Wikimedia Foundation 

В 1892 году в Москве скончался последний великий поэт XIX века – Афанасий Фет. Ему довелось наблюдать расцвет русской поэзии, дружить с Тютчевым и Некрасовым, жадно внимать Пушкину – а умирал он во времена, когда лучшим поэтом почитали унылого Надсона. В те годы поэзия словно отодвинулась на задний план, но уже родился человек, связавший воедино романтический XIX и трагический XX века – Александр Блок.

Брак был странным и не очень удачным – бездетность, обоюдные измены, скорая смерть ребёнка, которого Менделеева родила "на стороне". В 1910 году Блок записывает у себя в дневнике: "Люба довела маму до болезни. Люба отогнала от меня людей. Люба создала всю эту невыносимую сложность и утомительность отношений, какая теперь есть. Люба на земле – страшное, посланное для того, чтобы мучить и уничтожать ценности земные. Но 1898-1902 сделали то, что я не могу с ней расстаться и люблю её".

Под конец жизни поэт хотел дополнить свою первую книгу авторским комментарием, наподобие "Новой Жизни" Данте. Но не сумел, ибо чем же дополнить хотя бы следующее?

Бегут неверные дневные тени.
Высок и внятен колокольный зов.
Озарены церковные ступени,
Их камень жив – и ждёт твоих шагов.

Ты здесь пройдёшь, холодный камень тронешь,
Одетый страшной святостью веков,
И, может быть, цветок весны уронишь
Здесь, в этой мгле, у строгих образов.

Растут невнятно розовые тени,
Высок и внятен колокольный зов,
Ложится мгла на старые ступени....
Я озарён – я жду твоих шагов.

Wikimedia Foundation 

В советскую эпоху о Гумилёве если и говорили, то неустанно подчёркивая его книжность, малооригинальность и далёкость от современности. С этим можно согласиться лишь отчасти, ибо к концу жизни Николай Степанович пришёл к темам вечным, одна из которых щемяще звучит в стихотворении "Заблудившийся Трамвай":

Машенька, ты здесь жила и пела,
Мне, жениху, ковёр ткала,
Где же теперь твой голос и тело,

Может ли быть, что ты умерла!