уходит дорогами и целиною бездорожно, а за ним вназирку — отряд Николки Кошевого.

 

Отъявленный народ в банде, служивый, бывалый, а все же крепко призадумывается атаман: на стременах привстает, степь глазами излапывает, версты считает до голубенькой каемки лесов, протянутой по ту сторону Дона.

Так и уходят по-волчьи, а за ним эскадрон Николки Кошевого следы топчет.

Днями летними, погожими в степях донских, под небом густым и прозрачным звоном серебряным вызванивает и колышется хлебный колос. Это перед покосом, когда у ядреной пшеницы-гарновки ус чернеет на колосе, будто у семнадцатилетнего парня, а жито дует вверх и норовит человека перерасти» («Родинка»).

 

В ряде рассказов Шолохову удается лаконично и выразительно передать напряженность происходившей борьбы и силу чувств героев, почти не прибегая к подробным описаниям их психологических переживаний. Многие из этих рассказов с несомненностью свидетельствовали о талантливости их автора, и для 18 — 19-летнего Шолохова они были, бесспорно, серьезной заявкой. Рассказы Шолохова были отмечены критикой, которая отнеслась к молодому автору в основном положительно. А. Серафимович написал к одному из первых сборников «Донских рассказов» (1926) доброжелательное предисловие, где, в частности, предсказывал: «Все данные за то, что т. Шолохов развертывается в ценного писателя...» (Сб. «Михаил Шолохов», М., 1931, с. 144—145.)

 

Вместе с тем, как справедливо отмечает критик И. Машбиц-Веров,— «в собственно литературном смысле первые рассказы Шолохова еще не представляют собой значительного достижения. В стилистическом отношении большинство из них — обычные, среднего уровня полуреалистические, полунатуралистические повествования. Они заинтересовывают читателя не столько художественной отделкой, сколько жизненным материалом. Но уже и среди этих рассказов есть некоторые бесспорно значительные и в смысле собственно литературном («Лазоревая степь», «Семейный человек», «Шибалково семя»)» (Сб. «Слово о Шолохове», М., 1973, с. 70.)

 

Сходные критические замечания можно встретить и во многих современных разборах творчества молодого Шолохова.

«В раннем Шолохове, — пишет, например, Семен Бабаевский, — весьма заметна нарочитая стилизация, такое синтаксическое построение фразы, когда глагол находится в конце ее. Позже, в «Тихом Доне», от этого нарочитого глагольного окончания, от эдакой былинной манеры не осталось и следа» (И. М. Куриленко, Становление социалистического реализма в творчестве М. Шолохова, Чарджоу, 1959, с. 10.).

 

Для первых рассказов Шолохова, как справедливо замечает И. М. Куриленко, «свойственны хмурость повествования, однокрасочность, прямолинейность композиции в целях раскрытия жестокости в человеческих отношениях». В этих рассказах, по мнению критика, часто использовалась модная тогда «рубленая» проза, короткие безглагольные фразы. Характеры героев чаще всего остаются нераскрытыми, мотивировки конфликта нет.

 

Хотя в «Донских рассказах» и есть немало донских речений, здесь фактически нет настоящего донского диалекта, то есть тех диалектизмов, которыми столь богат «Тихий Дон». Показательно, например, что молодой Шолохов пишет все время о «поручнях» плуга, тогда как на Дону повсеместно применялось слово «чапиги», за «чапиги» держатся и герои «Тихого Дона».

 

Это вовсе не значит, что в языке «Тихого Дона» нет вообще ничего общего с языком «Донских рассказов». И там и здесь «лохматится ковыль в степи». И там и здесь мы можем встретить выражение «плиты скул». Очень часты сравнения с гадюкой. Например, в «Донских рассказах»: «дорога поднимается на холм, извиваясь гадюкой». В «Тихом Доне»: туман стекает вниз «безголовой гадюкой»; «извилистой гадюкой» вытянулся фронт на сотни километров; колонна корниловских войск «поползла на Аксай, извиваясь жирной черной гадюкой». В одном из недавних очерков Анатолий Калинин находит в «Донских рассказах» и «Тихом Доне» и некоторые сходные фразы. Например, в повести «Путь-дороженька» бедняк-комсомолец Григорий Расков «во сне скрипнул зубами, поворачиваясь на другой бок, произнес печально и внятно:

— Смерть — это, братец, не фунт изюму!..» В «Тихом Доне» Григорий Мелехов «во сне повернулся на бок, сказал внятно: — На хуторе Ольшанском... — и смолк» (Анатолий Калинин, От «Донских рассказов» к «Тихому Дону», — «Известия», 14 декабря 1974 года.).

 

Кое-где между «Донскими рассказами» и «Тихим Доном» можно встретить сходство и в авторском отношении к описываемым событиям. Так, например, в некоторых ранних рассказах Шолохова, как отмечали их первые критики, «классовое заменяется общечеловеческим, биологизм — любовь к «живому», стремление продолжить род и т. п. — берет верх над классовым критерием...» (Статья о М. Шолохове в МСЭ, т. 10, М., 1932, стлб. 83.). Об этом же, как о недостатке «Донских рассказов», пишет и современный «шолоховед» Л. Якименко: «Временами молодой писатель как бы останавливается в тяжелом раздумье перед жестокостью и драматизмом происходящего. И казалось, что самому ему не ясно: «Кто прав? Кто виноват?» Тогда в некоторых рассказах начинала звучать та абстрактно-гуманистическая, сострадательная нота, которая возбуждала мысль о том, что обстоятельства сильнее, «виноваты» больше, чем воля человека» (Л. Якименко, Творчество М. А. Шолохова, М., 1970, с 52.).

 

Но все эти отдельные сходные с «Тихим Доном» элементы не могут затушевать самых существенных и принципиальных различий между ранними рассказами Шолохова и «Тихим Доном».

 

Основные герои «Донских рассказов» — это комсомольцы, продотрядники, представители новой власти. В «Донских рассказах» нет никакого любования казачеством или казачьим бытом. Лишь в двух-трех случаях мы встречаем здесь образы красных казаков. Во всех других случаях казаки — это враги, враги злобные и жестокие, причем Шолохов просто пишет «казаки», как будто это слово само по себе является синонимом противника Советской власти на Дону. Казаки мучают и расстреливают мужиков, осмелившихся занять помещичью или казачью землю («Лазоревая степь»), казачьи банды убивают и рубят продотрядников, председателей сельсоветов и первых земледельческих объединений. Там, где молодой казак встает на сторону Советской власти, его убивают отец или братья, в одном из рассказов молодой продотрядник из казаков расстреливает своего отца.

 

Этот взгляд на казачество вполне соответствовал биографии и жизненному опыту молодого Шолохова, о котором мы писали в начале главы. Именно этот сравнительно небольшой к тому времени опыт и воплотился в «Донских рассказах». Странным было бы поэтому предположить у молодого писателя-комсомольца замысел громадной эпопеи о казачестве, о страшной трагедии этого военно-земледельческого сословия, официально ликвидированного к 1925 году рядом специальных постановлений высших инстанций СССР. Тем более странным было бы для этого писателя воспринять трагедию казачества как свою собственную.

 

М. А. Шолохов, несомненно, хорошо знал многие стороны жизни Донского края. Как рассказал мне один из писателей, часто встречавшийся с Шолоховым в начале 30-х годов, последний был молчалив и даже застенчив на всяких собраниях, но весел и оживлен в обществе друзей. Он знал множество и смешных и трагических донских историй, хорошо знал донской фольклор, часто пел донские казачьи песни. И тем не менее странным было бы предположить у 25-летнего писателя, не получившего систематического образования, столь энциклопедические познания всех слоев и сторон жизни казачества, какие видны уже в первой книге «Тихого Дона». Во всяком случае, в «Донских рассказах» не чувствуется никакой энциклопедической образованности. Во всех отношениях — это рассказы способного, даже талантливого, но начинающего писателя.

 

Автор «Донских рассказов» делает пока еще первые шаги и в овладении донским народным диалектом, и в овладении русским литературным языком. Портреты героев еще очень невыразительны, диалоги слабы, сложные психологические коллизии изображаются крайне упрощенно. Почти во всех ранних рассказах Шолохова герои действуют в предельно напряженной ситуации, но здесь почти нет того мастерства в изображении острых психологических конфликтов, которое ясно проявляется уже в самых первых главах «Тихого Дона». Так, например, рассказ «Красногвардейцы» (в более поздних изданиях — «Коловерть») рисует нам раскол одной из казачьих семей. Отец — Пахомыч и двое братьев — Игнат и Григорий принимают сторону большевиков, а третий сын — хорунжий Михаил принимает сторону белых. Опасаясь мобилизации, Игнат, Григорий и Пахомыч бегут к красногвардейцам на хутор Калинов. В одном из боев Григорий убит, а Игнат и Пахомыч захвачены в плен. В это время Михаил завтракает дома:

 

«За завтраком усики белобрысые нафиксатуренные самодовольно накручивал.

— Теперь, мамаша, меня произвели в сотники за то, что большевизм в корне пресекаю. Со мною очень не разбалуешься, чуть что — и к стенке!

Вздохнула:

— А как же, Миша, наши?.. На случай, может, придут они...

— Я, мамаша, как офицер и верный сын тихого Дона не должен ни с какими родственными связями считаться. Хоть отец, хоть брат родной — все равно передам суду...

— Сыночек!.. Мишенька!.. А я-то как же?.. Всех вас одной грудью кормила, всех одинаково жалко!..

— Без всяких жалостей!..— Глазами повел строго на сынишку Игнатова: — А этого щенка возьмите от стола, а то я ему, коммунячьему выродку, голову отверну!.. Ишь, смотрит каким волчонком... Вырастет, гаденыш, тоже большевиком будет, как отец!..»

 

Когда Пахомыча и Игната приводят под конвоем в хутор, между полковником Чернояровым и Михаилом происходит следующий разговор:

«— Хотелось бы ваше г-ешающее слово услышать, подъесаул. Г-азумеется, мы обязаны их г-асстг-елять, но как-никак, а это ваши отец и бг-ат... Может быть, вы возьмете на себя тг-уд ходатайствовать за них пег-ед войсковым наказным атаманом?..

— Я, ваше высокоблагородие, верой и правдой служил и буду служить царю и Всевеликому войску Донскому...

 

С жестом трагическим:

— У вас, подъесаул, благог-одная душа и мужественное сег-дце. Дайте я вас по г-усскому обычаю г-асцелую за вашу самоотвег-женность в деле служения пг-естолу и г-одному наг-оду!..

Троекратный чмок и пауза.

— Как вы полагаете, дог-огой подъесаул, не вызовем ли мы г-асстг-елом возмущения сг-еди беднейших слоев казачества?

Долго молчал подъесаул Крамсков Михаил, потом, головы не поднимая, сказал глухо:

— Есть надежные ребята в конвойной команде... С ними можно отправить в Новочеркасскую тюрьму... Не проговорятся ребята... А арестованные иногда пытаются бежать...

— Я вас понимаю, подъесаул!.. Можете г-ассчитывать на чин есаула. Дайте пожать вашу г-уку!..» («Коловерть») (В приведенном отрывке во всех изданиях сохраняется и грубая ошибка, свидетельствующая о плохом знании автором и редактором казачьего управления. Наказных, то есть назначенных правительством, атаманов на Дону не было уже с мая 1917 года. Ни Каледин, ни Краснов не были наказными атаманами, они не были никем назначены, а избирались Войсковым Кругом.).

 

Разумеется, подобного рода сцены не имеют ничего общего с изображением казачества в «Тихом Доне». Достаточно вспомнить, как встретил Пантелей Прокофьевич, казак старого закала, своего сына Григория, вернувшегося в хутор после ранения в бою с калединцами. Григорий — один из подтелковцев, отец его стоит за Каледина, но все же он едет встречать сына в Миллерово.

 «С отцом они встретились как-то отчужденно. Пантелей Прокофьевич (нажужжал ему в уши Петро) хмуро присматривался к Григорию, — в его коротких, бивших наосклизь взглядах густели недовольство, выжидающая тревога. На станции вечером он долго расспрашивал Григория о событиях, полыхавших в области; ответы сына, видимо, его не удовлетворяли. Он жевал поседевшую бороду, глядел на свои подшитые кожей валенки, чмыкал носом. В спор вступил неохотно, но разгорелся, защищая Каледина, — в горячую минуту по-прежнему прицыкнул на Григория и даже хромой ногой затопотал...»

 

Но в дороге Пантелей Прокофьевич отошел и на другой день вечером, перед въездом в хутор, спросил:

«— Не щипет глаза?..

— Щипет... да ишо как!..

— Что значит — родина! — удовлетворенно вздохнул Пантелей Прокофьевич.

Он правил на середину хутора. Лошади резко бежали с горы, сани шли под раскат, виляя из стороны в сторону. Григорий отгадал отцовский замысел, но все же спросил:

— Ты чего ж правишь в хутор? Держи к своему проулку. Пантелей Прокофьевич, поворачиваясь и ухмыляясь в заиндевевшую бороду, мигнул:

— Сыновей на войну провожал рядовыми казаками, а выслужились в офицерья. Что ж, аль мне не гордо прокатить сына по хутору? Пущай глядят и завидуют. А у меня, брат, сердце маслом обливается!»

Да и брат Григория Петр встретил его тепло и дружески и, целуя, только сказал: «Нужда заставила там огинаться! Давно бы шел домой».

 

Пожалуй, лучше всего удались Шолохову в «Донских рассказах» пейзажи. Правда, и здесь еще нет тех красок и того любования природой Дона, какие мы видим в «Тихом Доне». Пейзажи в «Донских рассказах» всегда нерадостны, сухи. Мы видим «чахлое марево заливных лугов», «лобастые, насупленные горы», «обугленную землю», «квело поблекший хлебный колос», «бугор седой и неприветливый», «степь испятнанную бурыми прыщами сурчиных нор».

По утрам «степь, как лошадь коростой, покрывалась туманом», «леса сутулятся за реденьким частоколом телеграфных столбов». «Цветистый луг» почему-то сравнивается автором с «румянцем на щеках изъеденного чахоткой». Вот, например, осень на Дону: «Солнце, конфузливо мелькавшее за тучами, казалось жалким и беспомощным... Часто, один за другим, длинной вереницей в скользком и противном тумане шли дожди... скирды, осунувшиеся и покрытые коричневатой прелью, похожи были на захворавшего человека» («Кривая стежка»).

Вот весенний пейзаж:

«Чахоточная зорька. По утрамбованной дороге недавно прошел табун. Пыль повисла на верхушках степной полыни. На бугре пахота. На ней червями копошатся люди, ползают запряженные в плуги быки» («Путь-дороженька»).

 

Вот летний пейзаж:

«Над Доном, на облысевшем от солнечного жара бугре, под кустом дикого терна лежим мы: дед Захар и я. Рядом с чешуйчатой грядкой туч бродит коричневый коршун. Листья терна, пестро окрашенные птичьим пометом, не дают нам прохлады. От зноя в ушах горячий звон; когда смотришь на курчавую рябь Дона или под ноги на сморщенные арбузные корки — в рот набегает тягучая слюна, и слюну эту лень сплевывать. В лощине, возле высыхающей музги, овцы жмутся в тесные кучи. Устало откинув зады, виляют захлюстанными курдюками, надрывно чихают от пыли» («Лазоревая степь»).

 

Как справедливо писал критик В. Гоффеншефер, в своих рассказах «Шолохов нарочито «снижает» патетическое описание степи. Описание ее дано в мрачных натуралистических тонах. Унылая, выгоревшая, грязная степь — не степь, а грязные задворки, — действует угнетающе. И люди, жившие и боровшиеся здесь, умирают «безобразно просто»... Мы говорим о нарочитом «снижении» не случайно. В «Донских рассказах» молодой писатель нарочито перегибает палку, «обнажая» действительность с натуралистической подчеркнутостью. Но это лишь дань литературной полемике, творческому задору и писательской неопытности» (В. Гоффеншефер, Михаил Шолохов, М., 1940, с. 20.).

 

Нельзя не заметить, что в самое последнее время при рассмотрении творчества Шолохова наметилась тенденция к неумеренному захваливанию ранних рассказов писателя. Так, например, в газете «Известия» был опубликован большой очерк Анатолия Калинина «От «Донских рассказов» к «Тихому Дону» («Известия», 14 и 16 декабря 1974 года.). Уже из названия этого очерка виден замысел автора — попытаться доказать, что именно «Донские рассказы» были предысторией «Тихого Дона», что работа над этими рассказами дала Шолохову тот хотя и короткий, но мощный разбег, который позволил ему в последующие годы создать «Тихий Дон».

 

Критический разбор этих весьма скромных по своим литературным достоинствам рассказов заменяется в очерке А. Калинина их безудержным восхвалением. По утверждению Калинина, эти рассказы — «драгоценная россыпь маленьких, но только по размерам, шедевров нашей литературы». Они насыщены «мыслью и чувством неотразимой самобытности» (?), в этих рассказах — «что ни слово, то капля свинца или слезы». Эти рассказы даже не литература, а «сами горячие, трепещущие и кровоточащие куски жизни. Какая там литература, — восклицает Калинин, — если все живое! Все, все!! Пульсирует кровь, блестят глаза, звучит живая речь... как влюблен (Шолохов. — Р. М.) в отчий край, как редкостно талантлив, бесстрашно правдив, серьезен и ироничен! Все, что как бы выплескивается из-под его пера, так зримо, так осязаемо, вещно».

 

Я уже писал о достоинствах «Донских рассказов», которые были для 18—19-летнего автора значительным достижением. Но столь же бесспорно, что эти рассказы совсем не являются литературными шедеврами, и это хорошо понимал ранее сам Шолохов. Литературная неопытность автора, недостаточность словаря, подражательность, упрощенный подход ко многим сложным проблемам и противоречиям донской жизни бросаются в глаза любому читателю этих рассказов. Ни по языку, ни по стилю, ни по глубине образов, ни по тематике, ни по «взглядам» на казачество «Донские рассказы» не идут ни в какое сравнение с «Тихим Доном». Вот, например, как рисует молодой Шолохов образ батрака Федора, занимающегося зимой на комсомольских курсах:

 «По вечерам Федор вместе с Егором уходили в клуб. Цепко прислушивался Федор к новым, неведомым ему раньше, мыслям и словам, все вбирал жадно-пытливым умом, что слышал на длинных субботних политчитках и беседах с агрономом о таком волнующе близком деле, как сельское хозяйство... Да и вообще-то одно дело — держаться за шершавые поручни плуга... а совсем другое дело — держать в руке такую хрупкую и нежную штуку, как карандаш: во-первых, пальцы дрожат, предплечье немеет, а во-вторых, и сломать недолго этот самый зловредный карандаш. К первому делу руки Федора были гораздо больше приноровлены; ведь отец, когда мастерил Федора, не думал, что выйдет из него такой письменный парень, а потому и руки приварил ему хлеборобские, в кости широкие, волосато-нескладные, но уж крепости чугунной. Все же понемногу напитывался Федор книжной премудростью: кое-как — вкривь и вкось, как сани-развалки по ухабистой путине, — мог он толковать о том, что такое «класс» и «партия», и какие задачи преследуют большевики, и какая разница между большевиками и меньшевиками...

 

 

В декабре, как-то за день до общего собрания, сказал Рыбников Федору:

— Ты вот что, подавай-ка нам заявление. Мы тебя примем, райком утвердит, а тогда уж направишься к весне в работники. Сейчас проводится кампания, чтобы вовлечь в союз возможно больше батрацкой молодежи. Наша ячейка раньше дремала, потому что секретарем был сын кулака, и много членов были негодные... разложились, как падаль в жару... Мы их вычистили за месяц до твоего прихода, а теперь надо работать. Надо поднять дубовскую ячейку в глазах народа. Раньше наши комсомольцы только и знали, что самогон глушить да на игрищах девкам за пазухи лазить, а теперь шабаш! Так качнем работу, чтобы по всей Донской области гремела!

— А как ты думаешь, могу я соответствовать? Я ить не дюже шибко по книжкам...

— Брось чудить! Чего не знаешь — за зиму одолеешь. Мы сами не очень тоже... Райком на нас начхать хотел: ни пособий, ни одного дельного совета, одни предписания...

Слова Рыбникова о вовлечении в союз батрацкой молодежи... упали Федору в разум, как зерна пшеницы в богатый чернозем. Вспомнил он свое житье у Захара Денисовича и загорелся нетерпением работать. В этот же вечер накорябал заявление... «Желаю вступить как я рабочий штоп очень навостриться и завлечь всех рабочих батраков в комсамол так как комсамол батракам заместо кровной родни».

Рыбников прочитал и поморщился.

— Оно-то так, да уж больно ты нагородил... Ну, да ладно, продерет!..»

Конечно, ничего общего в этой повести «Батраки», из которой мы процитировали одну страницу, с первыми частями «Тихого Дона» нет, хотя и в «Тихом Доне» среди тысячи героев эпопеи можно встретить и Егора, и Федора, и Захара. Можно найти в «Тихом Доне» и «чугунный» кулак у какого-либо казака, а также такие слова, как «плуг», «игрища», «самогон», «шабаш», «зерна пшеницы», «сани-развалки» и т. д.

 

Между тем Анатолий Калинин строит свои рассуждения именно на таких примитивных параллелях между «Донскими рассказами» и «Тихим Доном». Доказывая, что «Тихий Дон» является как бы продолжением «Донских рассказов», А. Калинин пишет, что в рассказах Шолохова есть Степан, Дарья, три Григория, упоминается где-то Аксинья, а один из красноармейцев имеет даже фамилию Кошевой. И там и здесь есть «степь», «волчица», «черный ворон», «белые лебеди», «стрепета» и т. д. (Хотя Анатолий Калинин и не упоминает о книге «Стремя «Тихого Дона», его очерк является полемикой именно с этой книгой, с ее автором Д. и автором предисловия А. И. Солженицыным. Рассмотрению этой книги будет посвящена ниже специальная глава. Пока же следует, видимо, сказать, что все рассуждения и разыскания Анатолия Калинина нисколько не опровергают доводов и гипотез литературоведа Д. Ибо этот литературовед, как мы увидим ниже, вовсе не пытается доказать, что М. Шолохов не имел никакого отношения к «Тихому Дону». Наоборот, Д. старается доказать, что Шолохов, как «соавтор», вписывал в «Тихий Дон» и отдельные фразы, и целые главы, и отдельные вставные рассказы с новыми для этой эпопеи героями. По мнению Д., в третьей и четвертой книгах «Тихого Дона» «соавтор» написал более трети текста и почти всю финальную, восьмую часть, где как раз и повествуется о похождениях банды Фомина, о которой несколько раз мы можем встретить упоминания и в «Донских рассказах». Поэтому для Д. вовсе не покажется странным, что в «Тихом Доне» можно найти много сходных с «Донскими рассказами» слов и стилистических оборотов.

 

К слову сказать, М. А. Шолохов и сам достаточно ясно сознавал художественное несовершенство «Донских рассказов». В беседе с К. Приймой он однажды сказал: «...с точки зрения художественного мастерства, накопления писательского опыта, безусловно, «Донские рассказы» были пробой пера, пробой литературных сил, и поэтому они предшествовали «Тихому Дону». Но нельзя видеть предысторию там, где ее нет... Назвать «Донские рассказы» художественной предысторией «Тихого Дона» может тот, кто не умеет отличить дня от ночи» (К. Прийма, Шолохов в Вёшках. — «Советский Казахстан», 1955, № 5, с. 76; см. также: Л. Якименко, Творчество М. А. Шолохова, с. 36—38.)

 

Но откуда и когда пришло к Шолохову художественное мастерство? Ведь ему, когда он начал писать «Тихий Дон», было всего 20 лет? Как объяснить тот огромный и ничем не заполненный разрыв, который существует между автором «Донских рассказов» и автором «Тихого Дона»? На все эти вопросы шолоховедение не дает нам никакого ответа.

 

Характеризуя также и первые книги «Тихого Дона», которые выпустил в свет 23-летний донской писатель, В. Петелин патетически восклицает:

«Талант Шолохова неоглядно многогранен. Изображая человека из глубинных слоев народа, раскрывая его жизнь во всей сложности и полноте, писатель с одинаковой художественной мощью создает трагические и комические характеры, проникает в тайны жизни и смерти, уходит в глубину внутреннего мира человека и развертывает широкую картину событий и обстоятельств его внешней жизни. Ему доступны и думы зрелого мужа, и глубочайшие женские переживания, и мир детей. Ни одного сомнения в достоверности изображенного не возникает у нас, когда мы следим за развитием многообразнейших чувств и мыслей героев его произведений» (Виктор Петелин, Гуманизм Шолохова, М., 1965, с. 7—8.)

 

Но откуда все это появилось у 20 — 23-летнего писателя. Объяснение В. Петелина не нуждается в комментариях. «С громадной высоты, — пишет он, — на которую марксистско-ленинское мировоззрение поднимает советского писателя, Шолохов смог охватить действительную жизнь во всех ее измерениях и воссоздать правду своего века и своего времени в подлинных ее чертах» (Виктор Петелин, Гуманизм Шолохова, с. 7—8.)

 

Если В. Петелин пытается найти разгадку феноменальных достижений молодого Шолохова в глубоком овладении им «высот марксистско-ленинского мировоззрения», то писатель Алексей Брагин обращается скорее к религиозно-мистическим объяснениям:

«И молодежь и новочеркасская интеллигенция, — пишет он, вспоминая 1928 — 1929 годы, — зачитывались «Тихим Доном». Уже глядело на нас с портрета «Роман-газеты» молодое, смуглое, казалось, лицо писателя. Когда была издана третья часть под заголовком «Казачество на войне», старые новочеркасцы разводили руками. Откуда он все знает? Не иначе как офицер. Спорили о возрасте Шолохова, его биографии. Творили легенды, иные обранивали как бы ненароком злые, лживые подозрения. И невдомек было ревнителям старой Донщины, что произошло действительно чудо, ибо только с чудом можно сравнить появление такого таланта» («Слово о Шолохове», с. 120.)

 

Этой же версии о чуде придерживается и С. Бабаевский, который пишет:

Михаил Шолохов, «надо полагать, не просиживал ночи напролет над учебником о том, «как писать роман». Все, что ему нужно было знать как литератору, уже было в нем самом, данное ему как дар от природы...» (Там же, с. 72.)

 

Конечно, одна из загадок творческой биографии М. Шолохова состоит не только в его молодости в пору создания им главных книг «Тихого Дона».

 

В истории литературы можно найти немало примеров, когда еще очень молодой литератор создавал значительное произведение, оставившее след не только в национальной, но и в мировой литературе.

 

Знаменитая драма «Разбойники» была написана Шиллером, когда ему был всего 21 год. Другая не менее известная драма — «Коварство и любовь» была написана Шиллером в 24-летнем возрасте. М. Ю. Лермонтов свои наиболее зрелые произведения создал в 23 — 26-летнем возрасте, в том числе и роман «Герой нашего времени» — один из шедевров русской литературы. В очень молодом возрасте выдвинулись как писатели Фадеев, Фурманов, Гайдар, Эренбург и др.

 

Правда, Шиллер, до того как написал «Разбойников», закончил, пусть и плоховатый, университет Карла, где прослушал, в частности, курс философии. Лермонтов получил прекрасное домашнее образование, закончил Московский дворянский пансион, учился в Московском университете. Фадеев учился семь лет во Владивостокском коммерческом училище и два года в Горной академии. Неплохое образование получил также Фурманов и Эренбург.

 

Но ведь можно привести и иные примеры. Сергей Есенин окончил только несколько классов церковной школы, в которой, по свидетельству одного из его соучеников, не было не только библиотеки, но даже и книг для чтения, кроме учебников. Между тем уже в 16 лет Есенин писал оригинальные стихи. В 1918 году, когда Есенину было всего 23 года, он был уже признанным поэтом, автором многих замечательных поэм и стихотворений, и его публичные выступления привлекали толпы молодежи. Маяковский писал о своем «образовании»: «Меня ж из 5-го вышибли класса. Пошли швырять в московские тюрьмы». Но уже к 22-м годам Маяковский был вполне сложившимся поэтом со своим неповторимым почерком. В одной из работ по проблемам социального отбора я выписал следующую цитату:

 

«Пострадали ли Леонардо да Винчи или Шекспир от того, что они были относительно мало образованными? Навряд ли. Скорее любопытный дух, по-видимому, легче двигался, будучи менее обремененным грузом знаний. Помешала ли Левенгуку его профессия часовщика или Гофмейстеру профессия книготорговца сделать столь хорошую научную работу, как и их современникам, убаюканным бездельем и обученным Мудрецами? Как раз наоборот. Действительно, как часто оказывается, что сыновьям крупных людей представляются наилучшие возможности с наихудшими результатами» («Проблемы социального отбора». Рукопись С. П-ва, с. 264.)

 

Кое-кто из моих оппонентов считает, что молодость Шолохова могла быть только его союзником при создании «Тихого Дона».

 

«Я убежден, — говорится в одном из полученных мною писем, — что талантливый человек, пожив в городе и несколько лет на Дону именно в возрасте 14 — 20 лет, мог так писать. (Подчеркнуто везде автором письма.) В это время впечатлительность огромная, происходит формирование личности, прорезывается характер и именно пришлый человек может лучше оценить и передать (изобразить) среду, в которую он вошел из другой (контраст перехода!), чем выросший в ней. Но ведь и Шолохов жил в этой среде. А сколько там разговоров! Весь досуг — только говорят!! Такой обстановки не было и нет нигде. Вот вам и речь, и диалект, и огромное количество информации (как теперь говорят), всегда окрашенной эмоционально... Я — москвич, в 14 — 20 лет неоднократно выезжал в провинциальный город и жил там какое-то время, и должен сказать, что приезжал обратно в Москву, к своим образованным сверстникам, совершенно потрясенный кладезем мудрости, колорита, огромного количества материала, удивительным по красочности языком простых людей, с которыми там общался. И если бы в это время я переехал в тот городок-деревню, то мог бы написать что-то очень оригинальное и совершенно непохожее на меня — москвича с образованием. Но отрываясь от того городка на полгода-год, я все забывал и снова вживался в серую, однотипную окружавшую меня образованную, интеллигентскую среду» (Из письма Г. А-ва.)

 

С подобного рода доводами согласиться трудно. В конце концов, почти все первые произведения советской литературы (так же как и «Герой нашего времени» Лермонтова и «Горе от ума» Грибоедова) были основаны на художественном обобщении собственного жизненного опыта их авторов. Это же можно сказать и о «Донских рассказах», которые, несомненно, даже более талантливы, чем те рассказы, которые пробовал писать 19 — 20-летний Лермонтов (например, «Вадим»). Но «Тихий Дон» в этом отношении существенно иное явление. Это роман-эпопея, и таких книг немного в любой национальной литературе. В русской же литературе «Тихий Дон» можно сравнить только с «Войной и миром» Л. Н. Толстого. Произведения такого размаха и мастерства создавались до сих пор лишь зрелыми писателями, накопившими не только большой литературный, но и значительный жизненный опыт. Пожалуй, в истории мировой литературы не было еще эпопеи, созданной в 21 — 23-летнем возрасте. Но, конечно, отсутствие прецедентов само по себе еще ничего не доказывает. Главное — это разбор произведений, предшествовавших «Тихому Дону», и анализ самого этого романа.

 

И если подходить к проблеме с этой именно стороны, то следует, конечно, сказать, что до сих пор никак не объяснены существенные идейные различия между «Донскими рассказами» и «Тихим Доном». Вопрос о том, почему автор «Донских рассказов» неожиданно задумал, а затем необычайно быстро создал роман не о комсомольцах, красноармейцах и продотрядниках, а о казачестве, не решен пока еще отечественным шолоховедением.

 

«В ранних рассказах Шолохова, — как справедливо отмечает Л. Якименко, — почти совсем нет фигуры середняка. В них действуют, с одной стороны, бедняки, батраки, бывшие красноармейцы и партизаны, с другой — кулаки. Борьба двух миров в деревне выступала в изображении писателя как столкновение наиболее активных представителей непримиримых классовых лагерей» (Л. Якименко, Творчество М. А. Шолохова, с. 51.)

 

В книге «Путь Шолохова» И. Лежнев также пишет, что в «Донских рассказах» нет ни казака, ни крестьянина-середняка с его двойственным отношением в революции. «Только в «Тихом Доне», — пишет Лежнев, — появился образ казака, в душе которого бушуют социально-психологические противоречия...» «Двойственность души крестьянина-середняка, которую Шолохов недостаточно осознавал еще в 1925 году... прояснилась для него в конце 1926 и в 1927 годах, когда он писал первый том «Тихого Дона». Естественно возник вопрос: где же источник этой столь разительной перемены в течение года — полутора?» (И. Лежнев, Путь Шолохова, М., 1958, с. 86, 87.)

 

И. Лежнев ищет ответа на поставленный им вопрос о том влиянии, которое могли оказать на молодого писателя постановления ЦК ВКП(б) по крестьянскому вопросу, принятые в процессе борьбы с левой оппозицией в 1925 — 1926 годах. Но такое объяснение слишком легковесно и неубедительно. Кажется странным, что И. Лежнев, литературовед, обязанный понимать природу художественного творчества, без тени смущения объясняет разительную перемену в творчестве Шолохова действием... резолюции. Можно было бы предположить, что упомянутые резолюции ЦК ВКП (б) заставили молодого писателя глубже задуматься над проблемами среднего крестьянства. Но чтобы для него в социальном и художественном отношении эти проблемы прояснились за год настолько, чтобы он тут же написал на эту тему гениальную эпопею, — такое объяснение совершенно несостоятельно, тем более, что, как мы видели из изложенного выше, проблемы эти эмоционально и политически решены автором отнюдь не в духе резолюции, на которую ссылается И. Лежнев.

 

Известно свидетельство П. В. Палиевского о тех вопросах, которые возникают у литературоведов, знатоков, специалистов по литературной технике и форме по поводу романа «Тихий Дон». Это, казалось бы, отнюдь не риторические вопросы. Но Палиевский и не думает отвечать на них, отделываясь замечанием, что было бы неблагодарностью в отношении Шолохова задавать подобные вопросы. Но литературоведение не может оставаться наукой, если оно будет уходить от решения подобных вопросов.

 

Особо стоит вопрос о личном участии в событиях, описываемых в «Тихом Доне». Мы уже приводили свидетельство И. Лежнева о том, как удивляет читателей тот факт, что Шолохов, никогда не побывав, за малолетством, на фронтах первой мировой войны, так правдиво и точно описывает тогдашние боевые эпизоды. Пытаясь рассеять недоумения читателей, И. Лежнев пишет, что в 1914 году 9-летний Шолохов в течение нескольких месяцев лечился в Москве в глазной лечебнице доктора Снегирева. В этой же лечебнице проходило лечение и нескольких солдат-фронтовиков. «На нервного мальчика... — пишет И. Лежнев, — рассказы взрослых бойцов о настоящей войне должны были произвести сильное впечатление. Отдельные эпизоды он запомнил крепко» (И. Лежнев, Путь Шолохова, с. 106.)

 

Смехотворность подобного объяснения очевидна. Небольшой биографический эпизод, о котором пишет И. Лежнев, действительно нашел некоторое отражение в «Тихом Доне». Мы имеем в виду главу XXIII третьей части первой книги романа, в которой рассказывается о пребывании Григория Мелехова в этой же московской глазной лечебнице. Григорий встречается здесь с украинцем Гаранжой, который разъясняет молодому казаку антинародный характер происходящей войны. Однако вся эта глава носит какой-то искусственный характер и как-то мало соответствует логике всего произведения. Разговоры, которые ведут между собой Григорий и Гаранжа, не характерны для сентября 1914 года, когда война только начиналась. Совершенно не отвечает характеру Григория Мелехова и та выходка, которую он якобы совершил при обходе лечебницы «особой императорской фамилии». Казак и недавний георгиевский кавалер мог бы грубо ответить офицеру, но попросить у женщины из императорской семьи разрешения «сходить по нужде» он не мог. Вся эта сцена фальшива и неубедительна. Неубедительны и те мысли, которые якобы клубились в этот момент в его голове:

 

«Ах гадюки! Проклятые! Дурноеды! Вот они, самые едучие вши на нашей хребтине!.. Не за эту ли... топтали мы конями чужие хлеба и убивали чужих людей?.. А страх?.. Туда б вас, трижды проклятых! На коней, под винтовку, вшами вас засыпать, гнилым хлебом, мясом червивым кормить!..»

 

Но в августе-сентябре 1914 года казаков еще не кормили ни гнилым хлебом, ни червивым мясом. А главное, как об этом справедливо пишет и Д., все эти мысли начисто выветрились из головы Григория, как только он приехал на побывку в родной хутор. Невольно создается впечатление, что XXIII глава была уже позднее приписана к законченной ранее в ином ключе третьей части первого тома романа.

 

И. Лежнев упоминает о некоторых боевых эпизодах, в которых принимал участие молодой продотрядник Шолохов. Но эти эпизоды уже нашли свое отражение в «Донских рассказах». Они слишком незначительны, чтобы послужить основой картин грандиозных сражений и жестоких боев, которые следуют одна за другой во всех четырех книгах «Тихого Дона».

 

Непонятным остается и то, каким образом удалось Шолохову столь глубоко и широко изобразить жизнь именно белого лагеря: Донской и Добровольческой армий и повстанческих сил; как удалось ему столь точно нарисовать портреты главных руководителей этого лагеря, которых он никогда не встречал в своей жизни? Ведь мемуарная литература на эту тему была еще незначительна и малоизвестна, особенно в провинции.

 

«...Я описываю борьбу белых с красными, а не борьбу красных с белыми, — заявил в одной из своих бесед Шолохов. — В этом большая трудность» («На подъеме», Ростов н/Д, 1930, № 6, с. 172.)

 

Для советского писателя это действительно была необычайно трудная задача. Когда за эту тему брались такие писатели, как А. Н. Толстой или Михаил Булгаков, то это было понятно, — они писали о том, что знали по опыту. Естественным было писать романы о белом движении для тех, кто оказался в эмиграции. Бывший белый офицер Роман Гуль написал, например, интересный роман «Ледовый поход»; книга эта была издана в середине 20-х годов в СССР. Несколько р

Федор Крюков

 

ВЫБОРЫ НА ДОНУ*

* К 10-летию 1-й Государственной Думы: 27 апреля 1906 – 27 апреля 1916. Сб. ст. перводумцев. – Пг.: Изд-во «Огни», 1916. – С. 157-173.

 

 

Десять лет... Бывают не только дни короткие и длинные, бывают и годы разной продолжительности. Иные быстро, легко, незаметно уходят, как версты при хорошей езде «под уклон». Но бывают годы длинные-длинные, томительные, выматывающие силы, старящие. Трудные, как крутой подъем на гору по тропе, едва намеченной, пересыпанной обвалами. Так в отдельной человеческой жизни. Так и в жизни общественной.

Минувшее десятилетие — странствие памятное и трудное. Порой кажется: далеко, очень далеко отошел его начальный момент... Цепь промежуточных этапов, событий — малых, и больших, и грандиозных — заполнила, как частая колоннада, пройденное расстояние, удлинила, раздвинула его. Странствие было шумное, спешное, трудное и... «неспорое», бедное удачей, достигнутыми результатами...

Но такова власть над сердцем и памятью пережитого ярко, тревожно и радостно: оглянешься на эти долгие, томительные годы, — «вновь минувшее объемлет живо», чувствуешь, как мало еще отодвинулся от него, от тех дней, когда звучал многоголосый «зеленый шум» весны 1906 года, когда переживалось волнение заветных надежд и упований по-весеннему нарядных, по-весеннему нежных и обреченных довременному осыпанию. И взволнованная память с любовью задерживается на пережитом, невозвратно ушедшем...

 

Легче, чем другое, — спокойно, безбольно — вспоминается мне маленький уголок огромного и многоцветного полотна — первые выборы в Государственную Думу, первые шаги на стезе «нового строя»...

 

С лета 1905 года я за одно литературное прeгрешение был переведен распоряжением попечителя московского округа из орловской гимназии в учителя нижегородского реального училища. Здесь в начале марта 1906 года я получил казенный пакет с печатью глазуновского станичного правления. Сообщалось, что глазуновский станичный сбор, во исполнение Высочайше утвержденного положения о выборах в Государственную Думу, выбрал меня выборщиком в окружное избирательное собрание по Усть-Медведицкому округу области Войска Донского.

Пошел я с этой бумагой к директору: нужен был отпуск и — для поездки из Нижнего на Дон — не малый. Правда, занятия в учебных заведениях шли тогда с большими паузами, — учащиеся бастовали по всякому удобному и неудобному случаю. А все-таки нам, учителям, приходилось стоять на своем посту неотлучно.

Директор долго читал и перечитывал уведомление станичного атамана. Сразу было видно, что в практике старого педагога подходящих прецедентов не было, и он затруднялся определить линию своего отношения к вопросу.

— Гм... да... конечно, исполнение гражданских обязанностей...— хмуро бормотал он: — я препятствовать не в праве... С другой стороны — отдаленность территории, так сказать, неопределенность срока... Как вы думаете, Александр Васильич?

Делопроизводитель, в вопросах о законности и незаконности ориентировавшийся быстрее, чем все педагоги, вместе взятые, поправил галстук, кашлянул, помолчал. Потом сказал коротко и внушительно:

—  Причина законная.

—  В таком случае — напишите...— вздохнул директор: — что делать! Раз заварили кашу, будем расхлебывать...

Я получил отпуск на месяц.

Не без труда добрался до родного своего угла — Глазуновской станицы: по весенним грязям, через игравшие степные балки и ерики пятьдесят верст от станции железной дороги ехал два дня. Однако до выборов в окружном избирательном собрании времени еще было довольно, — кажется, дня четыре оставалось. За эти дни у меня в гостях перебывали все цензовые выборщики, станичные обыватели, платившие земские сборы: лавочники, владельцы ветряных мельниц, кирпичных заводов, называемых у нас просто сараями, кожевник, овчинник. Приходили за советом: нельзя ли как уклониться от исполнения высокого гражданского долга? Очень уж труден путь до окружной станицы: через две реки переправляться надо, а переправы у нас — не дай Господи! К тому же и время рабочее, каждый час дорог.

— Ну, как она будет, эта Государственная Дума? — отдаленно, дипломатическим путем начинал каждый посетитель.

По началу я принимал этот вопрос за искренний интерес к новому государственному строю и очень усердно просвещал иного собеседника касательно сущности конституции. Он слушал с непроницаемым видом, вздыхал, говорил иногда:

—  Дай, Господи... Пошли, Господи... Дело не плохое, как видать...

Потом осторожно закидывал вопрос:

—  Ну, а ехать-то как? надо, стало быть?

Я, разумеется, менее всего был склонен поощрять абсентеизм и отвечал твердо:

—  Надо!

—  А ежели не поехать?

—  Нехорошо. Гражданский долг...

—  Так-таки на шесть месяцев и присундучат?

—  Почему? то есть... за что?

—  А вот... тут сказано...

В повестке, которую совал мне в руку обладатель новых гражданских прав, точно был указан на оборотной стороне размер кары за незаконное присвоение избирательных прав...

Овчинник Василий Митрич, почтенный, богомольный, правильный старик с библейской бородой, смирный, очень боявшийся всяких начальств и учреждений, вздыхая, говорил:

—  Я  в  ногах у атамана елозил, просил: ослобоните, ваше благородие! — «Не могу, — говорит: — там для тебя во дворце царском кресло приготовлено, сто рублей не зря заплачены»... Вроде смеху это ему...

Мой сотоварищ по выборной курии, о. Иван, жизнерадостный иерей, присутствовавший при нашей беседе, тоже прыснул. Смех хлынул из него неудержимым фонтаном, засвистел, зашипел, забурлил и заполнил всю маленькую горенку, где мы сидели.

—  Ух-ху-ху-ху-ху... у-ух-ху-ху-ху-ху...— стонал батюшка, мотая черной гривастой головой. Отдохнул слегка и, сквозь слезы глядя на унылую фигуру старого овчинника, он с трудом выговорил:

—  Да-а, братище... Василий Митрич... это тебе, друг, не овчинные квасы... Ух-ху-ху-ху-ху... А что ж ты думаешь?.. Очень просто... сядешь и в кресло...

—  Сиденье-то у меня грубо для этого кресла, батюшка, — смиренно возражал овчинник.

******

Накануне дня окружных выборов выехали мы с о. Иваном в нашу окружную станицу — Усть-Медведицкую. Ехать предстояло всего 27 верст, но пугали две переправы через разлившиеся реки — Медведицу и Дон, — потому выехали раненько, на рассвете. Нас, станичных выборщиков, вез по наряду станичный почтарь. Цензовые выборщики, доставлявшиеся на собственное иждивение, предпочли апостольский образ путешествия, выступили пешком, — и так как дорога, поврежденная половодьем, не давала возможности быстро ехать, то к переправе через Медведицу мы все прибыли одновременно.

Водой плыли версты две. На другом берегу нас с о. Иваном должна была, по словам почтаря, ожидать подстава, т. е. обывательская подвода с хутора Зимницкого. Но подставы не было.  О. Иван пощелкал языком, сказал:

— Какое невнимание! Дело, сами знают, — не маленькое, а вот, извольте радоваться...

Цензовые избиратели вскинули за спины свои сумочки и пошли дальше. Мы поручили им поторопить подводу с Зимняка и сели в затишке, на завалинке, у старенькой хатки, в которой жила кривая старуха-мельничиха. Когда-то была на этом месте мельница, около которой кормилась куча людей, шумно кипела жизнь, был целый посёлок. Но река изменила русло, ушла на полверсты в сторону, и мельница замолкла. Расползлись в разные стороны люди, кормившиеся около неё, перетащили с собой свои постройки, — лишь старенькая хатка осталась около запущенных левад и садов. И в ней доживала свой одинокий век крупная, говорившая басом, кривая старуха, кругом обмершая.

С завалинки видна была река, теперь широкая, даже величественная, с крупной светло-коричневой зыбью и белыми курчавыми гребнями от ветра. Летом она сильно осыхает, зарастает зеленью, мелеет, оставляя широкие белоснежные песчаные косы. Теперь — как море. На другой стороне, чуть видной на крепком берегу, лиловеет мелкий, голый дубнячок. За ним белеет станичная церковка. Под необъятным шатром серого неба и лесок, и гора, и церковка — серы, лишены ярких красот, кажутся маленькими, почти игрушечными. И как будто озябли, съёжились от студеного ветра...

Я любил Россию — всю, в целом, великую, несуразную, богатую противоречиями, непостижимую. «Могучую и бессильную»... Я болел её болью, радовался её редкими радостями, гордился гордостью, горел её жгучим стыдом... Но самые заветные, самые цепкие и прочные нити моего сердца были прикреплены к этому вот серому уголку, к краю, где я родился и вырос. Я так был горд его прошлым, которое мне представлялось в романтическом освещении вольнолюбивым и героическим, немножко идеализируя cерoe зипунное рыцарство старины, отгулявшее в истории шумный и головокружительный праздник, безалаберную, удалую вольницу и голытьбу. И горел я стыдом за настоящее, за ту роль, которая в годы тяжелой борьбы выпала на долю потомкам славных казаков, моим станичникам. Недоумевал и... бессильно сетовал... Я любил казака землероба, повинного долгой воинской работе. Я издали угадывал родную фигуру в фуражке блином, в заплатанных шароварах с лампасами, в черыках, и благодушно смеялось мое сердце при звуках простодушной речи казацкой, трепетно отзывалось на тягучий мотив старинной казацкой песни. Живя вдали от родного края, я знал и видел его прогрессирующее оскудение, отсталость и неизбежное в будущем хозяйственное порабощение его пришельцами. Скорбел — бесплодно и бессильно. Тужил — маленький человек, «чужой», в штатском сюртуке, подозрительный для носящих лампасы...

В своих думах и мечтах я не смел гадать, что когда-нибудь судьба придвинет меня ближе к родному краю, к непосредственной работе ему. И вот как будто подошел такой момент. Что же я буду делать?

Как и все, я думал о созидательной работе будущего общими положениями и формулами: надо внести свет, раздвинуть стиснутую жизнь, вернуть ей старое хорошее — былую свободу самоопределения, — привнести лучшее от новизны и т. п. Я смутно представлял себе, как это выйдет конкретно, как сдвинется жизнь с привычной колеи, как нащупается путь к лучшему, — но я верил, что это возможно, что это не так трудно, что надо лишь сказать — и само собой станет всем ясно, и само собой легко будет сделано... И все то, что я видел перед собой, скудное и оголенное, не будет уже таким маленьким, серым, все расцветет, зашумит обилием жизни...

******************

О. Иван прозяб и заскучал. Встал с завалинки, подумал и зашел в хатку. Мне слышно было, как он, не закрывая двери, от порога, вступил в переговоры с кривой старухой:

— Раба Божия! а-а, раба Божия!

— Тебе чего, батюшка? — пробасила старуха, видимо, с печки.

— А что самоварчик у тебя есть?

— Есть, батюшка, самовар, да сахару-то не будет.

— Может, медок есть? Взалкал я что-то...

— Медок есть, да арбузный он... нардек...

— Ничего, вкусим и арбузного... брюхо — не зеркало, как говорится... Пирог есть?

Я встал с завалинки и пошел по берегу. Когда увидел, что к хатке подъехал тарантас, запряженный тощей лошадкой, — вернулся. О. Иван не показывался, — вероятно еще предавался чревоугодию. Я постучал в окно:

— О. Иван, пора!..

— О-о? Я вот чайку тут вздумал-было...

— Надо еxaть. Опоздаем.

— Ну, зараз. Оно и самовар-то уж закипает, спешить-то некуда бы... ну, быть тому делу...

О. Иван показался наконец в дверях, горстью обирая усы и широкую смоляную бороду. Поехали. На Зимняке опять пришлось ждать, пока перепрягали лошадей. А перепрягали потому, что у «хомутовых» казаков, подлежащих подводной повинности, были какие-то свои счеты и очереди. Заморенные работой лошади были худы и слабосильны, — стоял сев, боронили, — и наше путешествие, видимо, всем казалось досадным и несвоевременным и ненужным.

Версты четыре, не больше, мы проехали рысцой. Потом пошла пески, пришлось перейти на шаг, а когда тощие лошаденки стали становиться, широко водя боками, и кучер слез с козел и пошел рядом с тарантасом, — слезли и мы с о. Иваном. Впереди нас и за нами тянулись подводы, и около каждой из них шло человек по пяти, по шести. По внешнему виду это были станичные и хуторские лавочники и обыватели той категории, которая поставляла цензового избирателя в городские курии. Похоже было, что это новые граждане тянулись в окружную станицу для исполнения гражданского долга, наняв в складчину по подводе человек на пять, на шесть, и следовали, может быть, из дальних поселений округа, этак из Даниловки или Островской станицы, верст за 140...

О. Иван, шагая по песку рядом со мной, говорил:

— О. настоятелю здорово-таки хотелось в Государственную Думу, — не выгорело дело...

Насколько я знал обоих священников своей станицы, между ними не было разногласия ни в политических взглядах, ни в программах, ни в платформах. Оба были прежде всего начальство - послушны и в общественных вопросах садились только на ту чашку весов, которая несомненно перевешивала. Разница была лишь в том, что о. настоятель был с семинарским образованием, а о. Иван прошел лишь какие-то миссионерские курсы, был сперва дьячком, потом пробился «во диаконы» и наконец увенчал карьеру иерейским саном. До духовного же поприща был вахмистром.

—Он, конечно, гордится ученостью, — продолжал о. Иван об о. настоятеле — а старикам нашим нужна простота, высокоумие им не нужно, а ты будь простей. Пришел к человеку, — ежели он обедает, садись и ты, ешь все подряд: калун? - ешь калун! кулага? вкушай кулагу! А не то, чтобы у тебя попадья на рояли играла, — этого старички наши не уважают. Потому вот и выбрали в Государственную Думу меня, грешного, а не его...

— О. Иван, до Государственной Думы далеко еще, — возразил я.

—Да я и не поеду в нее! — махнул он рукой: —мне лишь до Черкасска бы доехать, хочу проведать Василия и Кольку, как они там, не балуются ли подлецы...

— Кого же будем выбирать? — спросил я, желая выяснить взгляд о. Ивана на предстоящую нам завтра гражданскую задачу.

Он помолчал, подумал.

— Кого угодно, лишь бы не социал-демокранта!

Так и сказал: демокранта. Твердо и убежденно. Потом снова вернулся к о. настоятелю:

— Какое же значение имеет его наука? Проповедь так же по книжке жарит, как и я. По службе я исправней, голос у меня внятный, явственный, а он — когда запоет, то заедет иной раз совсем не в ту оперу, как говорится.

—  Но... это и с вами случается, о. Иван, — вступился я за отсутствующего о. настоятеля: — вы меня извините...

— Ничего, я на правду не обижусь, — смиренно ответил о. Иван: — только как вы можете судить, когда в церкви не бываете?.. Может, это вам Алексеевич раззвонил,  что я вчера на «Се жених» сбился? Ну, он и сам полутонил, старый пес...

И вместо программных обсуждений мы заспорили о церковном пении. О. Иван увлекался и стал демонстрировать свои голосовые средства, — запел: «Се жених грядет во полунощи». Но петь на ходу было трудно: дыхание обрывалось. Певец смущался, откашливался. Начинал снова и снова обрывался. Потом сказал: «Давайте сядем, а то у меня калоши чижолые». Но из сострадания к лошадям, еле тащившим тарантас по песку, я не согласился, и наша церковная пря кончилась сама собой. Вдали уже сверкал стальным блеском Дон...

Приют мы нашли у моих дальних родственников, заботливо опекавших когда-то, в годы моего гимназического ученья, мое буйное отрочество. Старым радушием и теплом повеяло от обоих старичков, от их маленьких комнаток со слепыми окошками, — после двадцатилетней разлуки я нашел почти все неизменно стоявшим и лежавшим на старом месте. А когда о. Иван заявил, что взалкал, то старая тетка с прежней, хорошо знакомой суетливостью загремела самоваром, — прислуги старики не держали.

Мы полюбовно и довольно быстро распределили с о. Иваном наши функции на первых шагах гражданской деятельности: он — пока отдастся насыщению и отдохновению после путешествия, я — за это время узнаю, как и что? Будет ли где предвыборное собрание? Куда являться нам завтра для осуществления своих гражданских полномочий и прочее...

После 20-летней разлуки я увидел те же знакомые улицы и переулки, буераки и утлые мостики с провалившимися досками, по которым ходил восемь лет, в дни далекого отрочества и первые годы юности, гимназистом местной, теперь уже покойной гимназии. Кажется, станица раздалась несколько в ширь, выросла, кое-где появились новые двухэтажные дома, кое-где провалилась тесовая, обомшелая крыша на знакомых старых, — но грязца была старая, тротуары, как и встарь сохранили все атрибуты непроходимости, пешеходы пробирались, балансируя, как на узком карнизе или на канате, около самых заборов, в некоторых местах приостанавливались, долго нацеливались и — очень удовлетворительным акробатическим прыжком перемахивали с одного крошечного сухого островка на другой. Видно было, что навык выработан постоянными упражнениями...

Похоже по всему было, что уголок, милый моему сердцу по воспоминаниям о невозвратно прошедшей полосе гимназического познания добра и зла, в достаточной степени уберег себя от культуры и сохранил колорит первобытности почти в неповрежденном виде...

Вставал у меня вопрос: что докатилось сюда от шквала, пронесшегося над русской землей? Но ответа на него найти было пока не у кого, — старички, мои родственники, стояли в стороне от новых волнующих вопросов. Правда, тетка, вытряхивая золу из самовара, сказала:

— Дьякон у нас тут есть молодой, он все, говорят, революцию разводит, книжки в кармане таскает.  А и карман-то надорван, дьяконица не поглядит — зачинить бы надо... Хотя бы подрясник себе добрый справил...

Чтобы узнать о предвыборном собрании, я направился в станичное правление — для странствующих и путешествующих это, в сущности, самое доступное учреждение. Станичный атаман, урядник Сенюткин, бравый артиллерист, сообщил, что предвыборное собрание казачьей курии назначено в восемь вечера в чайной общества трезвости.

— Вас мы поджидали, — любезно прибавил он:— вы, как писатель по казачьим вопросам, оборудуйте нам программу... чтобы для нас, казаков, была попонятнее, казацкую, словом сказать...

*********

О. Иван не очень охотно выслушал мой доклад о предстоящем собрании в чайной общества трезвости. Ему, видимо, было очень хорошо на месте: он основательно подзакусил, в полную меру удовольствовался чаем и, сидя в грубых шерстяных чулках, без сапог («ноги занудились»), рассказывал не без украшений о своей выборной победе над о. настоятелем и поднялся мечтами, как он поедет в Черкасск на выборы и там проведает кстати своих чад — Василия и Кольку.

—  Зачем мы в чайную? Я уже попил, — возражал он мне.

Я усиленно доказывал, что это необходимо, что равнодушие к обсуждению государственных вопросов может нанести даже непоправимый ущерб предполагаемой о. Иваном  поездке к Василию и Кольке: вдруг возьмут и выберут не о. Ивана, а какого-нибудь иного, более деятельного выборщика, — вот и улыбнулись прогоны...

Последний довод подействовал: о. Иван вздохнул и стал обуваться.

От восемнадцати станиц округа было 36 выборщиков. Двух разъяснили: в станичном приговоре не нашли указания, что они баллотировались шарами, а избрание голосами, как подтвердили это сами приехавшие за 120 верст выборщики, признано было нарушением законного порядка и существенным поводом для кассации. Из остальных 34-х большинство были станичные атаманы из урядников (т. е. унтер-офицеров) и частью из бывших народных учителей, перешедших от скудно оплачиваемой профессии на более доходную выборную службу. Человек пять-шесть было интеллигентов разных категорий.

Собеседование не сразу наладилось. Председательствовал усть-медведицкий атаман, урядник Сенюткин, человек не из очень речистых. Открывая собрание, он коротко предложил:

— Ну, кому угодно, господа? Давайте посоветуемся: дело большое, новое дело... надо сообща обдумать...

Помолчали. Интеллигенты, видимо, ждали, что скажут казаки в чекменях. Чекмени поглядывали выжидательно на интеллигентов. Чекмени, по развитию и пониманию, были людьми далеко не темными и не серыми. Не говоря об атаманах из учителей, и среди урядников едва ли нашелся бы хоть один, не выписывавший газеты и плохо разбиравшийся в вопросах тогдашней русской современности. Но, кажется, ни у кого не было привычки к публичным выступлениям, к речам. И у всех, пожалуй, была еще своеобразная выжидательная тактика житейского опыта: «хорошее слово — серебро, молчание — золото»...

Взял слово выборщик Островской станицы Н. В. Ефремов, бывший окружный предводитель дворянства. Он объявил себя разделяющим взгляды партии «монархистов-конституционалистов» и начал излагать программу партии. Старался говорить толково и, может быть, слишком обстоятельно разъяснял аудитории основы конституционного строя вообще и некоторые пункты своей партийной программы в частности. Мы сидели в просторном зрительном зале чайной. Освещение было скудновато: одна свеча горела на столике, за которым сидели председатель собрания и оратор, а ряды стульев, на которых застыли в позах загадочных капризно разбросанных монументов выборщики, тонули в полумраке. В первом ряду сидело всего трое: о. Иван, клетский атаман С. В. Макаров, бывший когда-то учителем в Глазунове, и еще какой-то атаман, мне незнакомый. О. Иван облокотился на соседний пустой стул и, подперши рукой гривастую голову, замер в позе напряженного углубления в какую-то свою мысль.

Чувствовалось, что оратор говорит не то, что могло бы вызвать интерес в данный момент и у той именно аудитории, которая молча разглядывала его из сумрака зала. Не то, что оживило бы и вызвало бы обмен мнений. Слышались кое-где протяжные зевки, со вздохом, с благочестивым присловием: «Господи Исусе Христе»... Похоже было, что кто-то, верно, с дороги, с ветра, бессильно боролся с дремотой и не мог преодолеть ее...

Клетский атаман перебрался из первого ряда назад, ко мне и, посмеиваясь, сообщил вполголоса:

—  Сказали бы вы своему попу, чтобы хоть завтра в собрание не в исподниках, а в штанах пришел. А то уснет, как сейчас; полы кафтана разъехались, и красные исподники видны... Срамит станицу...

Я хотел было обидеться за своего сотоварища и, главное, за станицу, но поколебался: может быть, и не злостный это навет,— что-то очень уж подозрительна поза у моего иepeя. Потихоньку, со стула на стул, подобрался я к первому ряду, обследовал позицию о. Ивана. Точно: спит сном ангела, и полы кафтана разъехались, обнаружив нечто в роде гусарских красных рейтуз.

Осторожно растолкал его.

—  Ась? О чем разговор? — спросил он  испуганным шопотом, оглядываясь кругом.

—  Запахните полы!

Он сконфуженно поправиля. Потом уперся взглядом в оратора, излагавшего национальную часть программы. Послушал, покрутил головой и, обернувшись ко мне, басистым шопотом проговорил с восхищением:

—  Все бы слушал умных людей, но... сон одолел... до  того морит сон — мочи нет!

И сладко, заливисто зевнул и перекрестил рот.

—  Исподники не показывайте, — с сердцем прошипел я.

Он старательно запахнул полы и, заслонив рот рукой, оправдываясь, прошептал на всю залу:

—  Это у меня шаровары такие — из бумазеи. Попадья для тепла велела сшить... Зимним бытом — чудесно!..

После Н. В. Ефремова, за отсутствием желающих говорить, выступил я. Та часть моей речи, которая касалась наболевших вопросов и нужд казачества, оживила аудиторию. Чекмени приняли целиком предложенную мною казачью программу. Умеренных немножко смущала резкость критической части. Кое-кто не то, чтобы возражал, а так себе, — как-то кряхтел и виновато кашлял. Но были и крайние, которые язвили и заглушали умеренных.

— Оно хорошо... все славно, явственно...— говорил седой бородач в новой ватной теплушке с галунами и, помолчав, нерешительно прибавлял: - только министров-то вы... дюже...

—  Чего   «дюже»? — ястребом налетал на старика молодой в серой тужурке — кременской станичный писарь.

— Да ведь... все-таки люди высокого звания... господа…

— А тебе жаль? Ты себя жалей, а министров нечего жалеть... Ишь, как они тебе приболели!

— Фу, Господи! не приболели, а все-таки добром бы как-нибудь, любя...

— Ты заступись за них, заступись, а то они сами-то не в состоянии...

— Эх, ей-Богу! да не об том: заступись... Ну, сменил их,— Господь с ними! — а только по-благому, чтобы никого не расквелить...

—  Об том и речь, чудак: сменить, а других вы-брать... понимаешь? выбрать!..

Председателю вздумалось объявить перерыв. Пошли в буфет. Сели за длинный стол и... оживились. Тут-то, в сущности, и осуществилось настоящее предвыборное собрание с прениями, шумом и тайными соглашениями. Ефремов вцепился в меня за земельный пункт моей программы, в котором, между прочим, выяснялось историческое происхождение частного землевладения на Дону. О. Иван оживленно и громогласно доказывал, что коневодство на Дону поставлено никуда негодно:

— Жеребцов войсковых устранить! Они нас съели окончательно!..

Клетский атаман веско доказывал необходимость поднятия сельскохозяйственной культуры и мимоходом касался своих трудов на сем поприще. Другие атаманы лишь иллюстрировали отечественный порядок сочными и красочными бытовыми примерами самодурства и бесправия...

Долго шумели. О переходе в зал никто не напоминал. Увлекшись спором с Ефремовым, я не заметил, как вышло, что предвыборные вопросы были покончены и наметились соглашения именно тут, за столом, и в уголках чайной...

В начале двенадцатого подошел ко мне М. И. Малахов, популярный в Усть-Медведице адвокат, выборщик. Глухим, внушительным своим басом он сказал:

—  Ну, не пора ли по домам? Зовите вашего Мельхиседека и пойдем. По-видимому, вопросы все исчерпаны...

Я поискал глазами о. Ивана. Он, энергично тыкая пальцем в газету, что-то говорил рыжему старообрядческому священнику и краснокутскому выборщику в новой теплушке, взмокшему от долгого чаепития.

— Не хорошо поступают господа французы — услышал я, подходя к их группе. Пришлось немножко подивиться: оказалось, что о. Иван так горячо говорил не о чем ином, как о преследовании католических конгрегаций во Франции.

Старообрядческий иерей осторожно кашлянул в свою клинообразную бороду, а краснокутский старик с трудом моргнул сонными, отяжелевшими веками и вздохнул.

Дорогой от Малахова я узнал, что наметилось две партии: одна — исключительно из чекменей, — она наметила и кандидата, которого надо было поддерживать на областных выборах; другая — с преобладанием интеллигенции, — в ней было уже несколько лиц, втайне лелеявших мечту о депутатском кресле и не очень доверявших друг другу. Я, по сведениям Малахова, был включен в оба списка.

Мне не пришлось деятельно участвовать ни в организации выборного боя, ни в самой борьбе на другой день. Сам я клал всем направо — и интеллигентам, и чекменям: по настроению все были в хорошем оппозиционном заряде, по партийности — никто, кроме, может быть, Н. В. Ефремова, не знал твердо, куда себя сопричислить, но у всех уклон был, несомненно, в левую сторону.

Выборы прошли не без сюрпризов. Были под конец и довольно сердитые пререкания. Я не был посвящен в тайную махинацию состязания соперничавших групп, но по непроницаемому виду чекменей догадывался, что махинация есть. И кто-то таинственный явил незаурядный тактический талант, спутал расчеты, подсчеты и предварительные соображения. Чекмени, прежде всего, отвергли предварительную подачу записок.

— Чаво там писать ишшо! бумагу переводить! Рази мы не видим, кого выбирать?..—Кати старого предводителя!.. — Николай Васильич, пожалуйте! Чего там?.. — Тут сразу видать, кого катить... — А то: записки... Тринадцать имен надо написать да тринадцать фамилиев, а иному грамотею из нас это суток на двое хватит... Я скорее согласен две десятины спахать, чем писать две стороницы!..

Погалдели минут десять, по казацкому обычаю. Решили обойтись без подачи записок. Первым стали просить баллотироваться Ефремова. Просили дружно, все в голос, очень сердечно. Старый предводитель, человек безупречной репутации, много поработавший над расширением школьной сети в округе, не стал отказываться, — для общественного и государственного дела из всех нас это был наиболее подготовленный человек. Одно: одобренная накануне казачья программа ни в коем случай не могла рассчитывать на его сочувствие. По-видимому, чекменям это было ясно. Потому и результат баллотировки поразил меня неожиданностью: предводителю положили 11 белых и 22 черняка.

Потом стали «катить» учителя камышинского духовного училища, выборщика Арчадинской станицы.

— У меня земли своей нет, господа, я — не помещик, — сообщил баллотируемый, выходя в сторону, как ему полагалось.

— Нам такого и надо, — одобрительно отозвался голос из нашей цепи, стоявшей «в затылок».

Безземельному кандидату, однако, положили всего девять избирательных.

Стали просить клетского атамана из учителей — С. В. Макарова. Но он уперся, опасаясь, по-видимому, какой-то злокозненной махинации:

— Позвольте, почему же меня? Можно и других...

Обратились к о. Ивану. О. Иван не стал упираться, «рискнул».

Получил тоже всего девять белых. Писарь Корольков, скосив в сторону глаза, налитые лукавым смехом, — сказал сострадательно, как бы утешая:

— Ящик, чорт его, какой-то несуразный: дыра — узкая, руку не просунешь, как следует... Шарик пустишь на уру, а куда он упадет — и сам не знаешь...

После этого опять начались препирательства из-за очереди, ни у кого не было охоты проехаться на вороных раньше других. Пошумели-пошумели и решили «катить» в том порядке, в каком стояли станицы по списку: Александровская, Глазуновская и т. д. Обоих александровских выборщиков — атамана и казначея — забаллотировали, хотя они и были типичными чекменями. Из глазуновских, за выбытием о. Ивана, уже пробаллотировавшегося, подлежал баллотировке только я. Не скажу, чтобы с очень приятным чувством предоставил я себя в жертву капризной и лукавой балльной системе. Но меня не оконфузили; черняков было всего — пять, избирательных — 28. В дальнейшем баллотировку из интеллигентов прошел еще адвокат Малахов.

Какое-то незначительное формальное упущение председателя избирательной комиссии — окружного предводителя — вызвало довольно шумный и сердитый протест со стороны забаллотированных. Возник повод для кассации. Выборы были обжалованы, но обжалование не имело успеха.

О. Иван всю обратную дорогу из Усть-Медведицы хмуро молчал...

******

В Новочеркасск мы, тринадцать выборщиков от станиц Усть-Медведицкого округа, приехали на Пасхальной неделе. Долго искали по городу пристанища. Bсe мало-мальски сносные гостиницы оказались занятыми: как раз в это время стояла в городе вернувшаяся из Манчжурии дивизия, съехались выборщики в Государственную Думу и Совет. Остались одни клоповники. Мы остановили свой выбор на весьма демократическом отеле, носившем громкое название, сейчас точно не припомню какое, кажется — «Золотой Якорь». В обычное время к этому якорю причаливали свои ладьи станичные и хуторские иереи и диаконы, являвшиеся на расправу к владыке.

Как-то так вышло, что этот «Якорь» стал в ближайшие дни центром приюта всей подлинной выборной демократии — станичных и волостных выборщиков. Крестьянских выборщиков всех было, правда, немного, всего двенадцать. Но выборщиков от станиц было свыше 70, и большая часть из них прямо с вокзала тянулась, руководясь расспросами, именно в наш «Якорь». Гурьбами вваливались они сюда с сумами за спиной, черные, заветренные, загорелые, наполняли все запахом сапог, крепкого пота, степной первобытностью, отдувались и спрашивали:

—  Ну, как тут? иде? Казаки есть ай нет?

—  Сколько угодно.

— Ну, клади, станичники, сумки. Нечего нам искать больше... Нумеров свободных не было, но станичников это не смущало.

Располагались в нумерах, уже занятых другими, в коридоре. Спали на полу. У меня в нумере ночевало обыкновенно человека два-три, в других бывало и больше. Но время было уже теплое, спали при открытых окнах. Невзыскательная публика на полу, на своих шинелях и теплушках, чувствовала себя вполне удовлетворительно, — привыкла к ночевкам в степи и в поле.

В этом отеле мы прожили что-то около недели: дня четыре до выборов и три дня выборов. Впрочем, это никого особенно не удручало: время было кипучее, интересное, место — бойкое, народ — общительный. Значительная часть публики не без удовольствия проводила иногда время внизу, в трактире, — оттуда порой долетал четкий стук бильярдных шаров и разливистый баритон: «налево в угол!» Часть шаталась по городу. А вечером, иногда и днем, все мы уходили на собрания в народной читальне, где происходили горячие предвыборные бои между местными к.-д. - и правыми, тогда выступавшими под флагом «правового порядка».

Наш «Якорь» стоял в стороне от этих боев. Казачья группа, самая численная, была темной и тревожной загадкой для обеих борющихся сторон. Загадкой была она и для меня, несмотря на совместное житье под крышей «Якоря». Иногда, случайно, я слышал обмен мнений, но это было нечто, трудно поддающееся формулировке, беглое, отрывистое, хотя всегда с оттенком сочувствия к ораторам левой стороны. Порой тут обсуждались и оценивались возможные кандидаты на депутатское кресло — главным образом со стороны внешних данных.

— У Харламова голос дозволительный какой, — слышится в темноте коридора из груды улегшихся ночевать станичников: — скажет, аж как молотком придавит...

— А Елкин? — раздается новый голос: — тоже с придавом... ятно говорит...

—Нет, вот Золотарев — фу-у, с..... сын! И чешет же ловко! Про министров-то... а?.. Рукой махнет, как молонья сверкнет!..

—  Красноречие есть. Жалко: жид. А то бы можно положить шара...

—  Жи-ид?

—  Форменно.

—  Ах, чтоб его... А чисто говорит ловко...

Но это все было на поверхности. В глубине же сырой, медлительной, тяжкой на подъем казацкой глыбы шла, я чувствовал, какая-то работа серьезного соображения и взвешивания, мне не видимая. Я знал, что насчет партийных программ глыба довольно беззаботна. В борьбе партий крестьяне улавливали то, что им было интересно и нужно, но казаки с чисто академическим интересом лишь слушали, кто хлеще накладывает в загривок старому «прижиму», — в программах борющихся партий казачьим вопросам было отведено самое мизерное место (у правых все-таки больше, чем у к.-д-тов). Однако, с заднего хода в «Якорь», главным образом в трактирную и бильярдную его область, забегали агитаторы с правыми листками, говорили о жидах и продавшихся им кадетах, сообщали, что Петровский — пьяница, Харламов — не отчелся в каких-то деньгах, а все остальные кадеты — просто жулики, которым лишь с красным флагом ходить, а не дело общественное делать.

Однако и «Якорь» таил в своих недрах противоядие этой агитации: под гостеприимной его кровлей ютилась, кроме станичников, и разночинная мелкота из интеллигентных выборщиков, главным образом — народных учителей.

Последнее предвыборное собрание было в доме дворянства. Председательствовал областной предводитель дворянства В. И. Денисов. На нем был шталмейстерский мундир и генеральские брюки, которые на нашу серую публику из «Якоря», по началу, навели некоторую робость.

Урядник Петров в зимнем чекмене на вате и в смазных сапогах подмигнул мне:

— Посмотрим, как теперь господа кадеты поговорят...

— А что? — спросил я.

— В читальне-то, без генерала, они бойки, а вот пущай  они при генерале поговорят...

Кадеты не менее бойко заговорили и при генерале. Петров слушал с изумлением, потом мотнул головой, оглянулся. Потом достал кисет с махоркой, сделал собачью ножку и, рассевшись в кресле, закурил цигарку с самым независимым видом...

Казаки, по привычке, с опасением косились на генералов, а генералы чувствовали явную робость перед казаками: сила, немая, загадочная, темная сила... куда-то она навалится, на какую чашку весов?

Казачья глыба, действительно, немножко своенравно и неожиданно наваливалась то на левую чашку весов, то на правую. Обе борющиеся группы ожесточенно ломали копья красноречия перед ней и за нее. В стране векового молчания оказалось неожиданно много прекрасных политических ораторов. Казаки слушали и загадочно безмолвствовали. Изредка кто-нибудь из дальнего угла бросит как бы мимоходом вопрос:

— А земли сколько имеете?

Для правой группы это был вопрос неприятный — по тому времени. Но и сами правые поддавали некоторых левых ораторов наудачу:

—  А какого вы вероисповедания?

Одним из лучших ораторов в партии «правового порядка» был крупный землевладелец Мазаев, сектант. Я всегда с восхищением слушал этого тонкого, тертого, великолепно вышколенного человека, искусного и язвительного диалектика. Но, как это ни странно, на предвыборных собраниях его всегда топил невзрачный урядник Попов из Иловли, приземистый карапуз, обладатель сочного такого баска.

— А вы какой лерегии будете?

Мазаеву при этом вопросе всегда изменяла его великолепная выдержка:

— Такой, которая не препятствует мне баллотироваться в Государственную  Думу, — нервно бросал он в насторожившуюся тишину зала.

— Хмм...— едко басил Попов: — ну, мы, пожалуй, и без молокан обойдемся...

Кажется, именно «Золотой Якорь» решил участь выборной кампании. В этот грязный трактирчик во время антрактов (выборы шли все три дня) забегали даже камер-юнкеры, выпивали и закусывали с серым «младшим братом» и усердно объяснялись ему в любви. «Младший брат» от даровой рюмки не отказывался, но застланный почтительностью его взор неизменно говорил:

—  Выпить-то я, выпью, но кому я шар положу, — там видно будет...

И клал камер-юнкеру... черняка.

Выборы закончились поздно ночью, на третий день. Из партии «правового порядка» никто не прошел. Но четыре урядника, проведенных казаками, сели на правой стороне и за кратковременное бытие первой Думы вошли в тесный контакт с большим начальством. После роспуска Думы они все получили полицейские места, и два были произведены даже в хорунжие - за усердие...

Но это потом было. А первый момент — после нашего избрания — по особому сильный, торжественно-трогательный, необыкновенный — первые народные избранники! — как будто спаял всех близостью осуществления лучших надежд и упований. В приветственных речах говорилось о свободе, о праве, о восстановлении старой забытой славы и достоинства... Много хорошего...

Я заехал в родной угол, в Глазуновскую станицу, попрощаться со своими родными. Брат, студент-лесник, посадил в палисаднике дубовый желудь: пусть вырастет дуб в память народного представительства — крепкое и долговечное дерево — живой, в бурю шумный и стойкий памятник. Но памятнику не суждено было вырасти: как-то зазевались — оставили раскрытой калитку, — забралась в палисадник пестрая Хаврюшка, нашкодила в цветнике и выковырнула тупым своим рылом нужный росток нашего дубочка. Погиб памятник...

 

Марат Мезенцев

 

МОЛОДОЙ   ШОЛОХОВ

 

Печатается по тексту, опубликованному в газете «Вечерний Ростов» от 11 октября 1991 г.; № 192-193, с. 6.

 

В пятидесятые годы прошлого века приехали на Верхний Дон из Зарайска Рязанской губернии братья Шолоховы. Вначале занимались трудным, но прибыльным при удаче делом — стали шибаями, т. е. людьми, перегонявшими по договору скот из одной местности в другую. Постепенно нашли себе занятие поспокойнее — начали торговать.

В 1859 году у одного из братьев — Михаила Михайловича — родился сын, Александр Михайлович Шолохов¹. Отец во что бы то ни стало старался приспособить его к «чистой» работе. Александр Михайлович усвоил атмосферу, царившую в доме: часто брал книгу, многое усвоил чтением.

^{___________________________________}

¹ Собственноручно заполненная анкета А. М. Шолохова. Хранится в ГАРО. (Государственный архив Ростовской области) Ф. 1891, оп. 2, д. 322, л. 90.

Александр Михайлович долго не женился. Наконец уже в 44-летнем возрасте сошелся с Анастасией Даниловной (урожденной Черниковой), женой урядника Кузнецова. От мужа она ушла; но официально не развелась. Не сложилась у нее жизнь с урядником. Она перебралась в хутор Кружилин Вешенской станицы, где Александр Михайлович приобрел небольшой курень, крытый соломой. Здесь у них 24 мая 1904 года родился сын Михаил². До 1913 года, когда родители официально оформили брак в церкви, он носил фамилию Кузнецов.

^{___________________________________}

² ГАРОШ. Государственный архив Ростовской области. Шахтинский филиал. Ф. 760, оп. 1, д. 154, л. 361 (об).

Предлагаю вниманию читателей заметку, опубликованную в еженедельнике «Литературная Россия».

«Заведующим мемориальным домом-музеем М. А. Шолохова в ст. Каргинской П. Я. Донсковым найден новый письменный источник, содержащий сведения о родителях писателя — метрическая книга «Бракосочетания в 1913 году» в местной церкви. Под порядковым номером 51 в графе «месяц и день» отмечено: «июль, 29». В следующей колонке — сведения о женихе: «мещанин Рязанской губернии города Зарайска Александр Михайлович Шолохов, православного исповедания, первым браком». Далее: «лет жениху — 48»³.

^{___________________________________}

³ В 1913 году А. М. Шолохову исполнилось 54 года. (Прим. авт. ).

Обряд совершали священник Емельян Борисов и псаломщик Яков Проторчин в присутствии поручителей; от жениха — «мещанин Иван Сергеевич Левочкин и мещанин Петр Михайлович Шолохов» (брат А. М. Шолохова), от невесты — «крестьянин Тамбовской губернии Козьма Кондрашов, мещанин Воронежской губернии... Владимир Николаевич Шерстюков».

До этого родители писателя жили невенчанными. Так что слова из биографии писателя — «отец меня усыновил» как раз относятся к тому времени, и он стал числиться сыном мещанина⁴.

^{___________________________________}

⁴ Рычнев Г. Как отец сына усыновил. — Литературная Россия, 1988, 50, 18 декабря, с. 24.

В 1914 году Александр Михайлович Шолохов, пользуясь приглашением родственников-купцов, отвез Михаила в Москву в глазную лечебницу Снегирева. Используя возможность, мальчик в течение трех месяцев посещал подготовительный класс частной гимназии Г. Шелапутина.

После возвращения в начале 1915 года из Москвы А. М. Шолохов принял решение отдать сына Михаила в гимназию.

Верхнедонские казаки отдавали своих детей в Усть-Медведицкую гимназию. Гимназия давала знания не только по государственной программе. Атмосфера, царившая там, прививала юным воспитанникам неистребимую любовь к родному краю, к традициям казачества. Во многих случаях воспитательная работа велась с перехлестом: казакомандствующие выпускники Усть-Медведицкой гимназии не являлись редкостью. Но каждый из них великолепно знал историю своего края, всех его великих представителей.

В гимназии с юных лет прививался вкус к исследовательской работе, поискам документальных свидетельств о событиях на Тихом Дону. Такая атмосфера не могла не сказаться и на отношении к гимназистам. Изредка встречавшиеся там дети иногородних подвергались постоянным насмешкам со стороны не только товарищей, но и учителей, которые не скрывали своего презрительного отношения к неказакам. С детства разделяла жителей Дона сословная грань.

Отец М. А. Шолохова — Александр Михайлович — не казак. Во всех официальных документах самого М. А. Шолохова уже после революции в графе «социальное происхождение» значилось — «мещанин»⁵. Однако уже в анкете М. А. Шолохова, делегата Всесоюзного съезда пролетарских писателей,заполненной им в начале 30-х годов, в той же графе читаем: «крестьянин»⁶.

^{___________________________________}

⁵ ГАРОШ ф. 760, оп. 1, д. 223, л. 252.

⁶ Факсимильное изображение анкетного листа. В кн.: Шолохов: — М., 1985.

Родители понимали, что в Усть-Медведицкой гимназии сыну придется туго. Но к 1915 году, когда М. А. Шолохову пришло время продолжать образование, в огромной области Войска Донского насчитывалось всего 7мужских гимназий. Выбора не оставалось. Тогда созрело решение ехать в соседнюю Воронежскую губернию.

Ближе всего находился город Богучар, куда и определили Михаила. Он начал учиться в первом классе Богучарской гимназии в сентябре 1915 года. Конечно, бытовые трудности возрастали во много раз. Хутор Каргин, где тогда жила семья Шолоховых, находился к Усть-Медведицкой значительно ближе, чем Богучар, кроме того, с последним отсутствовали традиционные транспортные связи, приходилось ехать кружным путем. Но условия учебы Михаила в Богучаре определялись перечисленными выше причинами.

В 1917 году Шолохов закончил два класса гимназии. В сентябре приступил к учебе в третьем классе. Однако в начале 1918 года, в связи с наступлением немецких войск, приближавшихся к Богучару, он уехал в Каргин. Таким образом, он учился в гимназии 2, 5 года, имея соответствующее образование 2, 5 класса, что нашло справедливое отражение во всех послереволюционных документах М. А. Шолохова. В графе «образование» в 1922 году у него значилось — «низшее»⁷. Однако в цитировавшейся выше анкете он пишет в графе «образование»: «среднее»⁸. В анкете, заполненной М. А. Шолоховым 20 января 1949 года, читаем: «незаконченное среднее»⁹.

^{___________________________________}

⁷ ГАРОШ Ф. 760, оп. 1, д. 223, л. 216.

⁸ Факсимильное изображение анкетного листа. В кн.: Шолохов. — М., 1985.

⁹ПАРО. Партийный архив Ростовского обкома КПСС. Ф. 36, оп. 8, св. 14, арх. 63, л. 139.

Спустя год после восстановления Советской власти на Дону 12 июня 1921 года Александр Михайлович Шолохов начинает работать заведующим Каргинской Заготконторой № 32. Бывший приказчик сразу же стал вступать в конфликты с рабочими и служащими Заготконторы. Окрпродкомиссар В. Богданов шлет в административное управление Донского продовольственного комитета официальное представление, датируемое августом 1921 года:

«Донпродком. Административное управление.

Ввиду полной непригодности и несоответствия своему назначению зав. Каргиновской Заготконторы № 32 тов. Шолохова, выразившихся:

1. В совершенной неподготовленности госконторы до сего времени к приему и хранению разного рода продуктов;

2. Проявленной нераспорядительности в смысле распределения работ среди служащих конторы и общей неналаженности аппарата и отсутствия материального учета инвентаря и поступающих продуктов;

3. Выяснившейся слабости его как администратора вообще.

Окрпродком ходатайствует о назначении зав. Каргиновской Заготконторой тов. Козырина, коммуниста с 1912 года и энергичного работника. Тов. Шолохов может быть использован для назначения на должность зав. каким-либо складом по усмотрению зав. Заготконторой. Ввиду необходимости немедленной замены тов. Шолохова просим о вашем решении по этому вопросу сообщить с посланным курьером или телеграфно. Окрпродкомиссар В. Богданов»¹⁰.

^{___________________________________}

¹⁰ГАРО Ф. 1891, оп. 2, д. 322, л. 8.

Наконец после нескольких срывов наступает кризис. А. М. Шолохов вынужден оставить пост заведующего. Он пишет донпродкомиссару в Ростов письмо. Вот его полный текст:

«Донпродкомиссару тов. Миллеру.

Доклад

Заведующего Заготовительной конторой 32 Донпродкома.

12 июня сего года на окружном съезде Верхне-Донского округа я помимо моей воли и согласия бывшим окрпродкомиссаром тов. Кучеренко был назначен на должность заведующего Заготовительной конторой в ст. Каргиновскую. Все мои мотивы и доводы на неспособность, как старика 63-летнего возраста и отсутствие навыка и опыта в продовольственном, так точно и в административно-технических делах оказались бесполезными. Съездив в Ростов на продсовещание, я почувствовал по своей дряхлости слабость и болезненное состояние. 16 сего сентября я обратился к местному медицинскому врачу для осмотра и оказания помощи. Врач осмотром установил нервное состояние на почве психического расстройства с галлюцинациями и что службу нести не способен. Вследствие чего я 20 сентября впредь до особого вашего распоряжения заведывание конторой передал своему помощнику и политкому конторы тов. Менькову Василию Андреевичу.

Докладывая о сем, прошу вас, тов. Миллер, в интересах общего дела от должности заведующего Заготконторой 32 меня по старости лет и болезненному состоянию освободить или проверить мою болезнь медицинской комиссией на месте в ст. Каргинской, т. к. поездку куда-либо совершить я по болезни не могу.

1921 г. 21. IХ.

Зав. Заготконторой 32 Александр Шолохов»¹¹.

^{___________________________________}

¹¹ГАРО Ф. 1891. оп. 2, д. 322, л. 40.

Вот содержание приказа, подписанного А. М. Шолоховым:

«Приказ 12 по государственной Заготовительной конторе 32. 20 сентября 1921 г. ст. Каргинская. §1. Ввиду моей болезни на почве психического расстройства должность с сего числа я передаю моему заместителю тов. Менькову В. А. впредь до особого распоряжения, о чем донести в Донпродком, а копию послать в окрпродком.

Зав. Заготконторой А. Шолохов.

Делопроизводитель Токин»¹².

^{___________________________________}

¹² Там же, л. 14.

Первые документальные свидетельства о работе Михаила Александровича Шолохова в сельском Совете станицы Каргинской датируются между сентябрем и ноябрем 1920 года. В фондах Донпродкома, находящихся в Шахтинском филиале Государственного архива Ростовской области, хранится «Список советских служащих станицы Каргинской». Среди других здесь значится должность, которая поначалу может показаться не совсем обычной для сельского Совета — «журналист», а рядом стоит фамилия — Михаил Шолохов. В то время журналистом в учреждении называли человека, который занимался текущей перепиской, ведением различных книг, журналов.

До декабря 1921 года М. А. Шолохову довелось работать станичным статистиком. Сохранилась «Раздаточная ведомость для уплаты причитающегося пайка статистикам стан. Каргинской»¹³. Составлена ведомость 12 октября 1921 года. Первым в списке значится «Шолохов Мих. ». Рядом — его роспись и дата получения пайка — 16 октября 1921 года. В тот день он получил табака — 1/2 фунта, спичек — 5 коробков, мыла — 1/2 куска.

^{___________________________________}

¹³ ГАРОШ Ф. 760, оп. 1, д. 73, л. 67.

После ухода с поста заведующего А. М. Шолохова 28 октября 1921 года Михаил решает поступить на работу в Заготконтору. Сохранился автограф его заявления с просьбой принять на работу в Заготконтору 32:

«Прошу вас зачислить меня на какую-либо вакантную должность по канцелярской отрасли при вверенной вам Заготконторе»¹⁴. Внизу — подпись и дата — 2 декабря 1921 года. На углу заявления — резолюция заведующего Заготконторой В. А. Менькова — «Зачислить 2.XII.21 г. помощником бухгалтера». И рядом — «Приказ 48. 2.ХII.21 г.».

^{___________________________________}

¹⁴ ГАРОШ Ф. 760, оп. 1, д. 179, л. 167.

В феврале 1922 года М. А. Шолохова направили в Ростов на трехмесячные курсы продработников. 11 мая в числе 17 других, закончивших курсы, приказом Донского областного продовольственного комиссара № 111¹⁵ его откомандировали в распоряжение Вешенского окрпродкомиссара.

^{___________________________________}

¹⁵ ГАРО Ф. 97, оп. 1, д. 352, л. 95.

По дороге заехал в Каргинскую, жил несколько дней дома. Затем в Вешенской получил назначение на должность станичного налогового инспектора в станицу Букановскую. В тот же день обывательской подводой¹⁶ он выехал к месту назначения (54 км от Вешенской). Недельную гужевую повинность отбывал Евгений Павлович Оводов из хутора Лебяжьего. Его мне довелось встретить и долго беседовать весной 1964 года. Тогда же я опубликовал статью о нем в Вешенской районной газете «Советский Дон». Всю дорогу Оводов вел с Шолоховым доверительные беседы. И позже Евгений Павлович оказывал Шолохову мелкие услуги, которые в условиях сельской местности часто оказываются неоценимыми, за что уже в тридцатые годы был обласкан и вознагражден.

^{___________________________________}

¹⁶ Отбывательской называли подводу, запряженную лошадьми или волами, привлекаемую исполкомом в порядке очередности отбывать гужевую повинность. В «Тихом Доне» несколько раз встречается словосочетание «обывательская подвода». Искажение произошло в результате редактирования текста. Прим. авт.

Оводов же познакомил Шолохова с Валентином Ивановичем Ходуновым, жителем Букановской. Ему Шолохов построил дом. Позднее к ним присоединился Анатолий Данилович Солдатов. Случилось так, что все они долгие годы являлись исполнителями и участниками множества бытовых мероприятий, задуманных и организованных Шолоховым.

В Букановской Шолохов жил на квартире Ивана Спиридоновича Малахова. В течение двух с половиной месяцевШолохов обмерял посевы, учитывал скот. Однако с помощью своих новых друзей он постепенно знакомился с жизнью станицы Букановской, старался найти в ней свое место.

Сохранился и доклад налогового инспектора М. Шолохова окрпродкомиссару тов. Шаповалову, сменившему В. Богданова. В докладе Шолохов сообщает, что наблюдались значительные укрытия станичниками посевов, что он применял различные методы, чтобы обнаружить сокрытия, сделать списки точными¹⁷. Карьера совслужащего продвигалась весьма успешно, но о ее неожиданном финале узнаем из признания самого Шолохова.

^{___________________________________}

¹⁷ ГАРОШ Ф. 760, оп. 1, д. 209, л. 13—14.

Что же произошло? Понять ситуацию помогают подлинные документы и пояснения, которые я получил от Анатолия Даниловича Солдатова¹⁸, проходившего по одному делу с Шолоховым.

^{___________________________________}

¹⁸ Солдатов А Д. род. 1896, близкий друг Н. Островского, от которого получил опубликованные ныне 30 писем.

В автобиографии, написанной 5 апреля 1949 года для Вешенского райвоенкомата, есть такие строки: «В 1922 году был осужден, будучи продкомиссаром, за превышение власти: 1 год условно¹⁹.

^{___________________________________}

¹⁹ Русская литература, 1986, № 4, с. 196.

Из документов видно, что Шолохов никогда продкомиссаром не являлся, выше станичного налогового инспектора он не поднялся.

Вот как комментирует настоящую анкету М. П. Шолохова: «Мария Петровна Шолохова в беседе... (с В. Н. Запеваловым в 1986 году — М. М.) в ответ на мой вопрос, в чем состояло «превышение власти», в сердцах сказала: «Какое там «превышение власти»! Михаил Александрович пострадал за человечность свою, за то, что старался всех понять, быть справедливым...»

«Мария Петровна рассказала, что Михаил Александрович, определяя размеры посевной площади, не допускал формализма, организовывал тщательную проверку поступивших от хлеборобов сведений, в отдельных случаях снижал налоговые показатели... Далее Мария Петровна добавила: «Принимая во внимание несовершеннолетие, дали год условно таково было решение суда»²⁰.

^{___________________________________}

²⁰ Русская литература, 1986, №4, с. 197.

Теперь обратимся к документам Донпродкома. Раз в две недели составлялись «поселенные списки», где против фамилий хозяев станицы и близлежащих хуторов заносились сведения о проценте налога со всех видов получаемой продукции — растениеводства, животноводства. «Поселенные списки», как правило, составлялись объективно: на основе обмеренного и взвешенного выставлялся процент налога. Списки утверждались на заседании исполкома, каждый составлялся в двух экземплярах.

Я изучил все, хранящиеся в фондах Верхне-Донского окрпродкома. Они писались от руки. Шолохов получал оба экземпляра. Один он отправлял в окрпродком, в Вешенскую. Второй оставался в работе налоговой инспектуры, затем, после исполнения, передавался на хранение в Букановский исполком.

Пояснения А. Д. Солдатова помогли мне установить технику работы со списками налогового станичного инспектора М. А. Шолохова.

Скажем, напротив фамилии П. Я. Громославского значился процент взимаемого налога, который реально и объективно отражал события — 18 процентов. Шолохов к «единичке» приписывал той же ручкой, какой составлялся список, «полпалочки», получалась цифра «4». Операция не для слабонервных: между цифрами 4 и 8 он ставил запятую. Получалось, что с Громославского следует взыскать не 18 а 4,8 процента налога. Более чем в три раза меньше.

Постепенно навыки совершенствовались, а круг лиц, которым подобным образом снижался налог, расширялся. Делалось все не бескорыстно. Приведу только два случая, зафиксированные в отечественной литературе. Их насчитывается значительно больше. На многих «поселенных списках» подчистки и исправления обнаруживаются почти в каждой строчке.

«— Судили его, Шолохова-то... Как же, было! Допустил промашку, когда работал налоговым инспектором. Мельницы учитывал по хуторам, и у нас, в Пустовском, проглядел одну ветрянку. А Маша, то есть Мария Петровна по-нынешнему, тоже в продовольственной канцелярии работала, взревновала: дошли до нее слухи, якобы он сознательно скрыл мельницу у казака, потому что у того дочь дюже красивая. Ну, и написала она на него заявление. Был суд...»²¹

^{___________________________________}

²¹Данилов И. Донской чебор. — Волгоград, 1985, с. 32.

Рассказ Ивана Семеновича Маноцкова, общавшегося с Шолоховым, дополним повествованием другого хоперца Петра Трофимовича Шапрова: «... Я сам... букановец. Там рос,там в школу ходил... В тигулевку, правда, Михаила забирали. Увозили в Кумылгу²². За жеребца... Был у моего дяди жеребец, серый, в яблоках. Вот и позавидовал на него Шолохов. Пришел к дяде и говорит: «Давай поменяемся: к тебе пару наилучших быков, а ты мне коня своего». Дядя, не будь дурак, и согласился — быки-то нужнее в хозяйстве... Только недолго... покрасовался на сером в яблоках. Щукнул кто-то про обмен в милицию. Шолохова цап-царап и увезли. А он оттуда со своим нарочным, был, значит, у него нарочный, присылает дяде записку: «Коня забери обратно, быков немедленно поставь на место». Приехали с проверкой, ничего не подтверждается. Он, Шолохов-то, вить, как чисто все обставил»²³.

^{___________________________________}

²²В Вешенскую. Прим. авт.

²³ Данилов И., с. 32.

А. Д. Солдатов подтверждает, что окрпродкомиссар получил показания Марии Громославской: налоговый станичный инспектор М. А. Шолохов и статистик А. Д. Солдатов регулярно искажают «поселенные списки», вступают в неформальные отношения со станичниками. Через два дня после предварительной проверки Шолохова и Солдатова, 29 августа 1922 года, освободили от должности и заключили под стражу.

«Сводка о приеме, передвижении, перемещении, командировании и увольнении ответственных работников и технических специалистов по всему округу Верхне-Донского окрисполкома с 1 августа по 1 сентября 1922: 5. Шолохов Михаил Александрович, станичный налогоинспектор. Отстранен от занимаемой должности. Приказ 45 от 31 августа с. г. Нахождение под следствием суда за преступление по должности»²⁴.

^{___________________________________}

²⁴ГАРО Ф. 1891, оп. 9, ф. 338, л. 399.

«Сводка судебных мер воздействия, принятых в отношении должностных лиц по В.-Донскому округу.

Фамилия, имя, отчество: Шолохов.

Занимаемая должность: станинспектор.

Кем наложено взыскание: окрпродкомиссаром.

Мера наказания: передано в суд.

Краткое содержание проступка или преступления: переправка в поселенных списках в сторону уменьшения.

Отметка о времени исполнения приговора: приговор еще не вынесен»²⁵.

^{___________________________________}

²⁵ГАРОШ Ф. 760, оп. 1, д. 208, л. 35.

До 19 сентября 1922 года Шолохов находился под стражей. Затем его отец, Александр Михайлович, пользуясь хорошим советом, стал утверждать, что его сын родился не в 1904, а в1905 году и потому является несовершеннолетним, и к нему нельзя применять такие меры пресечения. Окрисполком признал претензии справедливыми.

«Подписка.

Дана настоящая граж. ст. Каргинской Шолоховым Александром Михайловичем В.-Донскому окрпродкому в том, что я, Шолохов, беря на поруки своего родного сына Михаила Шолохова, находящегося под судом... и по первому требованию окрпродкома... ДОРТА²⁶ или Бюро... доставит, куда будет указано, в противном случае отвечаю сам лично перед судом, как административным, равно и имущественным.

К сему гражд. ст. Каргинской Александр Шолохов

19.IX.1922».

^{___________________________________}

²⁶ ДОРТ — Донской отдел революционного трибунала.

С тех пор во всех документах год рождения М. А. Шолохова стал указываться не 1904, а 1905.

Суд над М. А. Шолоховым и А. Д. Солдатовым состоялся в марте 1923 года. С последним словом выступил М. А. Шолохов. Вот его речь, так, как ее запомнил А. Д. Солдатов, который в свои 95 лет сохраняет поражающую меня память: «Граждане общественные судьи трудящихся! Вы видите, что перед вами не закоренелые преступники, а случайно, споткнувшиеся люди, которые по своей человеческой совести в других обстоятельствах были бы другие.

В голод полпуда весило намного больше, чем на самом деле. Я обращаюсь к вам с просьбой: вы должны прислушаться к тому указанию, которое дал Владимир Ильич Ленин — в каждом отдельном случае надо разобраться — был ли умысел или случайность. Надеюсь, вы учтете ленинское указание, вынесете справедливое решение».

У защитника Семионова непроизвольно открылся рот, он не произнес ни одного слова. По делу привлекались несколько человек, всех оправдали, один Шолохов получил год условно.

Восстановить «комиссарскую» карьеру на Дону оказалось невозможным. В конце весны 1923 года Шолохов уезжает в Москву.

Начинался новый этап его творческой деятельности.

 

Писатель Федор Дмитриевич Крюков родился 2 февраля 1870 года в станице Глазуновской Усть-Медведицкого округа земли Войска Донского. Ф.Д.Крюков окончил Петербургский историко-филологический институт, статский советник, депутат Первой государственной Думы, заведующий отделом литературы и искусства журнала "Русское богатство" (редактор В. Г. Короленко). В Гражданскую войну Ф.Д.Крюков выступал на стороне белых. Секретарь Войскового круга. В 1920 году, собрав в полевые сумки рукописи, чтобы издать их за рубежом, отступал вместе с остатками армии Деникина к Новороссийску. В дороге Федор Крюков заболел сыпным тифом и умер 20 февраля. Автор романа "Тихий Дон" и других произведений, положенных в основу так называемого "писателя Шолохова".

Writer Feodor Dmitrievich Krjukov was born on February, 2nd, 1870 in a village Glazunovsky Ust-medical Veditsky district of the earth of the Army Don. F.D.Krjukov was ended by the Petersburg istoriko-philological institute, the councillor of state, the deputy of the First State Duma, the head of department of the literature and magazine art "Russian riches" (editor V.G.Korolenko). In F.D.Krjukov's Civil war acted on the party of the white. The secretary of the Army circle. In 1920, having collected in field bags of the manuscript to publish them abroad, receded together with the rests of army of Denikin to Novorossisk. On the journey Feodor Krjukov was ill with a typhus and has died on February, 20th. The author of the novel "Quiet Don" and other products taken as a principle of so-called "writer Sholokhov".

дневник писателя

Писатель Юрий Александрович Кувалдин родился 19 ноября 1946 года в Москве, на улице 25-го Октября (ныне и прежде - Никольской) в доме № 17 (бывшем "Славянском базаре"). Учился в школе, в которой в прежние времена помещалась Славяно-греко-латинская академия, где учились Ломоносов, Тредиаковский, Кантемир. Работал фрезеровщиком, шофером такси, ассистентом телеоператора, младшим научным сотрудником, корреспондентом газет и журналов. Окончил филологический факультет МГПИ им. В.И.Ленина. В начале 60-х годов Юрий Кувалдин вместе с Александром Чутко занимался в театральной студии при Московском Экспериментальном Театре, основанном Владимиром Высоцким и Геннадием Яловичем. После снятия Хрущева с окончанием оттепели театр прекратил свое существование. Проходил срочную службу в рядах Вооруженных сил СССР в течение трех лет (ВВС). Автор книг: “Улица Мандельштама”, повести (“Московский рабочий”, 1989), “Философия печали”, повести и рассказы (“Новелла”, 1990), “Избушка на елке”, роман и повести (“Советский писатель”, 1993), “Так говорил Заратустра”, роман (“Книжный сад”, 1994.), “Кувалдин-Критик”, выступления в периодике (“Книжный сад”, 2003), "Родина", повести и роман (“Книжный сад”, 2004), "Сирень", рассказы ("Книжный сад", 2009), "Ветер", повести и рассказы ("Книжный сад", 2009), "Жизнь в тексте", эссе ("Книжный сад", 2010), "Дневник: kuvaldinur.livejournal.com" ("Книжный сад", 2010), "Море искусства", рассказы ("Книжный сад", 2011), "Счастье", повести ("Книжный сад", 2011). Печатался в журналах “Наша улица”, “Новая Россия”, “Время и мы”, “Стрелец”, “Грани”, “Юность”, “Знамя”, “Литературная учёба”, “Континент”, “Новый мир”, “Дружба народов” и др. Выступал со статьями, очерками, эссе, репортажами, интервью в газетех: “День литературы”, “Московский комсомолец”, “Вечерняя Москва”, “Ленинское знамя”, “Социалистическая индустрия”, “Литературная Россия”, “Невское время”, “Слово”, “Российские вести”, “Вечерний клуб”, “Литературная газета”, “Московские новости”, “Гудок”, “Сегодня”, “Книжное обозрение”, “Незаисимая газета”, “Ex Libris”, “Труд”, “Московская правда” и др. Основатель и главный редактор журнала современной русской литературы “Наша улица” (1999). Первый в СССР (1988) частный издатель. Основатель и директор Издательства “Книжный сад”. Им издано более 100 книг общим тиражом более 15 млн. экз. Среди них книги Евгения Бачурина, Фазиля Искандера, Евгения Блажеевского, Кирилла Ковальджи, Льва Копелева, Семена Липкина, А. и Б. Стругацких, Юрия Нагибина, Вл. Новикова, Льва Разгона, Ирины Роднянской, Александра Тимофеевского, Л.Лазарева, Льва Аннинского, Ст. Рассадина, Нины Красновой и др. Член Союза писателей и Союза журналистов Москвы.

В 2006 году в Издательстве «Книжный сад» вышло Собрание сочинений
в 10 томах.

По каналу «Культура» 21 ноября 2006 года показан телевизионный
фильм «Юрий Кувалдин. Жизнь в тексте».

Writer Yuriy Aleksandrovich Kuvaldin was born on November, 19th, 1946 in Moscow. Has ended philological faculty MGPI it. V.I.Lenin. The author of many books of prose. In 2006 in Publishing house "Book garden" ("Книжный сад") there was a Collected works in 10 volumes. On channel "Culture" on November, 21st, 2006 is shown television film "Yuriy Kuvaldin. A life in the text" (Юрий Кувалдин . Жизнь в тексте"). It was printed in many newspapers and magazines. (1988) private publisher first in the USSR. The founder and the editor-in-chief of a monthly literary magazine "Our street" ("Наша улица") (1999). The founder and the editor-in-chief of literary almanac "Rе-zept" ("Ре-цепт") (2008).

СОБРАНИЕ СОЧИНЕНИЙ в 10 томах Юрия КУВАЛДИНА
всегда в продаже в ЛАВКЕ ЛИТИНСТИТУТА
(Тверской бульвар, 25. Вход с Большой Бронной ул.)
Метро "Тверская", "Пушкинская"