Недавно сочинил такой способ рисования. Это... своеобразная игра, что ли... Короче, если проследить такую работу поэтапно, выглядит она так. 

 

 

 

 

1. Сперва на бумаге смешиваются несколько красок. В данном случае - акварельных. 

 

 

 

2. Затем лист покрывается штриховкой в разных направлениях и разного тона (степени темноты).

 

 

 

3. После - так и этак рассматриваешь рисунок, пытаясь увидеть там некое "изображение"... Найдя его, то есть поняв, на что это похоже, начинаешь при помощи фломастеров "выявлять", делать более определённым, то, что тебе "привиделось"...

 

 

 

4. Окончательная прорисовка - белилами.

 

 

 

5. И после прорисовки, работы с фоном, вычленения деталей и пр., получается вот такая штука...

      Дорогие друзья мои и те, кто изредка заглядывает ко мне в дневник!

     Извините, что не реагирую на Ваши письма и комментарии. Сейчас я не имею доступа к своему компу: так сложились обстоятельства. Пользуюсь сейчас случаем (просто повезло!), чтобы передать всем сердечнейший привет и благодарность за интерес к моей персоне.

     Когда будет возможность, непременно дам о себе знать.

     Удачи всем и ещё раз спасибо за память обо мне!

     Всегда Ваш Дон Жон.

  

     14 августа. …а я всегда догадывалась, что алтарник Костя меня недолюбливает. Да какое недолюбливает – видеть не может! Да-да, буквально глаза отводит, если меня заметит. И, скорей всего, из-за моей привязанности к отцу Фёдору. Мол, пришла «новая», держится независимо, благоговения к духовным особам – никакого. С отцом Фёдором живенько так болтает, смеётся… Вот он и отворачивался от меня, лишь изредка чёрными глазищами в мою сторону зыркает. Молодой совсем – лет 25, не больше. И уже такой исступлённо, остервенело верующий… Он похож на этого… В «Айвенго» главный злодей… Рыцарь-храмовник, кажется… Как его звали-то? Не важно!..

     И я тогда ему говорю:

     - Кость, а что зазорного, в том, что я в брюках прихожу?

     - Не понимаете? Вы, сестра, видом своим нарушаете атмосфэру благолепия в церкви.

     Так и сказал – «атмосфэру»! Во до чего человека злоба душит… И меня, конечно, стало подмывать ему ответить… Да так, чтобы он навеки забыл, как ко мне цепляться.

      - Чем же я её нарушаю? Неужели у меня такие кощунственные джинсы?

     Он глазами сверкнул, показалось – сейчас из-под одежды кинжал выхватит и замахнётся…

     - Джинсы вас облегают… Подчёркивают формы… А вы не на вечеринку приходите. Это там девушки стремятся мужчин соблазнять, а в церкви люди забывают, кто они – мужчины или женщины… Понимаете?

     - Нет,- говорю,- не понимаю. Вы же вот никак не можете забыть, что я женщина, раз вас мои брюки так тревожат. А я и не против – помните на здоровье! Жаль только вы об этом на днях забыли - прямо передо мной в трапезную влетели и даже дверь не придержали…

     «Храмовник» моргнул, растерялся немного. И тут к нам подошёл отец Фёдор.

      - Настенька, если вы не спешите никуда, зайдите, пожалуйста, ко мне… Кое-что обсудить надо…

 

 

 

     … и спросила тоскливо:

 

     - Отец Фёдор, а почему ваша жена в такую жару ходит в вязаной кофте?

     Он внимательно на меня посмотрел, вздохнул.

     - Даша очень простуды боится… Но вы же о кофте спросили потому только, что… о главном спросить стесняетесь… Я вас понимаю…понимаю… Меня иногда упрекают в «многословии». Справедливо упрекают, справедливо. Но знаете, я ведь оттого так длинно говорю, что страшно в себе не уверен. Да, Настенька, да – не уверен! Всё боюсь того, что кого-то не до конца пойму или меня кто-то не до конца поймёт… Очень уж живём мы все разобщённо. Помните, как в «Маленьком Принце»? У каждого – «своя планета». Вот я и болтаю, болтаю… Так, знаете, когда болит голова – всё гладишь, гладишь висок…

     Но я снова отвлёкся. По поводу главного. Вы верите в чудо, Настенька? Не в «чудеса», а в Чудо?.. Я, не скрою, давно уже голову ломаю, как вам помочь. А сегодня ночью – вертелся, вертелся в постели, и вдруг точно сказал мне кто-то: «Ничего ты не придумаешь! Подожди, Господь всё устроит…» И я, словно бы в первый раз осознал вдруг, что нельзя в жизни только на себя, на свой разум и на свою волю рассчитывать… И разум, и воля наши – бесполезные механизмы, если действуют сами по себе. Нельзя изобрести вечный двигатель. Невозможно придумать формулу, по которой всю жизнь прожить можно! И жизнь и мы сами постоянно меняемся, обновляемся!.. Почему так происходит? Да просто Великое Чудо Жизни в том и состоит, чтобы меняться, готовиться к слиянию с Создателем нашим; преображение необходимо, ПРЕОБРАЖЕНИЕ!!!..

     Неясно говорю?.. Усилия наши только тогда обретают смысл, когда они - во имя Божье! Когда мы действуем, чувствуем, мыслим, - видя Его Свет, ощущая себя в лучах Его Славы. А если совсем просто: помнить надо, что Бог нас любит и ежесекундно призывает к Себе. И для соединения с Ним вовсе не обязательно помереть. Я, например, нынче ночью, как прочувствовал всё это, - так заснул с облегчением и радостью. Спал крепко, проснулся бодрый, счастливый… И физически себя преотлично чувствую – как юноша лет 18-ти!.. И всё от мысли: «Не надо тревожиться, действуй по обстоятельствам, а Бог не оставит – не требуй только от Него немедленного ответа. А размышлять и гадать в суетливом стремлении поскорей во всём разобраться – всё равно что включить вентилятор, да накрыть его сверху стеклянным колпаком: глупо, бесполезно… Я не готов к тому, чтобы дать вам конкретный совет. Потому только жду, когда что-нибудь произойдёт и либо вы, либо я – «созреем» для поступка или решения…

     Верьте в Чудо, моя хорошая! В Чудо Любви Господней и в Чудо нашего Преображения! Я уверен: скоро, очень скоро случится нечто очень конкретное, реальное, то, что изменит вдруг вашу жизнь!.. Потерпите, драгоценная моя! Не нужно «ждать, когда счастье с небес свалится вам в ладони», это слишком примитивное отношение к Чуду. Но надеяться и верить надо всегда. Это и поможет «дотерпеть» до момента, когда войдёт в вашу жизнь что-то новое и важное…

     Я всё сказал, что хотел… Позвольте вас благословить теперь… Умница какая, научились руку священнику целовать!.. Не плачьте, не плачьте, голубушка… Впрочем, нет. Плачьте! Плачьте на здоровье! Честное слово, от этих слёз душа ваша только здоровее станет…

    

     Господи! Как я плакала у него на груди! Ряса вся насквозь промокла…

 

 

 

     Ну кто? Ну какой паразит так не вовремя мне звонит?!!!

 

 

 

 

 

 

 

 

     Это последняя запись в дневнике Анастасии Н.. Вела ли она дневники потом – не знаю. Возможно, вела, но увидеть их мне вряд ли доведётся: Анастасия уехала во Францию и живёт теперь в Париже. С чего это вдруг? Всё просто – она вышла замуж и уехала к мужу. Он не француз, он русский, но является подданным Франции. Чем занимается - толком не знаю. Что-то такое, связанное с ландшафтным дизайном. Говорят, очень богат и талантлив. Но это так говорят… Опять же, по слухам, Анастасия, вроде, счастлива… Как познакомилась с ним? А они уже были знакомы, она вышла замуж за того самого Женю (он упоминался в её дневнике, помните?). Кстати, как раз он и прервал её последнюю запись телефонным звонком.

 

 

     Могу ещё добавить, отец Фёдор говорил, что скучает по Анастасии, но очень рад за неё. Алтарник же Константин высказался так:

     - Таким, как она – в Париже самое место!

      12 августа. Вот отец Михаил, настоятель… Если честно, ничего о нём не скажу, кроме того, что уже писала в дневнике раньше: белая борода на ризе и невидящий, в себя обращённый, взгляд. Исповедует, облокотившись на аналой, подперев голову светло-розовыми, гладкими, как свечи, перстами. Говорит с исповедником тихо, наставительно и важно. И весь замороженный какой-то… Наташа про него хорошо сказала, когда увязалась со мной в храм: «А этот, главный который, - надутый такой, точно всю церковь в себя вобрал!..» И как только с ним служит вместе о… Нет, решила же больше о нём ни слова не писать!

     Дальше. Как звать дьякона до сих пор не знаю. Почему-то хочется называть его «Афонькой»: маленький, шустрый, смахивает на куклу, которую на руку надевают… как там они называются?.. И борода торчит, как приклеенный клок. Вот что он за человек? Добрый? Умный? Сердечный? Похож на деревенского мужичка, на чуть испуганного и суетливого крестьянина из сказки… Одна старушка спросила его: «Как наш настоятель-то, поправился ли отец Михаил?» Он обе руки к груди прижал, зажмурился и головой затряс: «Не знаю, родненькая, ничего не знаю!..» Явно ведь наврал: и видно было по всему, и как же он, дьякон, может не знать о здоровье настоятеля? А зачем соврал?.. Всё-то они скрывают, всё боятся, как бы о них лишнего не узнали!.. Почему? Почему?! Не желают потерять уважение прихожан, прячутся в таинственной многозначительности, как в ночных облаках…

     Но в храме мне хорошо… И не только из-за того, что он теперь навсегда слит с… А вот эта синеватая мгла… Тёмные иконы, на которых проступают глубоко в тебя глядящие лики… Особенно мне дороги разные Богородицы, глаза у них всегда серьёзные, знающие самое важное… А младенцев держат по разному; моя любимая – Донская. Она не на нас, а на младенца смотрит – печально и задумчиво. Одеяние её тёмно-бордовое, почти чёрное, отделано рыже-золотистым. И вот это тёмно-бордовое словно впитывает тебя, уносит в космическую ночь… Не умею описать! Неуклюже выражаюсь!.. А золотая отделка – как сверкающие дорожки, чтобы в той ночи не заблудиться… А младенчик похож на маленького Пушкина! И я за это ещё больше эту икону люблю! Глупо, наверно, но мне кажется, будто Богородица и Сына держит своего, и нашего будущего поэта. Пушкина мама не любила… А Богородица – любит! И значит нас всех – тоже любит, и всегда к нам склоняет голову, прижимается к нам виском… И обнимает смуглой и нежной рукой… Я всегда долго-долго перед Донской стою и пока только эту икону могу поцеловать… потому что чувствую, как в этот момент она и ко мне голову склоняет. Если какое-то чужое, холодное на сердце давит – сразу отпускает…

     Во-о-от… Ну что? Постепенно превращаюсь в церковную мышку? Любопытно, чего я стесняюсь? Раз хожу в храм (сама же! никто силой не тащит!), чего стыжусь?! Раньше бы твёрдо сказала… Мне вообще раньше казалось: всё можно понять и объяснить, если честно во всём себе признаваться. Хотя, конечно, и догадывалась: есть такое непонятное, слабо колышущееся, призрачное, то, что ни логикой ни честным анализом не постигнешь. И это оно таилось совсем рядом, дышало мне в затылок… Но я, как все, - отвлекалась на разные бытовые дела, ставила перед собой какие-то цели, казавшиеся «очень серьёзными». И росла во мне с каждым днём, с каждым часом, сосущая, леденящая пустота…

     Недавно такой сон мне приснился… мистический… Ручеёк бежит, вокруг – песок, камни. Кое-где травка, кажется… И тут кто-то летящей походкой мимо меня. Обернулся на ходу, говорит: «Идём, идём со мной.» И я иду за ним, а он всё прибавляет шаг и рукой мне изредка машет… Нет, не машет, а так вот подмахивает – зовёт идти вслед за ним, не отставать… Я уже бегу за ним, спотыкаться начала… И вдруг и лицом, и ладонями окунаюсь не то в воду, не то в чистый и прохладный воздух… Да-а, примерно так как-то… Осматриваюсь. Кругом какая-то поляна, мягкая, пушистая, точно одеяло расстелили. Ёлки там и сям темнеют. А впереди – скала (прямо на поляне, да!), и на ней стоит тот, что летел куда-то и меня за собой манил… Длинная одежда из то ли льняной, то ли какой-то другой светлой ткани… Через плечо – сума, как у странника, волосы длинные, улыбка, усы и бородка… И я поняла уже: это Христос! Христос! Но никак не хочу себе в этом признаться! То есть не могу внутренне согласиться, что это – Он…

     И тогда Он раздвигает руки (как обычно на иконах изображают), и я слышу: «Не хочешь – не подходи, но хотя бы не бойся.» «Я не боюсь»,- говорю и шагаю вперёд… И самое главное: иду и думаю, «если я могу не подходить, зачем же Он руки раскрыл, как для объятия?». Ещё думаю: «Как-то уж очень нахально я сказала Ему, что не боюсь…» А Он вдруг выше поднял руки, развёл в стороны (один в один, как на той скульптуре, где Он на холме стоит, и объятия Его простираются над всей землёю), и на руки слетают, садятся маленькие красивые птицы. Я одну принялась рассматривать (хотела получше запомнить), успела заметить: золотистый хохолок, клювик изящной закорючкой, и перья на крыле отливают сиреневым… Я кричу: « Как хорошо, Господи!» И меня волной какой-то поднимает вверх… И я уже одна. Сижу одна на скале, - не той, конечно, на другой – она поменьше, и воздух вокруг холодней стал и вообще… чуть пасмурней стало. Но не мрачней, нет! Спокойно мне, но как-то пустовато вокруг… Гляжу вниз – на земле лежит сиреневое пёрышко, беру его - красиво так отливает у меня в пальцах… «Ну, хоть что-то»,- думаю и… просыпаюсь…

 

 

 

     Ясное дело, по поводу этого сна Галочке звонить не буду! Она там натрактует!..

 

 

                                                                  (Окончание следует)

 

 

  

     1 августа. 01-04. …но есть и несколько человек, которые мне там нравятся. Двое особенно: Наталья Сергеевна (она продаёт свечи и принимает записки от верующих за свечным ящиком) и звонарь Петя (его я прочно и навсегда нарекла Петрухой).

     У Натальи Сергеевны круглые голубые глаза и неизменная ярко-голубая косынка. Глаза буквально пронзают своей голубизной, а по поводу косынки мне всегда хочется спросить её: «У вас их несколько, или вы эту одну каждый день стираете?» И вся эта старушка (ей лет 65-68) всегда чистенькая, «свежеумытая» и даже чуть-чуть пахнет фиалками. Не то добрая фея из сказки, не то… ну не знаю, милая немецкая фрау, живущая в уютном домике с садом, где растут цветы, умеющие разговаривать… Так трудно найти точное сравнение! Но явно в ней есть нечто «волшебное». Как минимум – нездешнее. У неё лёгкая походка, а движения проворны, но не суетливы, как будто она живёт «под быстро текущую музыку». Без неё невозможно себе представить… Хотела написать «наш» храм, но не решилась… Нет, он-то стал для меня «своим», но я там пока ещё чужая… Со мной Наталья Сергеевна держится просто и ласково. Называет меня «Настасьюшкой», и в этом и тени нет ханжеской сладости или фальши.

      Ой! Сообразила, наконец! Она похожа на фарфоровую, расписанную под гжель птицу! Верней всего – на галку!..

      А Петруха – обаятельнейший рыжий дылда с реденькой просвечивающей бородкой и бестолково болтающимися ручищами. Он размахивает ими на ходу и кажется: это оборванные цепи или какие-то бестолковые гири. Петруха вечно меня смешит – не сознательно, а одним своим видом. Особенно, когда поднимает брови и таращит блёклые зеленоватые глазищи. Лицо делается таким, словно он проглотил что-то ненужное и пытается осознать, «чё теперь будет?». А поскольку это его любимое выражение, я за благо почитаю во время службы встать так, чтобы его не видеть. Не то всё благолепие, как ветром сдувает и начинаешь давиться со смеху. Один раз я так вот стояла, а он – чуть поодаль. Я покосилась на него, а он, когда особенно громко запели, - лоб в гармошку и глаза выкатил. Точно хотел сказать: «Ого! Вот это дёрнули!» Ну, я и прыснула, конечно. Как на грех рядом оказалась эта вредная Евдокия Григорьевна… Так на меня глазами сверкнула, что  я вздрогнула, как ужаленная… И чего они все такие надменные и строгие?!.. Точно покойники… Ой, это я зря, кажется, написала! Ладно, наплевать!

     А Петруха один раз подошёл ко мне в церкви (служба только-только закончилась) и что-то стал впихивать в руку. Смотрю – две конфеты, «мишки косолапые». Я говорю: «Ой, это что?» А он серьёзным таким басом: «Держи к чаю!.. Тебе сладко будет…» И пошёл к дверям: руки мотаются и рыжая башка, как от ветра, к плечу клонится… Чудо!!!

 

 

     Алексей, слава Богу, успокоился немного. Раны ему зализывает наша бухгалтер Маргарита. Вот и чудно! А то его взгляды жгли меня, как горчичники… Может, Маргарита его настолько утешит, что они вообще поженятся. Лично я – за!

 

    

    Всё вертится и вертится в голове одна мелодия из Моцарта… Вертится и как бы на себя душу мою наматывает. И при этом так легко-легко и весело становится!.. Ну не умею описать по-другому!.. Батюшки! Почему вдруг так легко стало дышаться????

    

     Раньше мне казалось: зачем мне меняться, ведь все и всё – не лучше, даже немного хуже, нежели я! Но перемена, ощущаемая теперь, - это не перемена! Это возвращение к первозданному, детски-непосредственному, чистому… И так смешно выглядят прежние тревоги и беспокойства… Ну, словно как дождь прошёл, и затем – солнце, острый, больно и сладко теребящий душу запах умытой травы… и алмазные капли на листве… Ветки, пронзённые лучами. И мысли не ворочаются в голове, а, как птицы, летят в бесконечную даль, растворяясь в просиявшем небе!..

     Всё! До конца обалдела «тургеневская барышня»! Неужто так действует «опиум для народа»?.. Или всё дело в этом… который так сверкает улыбкой… у которого тонкий нос, у которого даже складки чёрной рясы – улыбаются?.. Как он мне сказал последний раз?

     - Жизнь, конечно, сложная штука… если не хочешь быть просто счастливым.

     Я ему:

     - А если хочешь, но не можешь?

     - Тогда – сядь и подожди. Значит, ещё не готов пустить счастье в своё сердце.

 

 

 

 

 

 

    19-49. Ну что же… Короче, под конец нашей сегодняшней беседы (короткой, практически на ходу) к нам с отцом Фёдором подошла женщина. Лет сорок. Невзрачная такая… Даже блондинкой не назовёшь – просто светленькая. Глаза, правда, очень хорошие, серые. Серые, но до того нежные, что кажутся золотистыми. Ну и кисти рук тоже хороши: узкие, гибкие… как у балеринки из «Стойкого оловянного солдатика». А одета… Да так, словно и не одета вовсе! Кофта длинная, вязаная, юбка какая-то… Косыночка цвета прощального поцелуя. И сама она, как воздушный поцелуй – воздушная, лёгкая, прозрачная…

 

     «Что за скромница?»- думаю. А он на неё не смотрит, но сразу распрямился и в глазах замелькало что-то… Нет, не беспокойство (если бы!!!), а как-то сразу ясно стало: батюшка «к полёту готовится». Совсем чушь пишу, да?.. Как же объяснить… Сейчас…

     В общем, я сразу поняла: это неспроста он на неё внимание не обращает… В первый раз отец Фёдор не повернулся сразу к подошедшему человеку!.. И даже не то, что внимания не обращает, а не считает нужным на эту женщину смотреть, потому что она – как его правая рука, или нечто подобное…

     Он договорил. Потом вижу: он её оказывается уже под локоть взял… Чуть скосил на неё глаза и так нежно порозовел, что я чуть не завыла. Говорит мне:

     - Во-о-от… А это моя жена, матушка Дарья… Вы ведь незнакомы? Дашечка, позволь тебе представить – Анастасия, я тебе рассказывал…

 

 

     Не важно… Ничего не важно уже… Я смотрела вслед им. Он в черном своём – летит корабликом, ветер рясу раздувает. И она рядом – как лодочка под светлым парусом… Удачного плавания!..

 

 

 

 

     Вот и всё! ВОТ И ВСЁ!!!!!!!

 

     (Продолжение следует)

     14 июля. 01-30. Фу-у-уффф, наконец-то я освободилась… Села к столу и с умилением смотрю на включённую лампу. Писать о событиях последних дней – лень, да и смысла никакого нет. Я, разумеется, говорю о событиях обыкновенных, о составляющих обыденной жизни. Но два телефонных разговора и одна встреча с отцом Фёдором (ведь общается со мной! находит пока время!) – это то, что вытесняет всё остальное… как сейчас внезапная благодатная свежесть, пахнувшая из окна, заполнила всю комнату, и не осталось места для тяжкой давящей духоты… Хм! Стала писать, как героиня сентиментального романа… Подумаешь, какая «тургеневская барышня»!

 

 

     …Оказывается там в углу ещё живут старинные настенные часы! Я вдруг услышала их мерные и деликатные, как покашливание, звуки…

 

     Отец Фёдор вращает своими точёными пальцами чашку на блюдце (почти беззвучно! с изумительной бережностью) и говорит:

     - Вы сказали, что вас «убивает сходство человека с насекомым»… Не-е-ет, голубушка, это вы убиваете человека, уподобляя его насекомому… Не в прямом смысле слова, разумеется, но мысленно… Возьмём хоть ваших учеников. Они утомляют своей бестолковостью, лень их сердит и возмущает вас. «Экие бессмысленные ничтожества!»- думаете про себя… Такое впечатление, словно вы в карты играете и раздражаетесь, что не те карты вам сдали. Ни одного козыря! Сплошные шестёрки и прочая дрянь!.. Но что вы, по сути, знаете о них? Необразованны, распущенны, апатичны. Это всё? И никаких у них увлечений нет? Мечтаний? Переживаний?.. Понимаете, отказывая им в сколько-нибудь возвышенных чувствах, вы словно бы их в пепел обращаете. Сжигаете их презрением… А ведь каждый из них – живая душа, подобие Божие…

     Но вот представьте, один из них, пусть самый забубённый лодырь, в вас влюбляется. Краснеет, исподволь любуется вами, задыхаясь от смущения, дарит цветы на 8-е марта… И он уже не «шестёрка» для вас, не горсть пепла, не насекомое. Вам и смешно немного, и жаль его, конечно, и главное, - он становится для вас живым, одушевлённым! Так не потому ли вы злитесь на своих ребят, что их «вялость», их индифферентность к занятиям переносите лично на себя? «Всё им неинтересно… и я тоже…» Ну а как им заинтересоваться вами и вашим предметом, ежели вы их не любите? Вот ощутите в них живое, человеческое начало, – презрение сменится постепенно состраданием. Разве же не жалко того, кто мало знает, кто разболтан и ленив? Как скучно и грустно ему живётся! Существеннейшая часть души его – спит! Так попытайтесь пробудить её! НО! не угрозами, не запугиваниями, а… вниманием… любовью… Думаете, они в ней не нуждаются? Все нуждаются, и вы тоже… Может, они впервые найдут в вас, в их «училке», - живой человеческий интерес, впервые почувствуют себя личностями, а не стадом, которое гонят куда-то пастухи с овчарками.

     Трудно это, даже противно, на первый взгляд. На второй и на третий – тоже!.. «Кто они такие, чтобы Я…?!» «Да их ничем не проймёшь!» «Не маленькие уже, сами должны понимать…» Я не наивен, Настенька, я знаю, как нелегко молодых людей «лицом к солнцу развернуть». Тем более, если они привыкли к полудиким своим пещерам. Но одна только попытка вывести их из темноты – дорого стоит! Заодно и сами как бы заново на солнышко посмотрите… А в компании с ними, насколько ваша радость-то возрастёт!!! Рискните, голубушка, очень вас прошу!.. Ну что вам веки вечные стальной леди быть? Вы же человек! А не памятник, самой себе воздвигнутый…

 

 

     - Вы умны и мужественны, Настя. Но мужество и ум сами по себе – это лишь инструменты. Для чего они даны вам? Для чего вам дана физическая красота?...

 

     - О-о-о, комплимента какого удостоилась!

     - Красота – тоже дар Божий. А для кого-то – даже тягостное бремя! Вы вот, например, из-за неё страдаете.

     - То есть?

     - Да вот постоянно думаете: «Отчего это я такая одинокая, если такая красивая?». Вы ведь отчасти из-за этого на людей обижены…

     - Вы имеете в виду: «раз меня, такую красивую, никто по-настоящему не любит, значит, я всех вас право имею ненавидеть»?

     - Я же говорю, что вы умны…

     - А вы ум определяете как? По способности собеседника понимать вас?

     - По способности просто понимать другого человека. Да, и меня, в частности…

     - А вот Алексей в меня влюблён…

     - Да, и что же?

     - В том-то и штука, что ничего! Мне плевать, понимаете?

     - Не потому ли, Настенька, что вас возмущает то, что Судьба ничего получше не предложила?

     - Глупость какая!.. Ну, вообще-то поэтому…

     - А вот и мужество ваше проявилось! Так легко в таком далеко не каждый осмелится признаться.

     - А я, кстати, тоже сначала сказала: «глупость какая».

     - Тем сложней потом было всё-таки согласиться со мной! Вы… очень славная… Настенька… Упрямая, самолюбивая, подозрительная… а всё же такая славная! Да, зациклились на своих проблемах. Перестали из-за этого замечать всё прекрасное и красивое, что есть в жизни. Даже несчастному Алексею посочувствовать не желаете… Нет, разумеется, давать ему ложную надежду – нехорошо, но хоть посочувствовать-то можно?! А?..

     - Хи-хи, вы меня так смешно уговариваете, отец Фёдор!

     - А вы упрямитесь, как девочка-подросток! Но я и это в вас люблю, Настенька! Знаете, почему? Вот вы ехидничаете, а глаза у вас совсем беспомощные, растерянные. От растерянности вы и насмешничаете… И мне вас так жалко делается, так хочется ободрить, поддержать…

     - А откуда у вас такие часы… старые?

     - Эти? Не знаю, они тут уже висели, когда я начал в храме нашем служить. Нравятся?

     - Угу, они очень спокойные какие-то… Вроде, и время отсчитывают, и говорят, что никакого «времени» вообще нет…

     - Правда? Не задумывался… Такое только женщина могла заметить… или писатель…

 

 

     Никогда себе не прощу этого ужасного, зверски-беспардонного, просто идиотичного вопроса: «А вы, отец Фёдор, женщин любите?» Зачем я это?!!! Как меня могло так «занести»?!!! Правда я в него влюбилась, что ли?..

 

     Он глянул на меня, посерьёзнел, опустил глаза (не смущённо, нет! - словно бы ответ свой на клеёнке, которой стол покрыт, прочитал):

     - Люблю. И очень им доверяю…

 

 

     Что конкретно он имел в виду до конца не поняла, да и не хочу понимать! То есть анализировать, проговаривать не желаю. Но вот с того самого момента я уже чётко осознала: либо я следую за ним, признаю его, как духовного руководителя, либо… никогда уже не прихожу в «жёлтый домик». Игры закончились. Начинается новая жизнь…

 

 

                                                   (Продолжение следует)

 

  

 

 

 

     7 июля. Возвращаюсь к предыдущей записи. У меня память хорошая, чужие фразы и даже монологи я запоминаю практически дословно. И вот, перечитывая сказанное мне отцом Фёдором, невольно напрягаюсь. То ли я не способна понять до конца его мысли, то ли он изъясняется очень путано, невнятно…  Истину необходимо искать, так? Но, по его словам, мы её знаем изначально… Что же тогда её искать? Или он хотел сказать: знаем, но не принимаем?

 

     Далее. Про «решение задач» более или менее понятно: ответ необходимо искать, а не «заглядывать в конец учебника». Любовь к Богу даёт нам понимание Его Воли. А как же я могу полюбить Бога, если я не люблю даже тех, кого знаю?! Он, по словам священника, всегда меня любит. Так тогда показался бы хоть разок! Может, я Его и смогла бы тогда полюбить. Стесняется меня, что ли?!

     Вопросов ещё целая куча! Но возникли они только вчера утром, по дороге в колледж. Надо же, как я купилась на его мягкий, вибрирующий голос, на тихо сияющие глаза, на плавные жесты рук… Кисти рук у него, правда, потрясающие: узкие, с хрупкими пальцами и овальными ногтями… Я похожие руки видела на выставке коллекционных кукол, у одного фарфорового кавалера в кафтане и треуголке. Ну вот и купилась я на всё это. Что и говорить, хитрый народец эти «батюшки»! Умеют найти подходец к вашему брату и нашей сестре…

     Ну, дальше. Способность любить уравнивает нас с Богом? Ну ладно, не уравнивает, а «приближает» нас к Всевышнему. Даёт свободу… Да, я любила Женю!! Любила, будь он проклят! Так где там была свобода? Рабство было, а не свобода!! Часами рядом с телефоном сидела, как у жертвенника. Готова была палец себе отрезать и рядом с трубкой положить – только бы позвонил! А один раз… Да, был такой позор: упала на колени, когда, наконец, он зазвонил… Сняла трубку, сердце где-то уже под горлом колотится… Говорю чужим голосом: «Да, слушаю…» А это тётя Саша звонит… из Воронежа… Колотушка старая! Я чуть сознание не потеряла. Мерси за такую свободу! Вась, ты согласен? Ушёл и фыркнул ещё возмущённо… Ну и катись, святоша линялый!

     «Церковь, Настенька, - опора, но и без церкви прожить можно!» Вот примерный смысл его слов. Вот не люблю я этого! То они (церковники) адом стращают, то «Бог и так вас любит». А вот откуда я знаю, что любит?! Хоть бы какой-нибудь знак подал…

 

 

 

     Попила чаю. Выкурила сигарету (первую после двухмесячного воздержания!!!). Посидела рядом с Василием на диване… И вдруг стало глаза жечь. Что за чушь? Слышу: икание какое-то дурацкое… Потом поняла – это у меня в горле… Плачу… Плачу, потому что поняла: я уже не могу не придти опять в тот жёлтый домик, где мгла и икона, где этот велеречивый красавчик в чёрном одеянии… где пахнет чем-то незнакомым, очень притягательным и почему-то подавляющим… Ну что, влюбилась я, что ли, в отца Фёдора?? Или он гипнозом владеет? Или… или…

 

     Кстати, я ведь тогда свой сон не дорассказала! Я уж и позабыла всё, кроме… Вот два момента только помню. Ворон… Да, Ворон из «Снежной Королевы» - который добрый и мудрый – прохаживается вдоль дороги… Что за дорога? Не помню. Кажется, просто проезжая дорога. Пыль вьётся на солнце… Зелень кругом вся солнцем пропиталась… Да, у Ворона ещё орден висит на груди – золотая звезда на ленте. И непонятно: то ли Ворон радуется награде, красуется передо мной, то ли ждёт кого-то… Может, кареты с принцессой… Во-о-от…

     Нет, точно ничего больше не вспомню, кроме какого-то замка (видно, «вторая серия» была исключительно сказочной), где я подхожу к дощатой двери… Дверь отчётливо помню: округлая сверху, ушла глубоко в каменную стену. И кольцо стальное, чтобы стучать. Я стучу этим кольцом… После всё как-то смутно очень… Но всё-таки мне открыли! Я ведь потом сижу на кухне, и в ней суетятся люди (слуги?), кухарка в чепце из печи чугун с кашей вытягивает. Замок и кухня явно западноевропейские, а печь русская, как из народной сказки. И чугунок на стол ставят – тёплый, с таким добрым и ласковым запахом. А я во сне плачу и всё боюсь, что вот меня впустили, разрешили сесть (не помню, за стол или на лавку), - а вдруг этим вкусным и тёплым не угостят? И плачу именно из страха, что не угостят… Вот и всё.

 

 

 

     22-01. Я никогда снами особенно не интересовалась. Никому их не пересказывала, а когда другие пытались мне поведать о своих сновидениях – сама засыпать начинала. «Мне бы,- думала,- с явью разобраться». Только вот «сон Татьяны» меня всегда тревожил, что-то расшевеливал во мне… В нём много неясного, пугающего. Причём пугающего как раз своей «непонятностью». Болезни меня не пугают, во всяком случае, трусливая мнительность мне не свойственна. От хулигана или насильника я всегда могу отбиться (не хвастаюсь, были конкретные случаи, когда приходилось давать отпор таким подонкам). Даже быть смешной, оказаться в дурацком положении – не страшно. Тут мне повезло, природа наделила мужеством, каким со многими мужичками могла бы поделиться. Но есть вещи, не имеющие… как бы лучше выразиться… Ну, одним словом, не постижимые разумом. Находящиеся вне нашей реальности. Например, не так важно, верю или не верю я в привидения. Но! Повстречайся мне такое где-нибудь – струсила бы! Точнее, сильно бы растерялась, оттого что никакого рационального объяснения для его появления найти не смогла бы. Где-то я читала, что перед тем, как человек увидит привидение, откуда-то начинает веять холодом, и раздаются посторонние «необъяснимые» звуки. Кто-то невидимый приближается к тебе, и ледяной ветер дует из приоткрывшейся двери в иной мир… Бр-р-р-р!

 

     Всю жизнь я отодвигала от себя аномальное, «мистическое». И сны свои торопилась поскорей забыть, никак не трактуя их, удовлетворяясь объяснением, тоже где-то услышанным: «Сны – отражение наших дневных переживаний». Но в последнее время я стала не только запоминать сны, но ещё и возвращаюсь к ним мысленно по нескольку раз в день. Изменились ли они сейчас? Появилось ли в них какое-то новое, беспокоящее меня свойство? Как сказать… Что-то во мне меняется, и если днём мне крайне сложно разобраться в этих изменениях, то ночью – вскрывается верхний пласт души, и наружу лезет такое… Рассказать сон, так полная ерунда: довольно бессмысленные и чудные картинки. А вот ощущение от них абсолютно неописуемое, мрачновато-тягостное… Бывает, раз пять-семь в течение дня возникает привидевшийся ночью эпизод. Сколько там времени? Позвонить, что ли, Галочке? Она ведь дипломированный психолог, диссертацию защищала… тема какая-то запредельная, что-то связанное с различиями между ночными и дневными сновидениями… Позвоню!..

 

 

 

 

 

 

 

     Вынужден вмешаться. Далее в дневнике подробно пересказывается трактовка настиных снов Галочкой. Мне она кажется не только ошибочной, но и откровенно примитивной. Как большинство «дипломированных психологов», Галочка пытается всё подогнать под усвоенную ей схему. Всё она сводит к семье, к отношениям с родителями и к отсутствию детей и мужа у Анастасии. Приведу лишь один пример (одного вполне достаточно): то, что во сне Анастасию привлекают киоски союзпечати, сигнализирует о её стремлении стать подобной тем пышным и золотистым фотомоделям, какие красуются на большинстве глянцевых обложек… Объяснение это было бы совсем не глупым, если бы не существеннейшее обстоятельство: Анастасия Н. – безукоризненная красавица, причём красота её природная, завораживающая… а не слепленная пластическим хирургом, не выправленная макияжем. Завидовать силиконовым блондинкам она никак не могла, скорее уж - своим не самым красивым, но счастливым (пусть даже на первый взгляд) подружкам. Я имею в виду – замужним.

 

     Короче говоря, прошу простить меня за самонадеянность, но я рискну дать свою трактовку тех двух фрагментов из снов, какие Анастасия зафиксировала в дневнике (см. записи 5-го и 7-го июля). Куся – племянница и любимица Анастасии, часто эта девочка напоминает ей себя саму в детстве. Таким образом, во сне Анастасия ищет подарок не столько ей, сколько себе самой, себе, находящейся в детском (первозданном) виде. Характерно, что подарок «новогодний», то есть связанный с надеждами на «радостные перемены» в будущем. «Безделушка с позолоченной снежинкой», по-моему, явный отголосок начавшегося общения Анастасии с отцом Фёдором. Позолоченная снежинка, думается, возникла по ассоциации с наперсным крестом. Уподобление священника «безделушке» не должно смущать, поскольку, во-первых, в тот момент молодая женщина не желала признаться себе в том, что отец Фёдор стал занимать особенное место в её жизни; во-вторых, «безделушка», по сути, единственное, что запомнилось ей из всех игрушек и сувениров, которые во сне отождествлялись с «подарком», с «даром судьбы».

     Предлагаемые пожилой продавщицей дешёвые куклы в русских народных костюмах – образы чего-то традиционного, не слишком ценного, но имеющего предысторию. Именно так и воспринималась вначале Анастасией церковь. Что же касается киосков союзпечати, то здесь, видимо, отражение желания поискать нечто новое и приятное для себя в привычных, находящихся «под боком», местах. «Вдруг благие перемены появятся в жизни не благодаря церкви, а из-за каких-то событий в знакомой среде?»

     И если в первой «серии» сна доминирует сомнение, и интерес к религии – осторожный, Анастасия лишь косится в сторону храма, то во второй – преобладает уже робость, опасение, как бы не потерять шанс покороче сойтись с отцом Фёдором. Последний предстаёт в виде «доброго и мудрого Ворона» из «Снежной Королевы». Сопоставление более, чем понятное: чёрное оперение и чёрная ряса, золотой орден и золотой крест, необыкновенность сказочной птицы и таинственная притягательность духовного лица. Ворон прохаживается вдоль дороги и ждёт карету с принцессой. Не отождествляет ли себя Анастасия с этой принцессой? Вернее, она предполагает, что только став принцессой, она окажется интересной и нужной Ворону. Так метафорически сон подсказывает ей о необходимости преображения.

     Замок – это церковь. Кухня – трапезная при храме (тот самый жёлтый домик, где она встречалась с отцом Фёдором). Характерно, что весь антураж навеян сюжетами западноевропейских сказок, а печь – из русского фольклора. Для Анастасии церковь и всё с ней связанное – нечто фантастическое, диковинное и, вместе с тем, очень знакомое, вызывающее щемящее нежное чувство (как при воспоминании о ярком эпизоде из детства). Отсюда и слёзы, и страх «не получить вкусное и тёплое, которое находится в чугунке».

     Образ же чугунка, доставаемого из печи, по-моему, олицетворяет рождение ребёнка – её, Анастасии. Она представляет себя только что вынутой из утробы матери, ещё такой «тёплой», живой, нежной, не приобретшей пока взрослые черты: здравомыслие, опытность и… душевное очерствение. И одновременно из самой души Насти извлекается нечто первозданное, чистое, нежное, что так не хочется утратить вновь. Ей по-детски страстно хочется отведать «волшебной каши», то есть «вкусить блаженство приобщения к чему-то бесконечно хорошему, доброму»…

     Ох, простите, я слишком увлёкся! К тому же моё толкование сновидений – любительское и глубоко субъективное. Вернёмся к дневнику Анастасии Н..

 

 

     10 июля. Завтра опять встречаюсь с о. Ф.. Ничего не желаю анализировать и для рассуждений не остаётся места в голове, – она полна таким, что лучше пока не пытаться формулировать что-либо на бумаге.

     Ух, сколько у меня накопилось к нему вопросов! Ну, держитесь, БАТЮШКА!.. Как мне нравится мысленно называть его этим ласковым и капельку смешным словом!!! Настька, дура, чего ты несёшь??? Куда тебя несёт??? Спокойно! Спокойно! Спокойно!.. Всё нормально. Тебе просто не терпится разобраться во всём. Вот завтра и разберёшься. А пока займись чем-нибудь. Василию вот надо ушки проверить, кажется, опять у него там болячки… И ещё на кухне надо прибраться… Дел-то, на самом деле, - уйма! Ой, два раза подряд написала «дело»! Не стану исправлять! Всё, бегу, бегу!..

 

 

 

     Нет, мне всё-таки до ужаса интересно: какая у этого батюшки… матушка…

 

                                                                          (Продолжение следует)

 

  

      Вынужден «вклиниться» в дневниковые записи Анастасии. Упоминаемая ниже Куся –  её восьмилетняя племянница. Как ни смешно, а это всё, что я хотел сказать…

      

 

 

 

     5 июля. 01-00. Так с чего же начать – со сна или с того, что было наяву? Ну, попробую вначале описать вчерашний сон. Так… Сначала снилось, как я хожу по магазину, выбираю новогодний подарок для Куси. Рассматриваю какие-то игрушки, сувениры. Прикидываю, в состоянии ли я это купить. Запомнилась безделушка с позолоченной снежинкой. Я разговариваю с пожилой продавщицей. Она показывает мне куклы в национальных русских костюмах.  Кажется, каждая фигурка стоит пять рублей. «Ничего, это мне подойдёт»,- думаю я.

 

     Ещё я хожу по улице, моё внимание привлекают киоски союзпечати. Я продолжаю что-то искать, но уже не помню – подарок ли для Куси или что-то другое.

     Потом был второй сон, или вторая часть первого. Я… Нет, не терпится поскорей рассказать о сегодняшней встрече с отцом Фёдором. Продолжение сна оставлю на потом, может, завершу им сегодняшние ночные записи.

 

 

 

     …да и комнатку его в домике при церкви уже не так пристрастно изучала, как в прошлый раз. Если попытаться совсем коротко её описать, то это – баюкающая мгла, в которой, как корабль в море, – длинный стол, а в углу – мерцающая серебром икона с Богородицей. Сперва долго торговались, кто сядет в красивое резное кресло – я или он. Упрямилась я исключительно из желания переспорить священника: хотелось проверить, как он будет реагировать… Плохо пишу! Неточно, коряво… Очень уж не терпится поскорей перейти к разговору… «Торговалась» именно я! А он весело улыбался, такой красивый, с тонкими морщинами на щеках (они у него возникают только при смехе) и глазами, которые переливчато сверкают и уже не поймёшь, зелёные они, серые или какие-то ещё. Я говорила: «Рановато меня на трон сажать, отец Фёдор. Я в гости пришла, поболтать, а не «царствовать».» А он: «Да я тоже ведь не Людовик какой-нибудь! Беда с этим креслом! Прямо хоть на помойку его тащи – никто в нём сидеть не хочет! Почти никто… Поразительную скромность оно в людях пробуждает!..»

 

     И не так уж важно мне было переспорить… И как реагировать он будет на моё упрямство – интересовало, но в меру. Скорей, хотелось… хотелось, как маленькой девочке, капризничать и кривляться, чтобы «взрослый и сильный» меня вразумлял, пока терпение не иссякнет… И я чувствовала, как это нехорошо, глупо, разрушительно, но… из духа противоречия, невесть откуда взявшегося, я всё отнекивалась, жеманничала (сто лет уж такого со мной не случалось!), а голос свой слушала с отвращением, таким грубым и фальшивым он мне казался.

     Стыдно! Стыдно!.. Ладно… Отец Фёдор, наконец, взглянул на меня с такой глубокой, смущающей пристальностью, что я опомнилась, покраснела, кажется, и вдруг села в кресло. «Ну? Довольны?»- спросила я.

     - Спасибо, Настенька,- произнёс он серьёзно, с чувством.- А то ведь так затянулась эта глупая сцена…

     И я вся как-то подобралась и твёрдо решила уже нипочём не расслабляться, быть собою… не играть никакой дурацкой роли…

 

 

 

     - Кстати, покажите-ка мне вашу ладонь. Я вижу, бинт вы уже сняли.

 

     Я протянула ему руку, он осторожно взял её и стал серьёзно рассматривать. «Точно гадает по руке»,- подумала я.

     - Ничего,- сказал отец Фёдор,- шрама не останется. Можете забыть об этом…

 

 

 

     - «Чужой опыт» может пригодиться или не пригодиться. Но если правда у каждого своя, то Истина всё же одна… Знаем мы её или просто чувствуем, а ведь именно она помогает нам в самых различных ситуациях сделать правильный выбор. С неё-то и начинается отсчёт, про который вы говорили… А «подчинение Высшей Воле»… Мне больше нравится не слово «подчинение», а слово «понимание». Подчиняясь, мы ломаем себя, верно? Понимая же – обретаем лёгкость, освобождаемся от груза сомнений и страхов… Вот пример. Школьницей вы, возможно, бились иногда над какой-нибудь задачей по математике. Ответ известен – он в конце учебника. Но вам-то необходимо понять принцип решения этой задачи! Найти верную последовательность действий, чтобы ваш ответ совпал с тем, который там, в конце задачника… А едва задача, наконец, решается – вы счастливы, вы победили! Это в школе, где всё строго и скучно регламентировано. А в жизни… Готовых ответов не так уж много… И бывают различные варианты ответов… Как быть? Постараться понять Высшую Волю. И не столько анализируя, сколько… прислушиваясь к голосу Истины, который часто «глушится» посторонними звуками. Чем-то вроде «радиопомех», понимаете?.. Но если вы обрели способность «слышать голос Истины», как же легко и свободно становится на душе! Вы счастливы, вы победили!

 

     Вы правы, голубушка, подчинение – это насилие над собой! Да и «понимание» - ещё не вполне счастье. В фильме, помните: «Счастье – это когда тебя понимают». Так вот «счастье» - это когда есть Любовь… Знаете, подчиняемся мы Богу или не подчиняемся, а Он всегда нас любит! И всегда нас ждёт… И рай не заслужить надо, а… для начала понять, что он – не фруктовый сад, где ангелы порхают, но, прежде всего, состояние души… Души освобождённой, познавшей высшую мудрость, души лю-бя-щей!!! То есть не просто живой, а бессмертной! Добровольно обратившейся к Вере, к раскрывающему нам объятия Христу, страдавшему, погибшему и воскресшему во имя… Любви к нам… Законопослушание необходимо земным правителям (хоть сами они те же законы с лёгкостью нарушают). А Господь ждёт от нас Любви, то есть Той Силы, которая исходит от Него и которой мы, по милости Его, наделены с самого рождения.

     И вам, Настенька, надо бы сначала понять, что религия – не кабала, а, напротив, - свобода. Безверие же – рабство, зависимость от земных страхов и забот. Вы тут вскользь помянули вашего любимого человека… Догадываюсь, что ваши отношения тяжелы были… мучительны… А всё же было и счастье, верно? И хоть явно вы не хотите возвращаться к ним мыслями, но втайне-то, в глубине сердечка вашего, храните память о них, как святыню… Страдали, горевали, до исступления подчас доходили, но жили! Жили! И в самые лучшие возвышенные моменты вы по-ни-ма-ли, что такое… рай… А грязь и боль – увы! – почти всегда сопутствуют всему. И отношениям с любимым человеком, бывает, тоже…

    В общем, Настенька… бездумно следовать «церковным законам» - всё равно что тупо переписывать в тетрадь готовые ответы из задачника: ни знаний, ни удовлетворения. Открывая своё сердце для Любви, вы «законы» эти совсем по-другому воспримете, почувствуете в них ту Силу, которая истинной опорой будет вам служить…

     Ну а если религия и церковь вас не устраивают чем-то… Живите по-своему. Бог от вас не отвернётся. Он любит вас всегда. Идите к Нему той дорогой, какой хотите… А я вас всегда рад буду видеть: в храме ли, здесь ли, на даче… Тем более, с вами мне там как-то безопаснее… хе-хе-хе…

                                                                                    (Продолжение следует)

 

  

    25 июня. 22-51. Перечитываю свои записи. С волнением перечитываю… Почему? Пока не разобралась.

   

    Я часто смотрю в окно. Неважно, что я там вижу, главное – уйти (хотя бы взглядом) от находящегося рядом, от близкого физически и бесконечно далёкого по существу… И ведь всё чаще и чаще возникает желание каким-то образом приблизить к себе горизонт… или оторваться, наконец, от быта, в котором я зажата точно в кулаке.

 

 

     Считаю я себя лучше, умнее, добрей, интересней других людей? Если да – то не намного. Меня давит не самомнение, а неудовлетворённость. И я, и другие – так слабы, так сонно-равнодушны! А если что-то нас и оживляет, так абсолютная ерунда, то, что не выходит за границы самого примитивного и пустого существования. Вот муравей весной выползает из какой-нибудь щели, чёрное зёрнышко его туловища блестит на солнце… Доволен ли он, рад ли теплу и свету? Видимо, да, но так по-муравьиному ничтожно! Мелок он сам, мелки и его ощущения. Но «психология» муравья меня не занимает. Зато убивает сходство человека с насекомым…

 

 

     Василий! Вась, ты как там? Опять спишь или медитируешь? Как это у тебя так по-королевски получается взмахивать хвостом? Ты боишься смерти? Ты любишь кого-нибудь? Меня, например? Не понимаю… Видимо, ты потому и лишён дара речи, что знаешь некую тайну, дающую тебе такой покой, такую буддийскую бесстрастность!.. Ты выше нас всех, ты – по-настоящему независим…

 

 

     Интересно, как долго я смогу притворяться гармоничной и невозмутимой особой?.. Один срыв уже был… Пока все восприняли тот удар сахарницей, как поступок вполне адекватный обстоятельствам. Мол, «единственная, кто не растерялась – Настя; насилие иногда можно остановить лишь при помощи насилия»… Колька – трус, он всего боится, и религия для него, по-моему, лишь превосходный способ оправдать свою бледную немочь. На тестя он без дрожи и взглянуть не может, а прикидывается, что по убеждениям своим не должен противиться злу. И хотя потом и бинтовал Леониду Кондратьевичу разбитую мной башку, а в душе ликовал, что кто-то расправился с их домашним монстром. Я видела: бинтует, а в движениях и в лице – не заботливость, а удовлетворение. Кажется, он даже улыбался мечтательно. И на меня смотрел очень ясными и благодарными глазами…

 

     И Лизка – притворщица! Отца не любит. Может, даже ненавидит. Глаза опускала скорбно, вздыхала… Но деланно! Как мольеровская святоша. Но ведь, опять же, не укрылась от меня и брезгливость, и судорога её губ, когда она наблюдала, как Колька уводит папашу к нему в комнату, как папаша плетётся, одной рукой держась за Колю, а другой ища дополнительную опору. Он всё промахивался и голая волосатая рука качалась в пустоте, как хобот слепого слона… И когда после Лизка извинялась передо мной за отца, так было гадко, так стыдно за неё… Да! Вот эта судорога губ её была точно такой же, как у Леонида Кондратьевича, когда он смотрел в чайник, проверяя, осталась ли заварка…

    Наташа просто глупа. Она мила и беззлобна, и так хороша собой, что даже и завидовать не получается… Долгое общение с ней утомляет, а без неё я скучаю. Но она глупа, глупа. Как пушинка одуванчика – лёгкая и безвольно летящая, куда ветер подует. Наташа просто забыла ту сцену на следующий же день. Или ещё раньше. Вся она во фразе, сказанной тем вечером, после ухода отца Фёдора: «А хорошо, что папашка ему не по глазу попал – не так заметно будет!» И ещё добавила: «Прикиньте, он завтра утром придёт в церковь, а под глазом – фингал. Подумают, что бухал с кем-то ночью и подрался…»

     Ну а отец Фёдор… Нет, о нём напишу позже… может быть… Леонид же Кондратьевич проспался и впал в угрюмую задумчивость. Думаю, ненадолго: всё вернётся на круги своя – опять будет пить, хамничать, изредка получая от кого-нибудь по морде. Кстати, он так и не разобрался, кажется, кто и за что врезал ему сахарницей. М-да-а, папаша…

 

 

     26 июня, 00-33. И вот любопытно было бы ещё разобраться, почему я совсем не вспоминаю Алексея… Не люблю его – это понятно, но всё же ведь думала о нём каждый день… До знакомства с отцом Фёдором. Что я думала об Алексее? В основном, прокручивала, как видеосъёмку, эпизоды с ним связанные. Что сказал, как посмотрел, как вышел из аудитории. Неаккуратная причёска: волосы внизу, над воротником безнадёжно-голубой рубашки торчат жиденькими клочками… и спина такая узкая, сутулая… похожа на перевернувшуюся вверх дном лодку. После нашего объяснения он ходит жалкий, угасший. А мне его абсолютно не жаль!! И это, конечно, удивляет меня саму… Неужели я до такой степени отстранилась от людей вообще? Неужели настолько очерствела? Не симптом ли это того, что я начинаю постепенно превращаться в одинокую старую стерву?.. Ух, даже в жар бросило! Надо посмотреться в зеркало…

 

     Нет, всё нормально! Внешне, по крайнеё мере. Причёску нужно поменять как можно скорее, а так… Нет, всё нормально. Снаружи пока никаких тревожных признаков… Кстати, поймала себя на мысли: старой стервой быть не хочется вообще, но в глазах отца Фёдора – особенно… Как это понимать?.. Я хочу ему нравиться?.. Нет, лучше вовремя остановиться, а то чересчур много навоображаешь, надумаешь (это в половине-то первого ночи!)… Этак и захлебнуться недолго в своих нездоровых фантазиях!..

 

      …и забавно, что на взгляд постороннего мой удар сахарницей оправдывается тем, что нанесла его самая «спокойная» и «благоразумная» из присутствующих! Видели бы меня мои ученики… То-то изумились бы!

 

     Как он там сказал? «Чудо продолжает существовать, только улыбка погасла»… Не понимаю, почему мне кажется, что это было сказано именно мне, именно про меня… Нет, никак не вспомню, смотрел он на меня в тот момент или нет… Всё, иду спать!

 

                                                                                                                (Продолжение следует)

 

  

     20 июня. …Словом, дышалось легко и, кажется, я одна радовалась непогоде…

     Вечером, часам к шести, зашёл этот самый отец Фёдор, вихровский сосед – священник. Ему хлопотливо предложили чашку чая, начали суетиться. Я поздоровалась с ним из своего угла (моё любимое место в их доме –  уголок, где рядом с подагрически раскоряченным буфетом стоит кресло под истончившимся до паутинной прозрачности пледом). Он глянул на меня, слегка прищурился и вдруг улыбнулся с такой сияющей радостью, что я даже растерялась. Улыбка – надёжней любого паспорта. Сразу узнаёшь о человеке самое существенное. Вот улыбнулся отец Фёдор и показалось – зажглись свечи в неожиданно возникших канделябрах. Вот именно такое было впечатление – свечи вспыхнули в канделябрах! Комната преобразилась, облагородилась и сразу дачную сонливость как ветром сдуло. Мне стало неловко, что я сижу в кресле, подобрав ноги, как одалиска или Клеопатра какая-нибудь. Что-то было в нём такое… Ну, не знаю, лень сейчас искать точное слово, - некий особенный лоск, что ли… Он и чашку брал как-то необыкновенно, она сразу начала казаться дорогой, из фамильного сервиза (это обычная-то белая чашка с красным маком на боку! красный такой, как отпечаток поцелуя толстой купчихи…).

     Верующие Колька с Лизкой прямо не знали, куда им деваться от привалившего счастья. То один, то другой вскакивали и неслись за вареньем или за салфеткой. Это было неприятно, низкопробно. И я успокоилась, осталась сидеть в своём кресле, чтобы не участвовать в холопской суете вокруг отца Фёдора. Наташка же принялась подскакивать на стуле и задавать священнику такие ужасные по нелепости вопросы, что я отводила глаза от стыда. Между прочим, она спросила:

     - А вот если я в храме возьму и погашу чью-нибудь свечу – что будет?

     «Да заткнись ты!» хотела я ей сказать, а отец Фёдор вдруг вскинул брови и произнёс очень тихо и отчётливо:

     - Она погаснет…

     - И чего, значит чья-то молитва до Бога не дойдёт?- не унималась эта дурында Наташка.

     - Дойдёт, только наполовину,- бросила я из своего угла.- Или на четверть. В зависимости от того, сколько она прогореть успела.

     Все испуганно обернулись на меня. Священник же сверкнул улыбкой и посмотрел на меня с каким-то светлым одобрением.

     - Почему же не дойдёт? Вот радуется человек чему-то, улыбается, да? А тут вы идёте мимо и толкнули его… Улыбка пропала – погасла. Но ведь то, что явилось причиной радости никуда не делось. Понимаете? Так же и со свечой: кто-то поставил свечу в подсвечник, мысленно обратился к Богу (с просьбой, с вопросом или просто из желания «поговорить» с Ним) – и это уже чудесно, уже есть чему радоваться, да? А вы подошли и задули свечу… Огонька как напоминания о чуде общения человека с Богом нет. Но разве само чудо исчезло? Нет, оно продолжает существовать, только «улыбка погасла». А могла бы ещё посветить нам всем… как напоминание…

     …Леонид Кондратьевич спал у себя наверху, и все надеялись, что он уже не появится за столом. Рановато расслабились! Отец Фёдор негромко рассказывал что-то о «поисках истины», кажется, об ущербности чисто рационального познания мира. Помнится, он сказал: «Учёный педант не способен к восприятию ирреального, как реального». Тут вдруг что-то загрохотало на втором этаже, послышался тяжкий скрип половиц под нетвёрдыми ногами. Судя по звуку, наверху упала и покатилась по полу пустая бутылка. Все замерли. Чудовищно кашляя и, по привычке, бормоча матерные ругательства, по лестнице, шатаясь, как пиратский капитан, спустился лизкин родитель. Хорошо помню: я в тот момент ощутила тревогу и, вместе с тем, холодящий душу восторг. Любопытно стало, как он, этот изящный красавец, этот джентльмен-священник, поведёт себя в столь «экстремальной» ситуации. Я выступала в роли зрителя и с увлечением ждала, как разовьётся сюжет…

     Леонид Кондратьевич приближался к столу вялой, но угрожающей походкой. Всклокоченные седые волосы, майка-тельняшка – прелесть, что за папаша! Лизка с Колькой дружно окаменели, они всё делают дружно, такая уж это гармоничная пара. Наташа отчего-то заулыбалась какой-то сумасшедшей улыбкой и стала делать мне широкие глаза, точно призывая помочь. Но я сидела неподвижно, не сдерживая улыбки. Сейчас начнётся!

     Папаша осмотрел всех мутно, без определённого выражения. Смачно втянул носом, издал горлом звук, похожий на кваканье гигантской лягушки, помолчал…

     - Пап, ты проснулся?- упавшим голосом спросила Лизка.

     - Нет, бля, с луны наебнулся,- очень внятно ответил Леонид Кондратьевич и стал шарить по столу, ища себе чашку.

     Лизка вспыхнула. Колька встал и, тоскуя, стал неуверенно двигаться к тестю.

     - Леонид Кондратьич, вы…

     Я впилась глазами в отца Фёдора. А он смотрел на старого алкаша как-то неопределённо-задумчиво. Вдруг сказал довольно громко:

     - Добрый вечер. Надеюсь, это не мы вас разбудили?

     Искоса глянув на священника, папаша пробормотал нечто невнятное, выбрал, наконец, чашку покрупнее, недовольно осмотрелся.

     - Сполоснуть?- еле слышно осведомилась расстроенная дочь.

     - Си-ди-и!- скривил рот Леонид Кондратьевич.- Чай-то остался, или всё уже охреначили?

     Сердце моё билось часто-часто, я испытывала гадливость, но, вместе с тем, едва удерживалась от смеха.

     - Там, по-моему, в чайнике ещё заварочка оставалась,- жалобно пискнула Наташа.

     Подняв крышку, Леонид Кондратьевич ещё больше распустил губы и, ворча, выплеснул остатки в окно. Полез к буфету за чаем. К нему поспешно шагнул Колька.

     - Давайте я вам помогу…

     Не отвечая, старый хрыч отмахнулся, причём задел зятя по челюсти. Не сильно, но тощий Колька пошатнулся. Глаза его жалобно заблестели.

     Тогда отец Фёдор быстро и легко встал, подошёл к Леониду Кондратьевичу и положил ему руку на плечо. Тот обернулся, насупился.

     - Чего?- мрачно спросил он.

     - Вам плохо,- очень серьёзно и твёрдо произнёс священник,- вам бы лучше сесть…

     - Чего такое?! Руку-то убери, борода, плечу жарко…

     - Я отец Фёдор… Сосед ваш, помните? А вам лучше бы присесть – вот Колю задели по лицу и даже не заметили. Нельзя так, голубчик… Раз устали, так уж садитесь. Мы вам чай приготовим, не затрудняйтесь…

     Руку отец Фёдор с плеча папашиного не убирал и говорил ясным уверенным голосом, близко глядя в немигающие глаза грубияна. «Гипнотизирует?»- подумала я, но тут же осознала – нет, это совсем другое: слишком просто и спокойно вёл себя для гипнотизёра красавец-священник. В лице Леонида Кондратьевича забрезжило нечто, напоминающее мысль, оно чуть задрожало.

     - Чего «садись»? Сам в жопу катись,- отвечал он по хмельной инерции, но уже явно начиная выходить из отупения.

     Лизка всхлипнула, спрятала лицо в ладони.

     - Видите,- показал на неё глазами священник,- дочь ваша расстроилась… Зачем вы нас обижаете? Разве мы виноваты, что вам так плохо?

     - Да ты…- папаша слишком резко двинулся, потерял равновесие и едва не упал. С изумительной лёгкостью отец Фёдор обвил его рукой, поддержал и с такой виртуозностью усадил на стул, что и поверить было невозможно, что Леонид Кондратьевич весит в полтора раза больше, нежели он. Пригнувшись к самому уху папаши отец Фёдор говорил:

     - Видите? Вам же стоять трудно… И не говорите лучше ничего. Вы сами себя не помните. Бог с вами, посидите спокойно… Чаю попейте с нами, Лизонька ваша такое чудесное варенье сде…

     Дальше всё было неожиданно и страшно. Нет, такого я не хотела… Леонид Кондратьевич плаксиво сморщился и с криком «Уйди ты, внимательный!» (да-да, именно так – «внимательный»!), выбросил в сторону кулак и сшиб отца Фёдора с ног… Мы все бросились к ним. Очень смутно помню, как Коля и Лиза поднимали священника, Наташа металась, бессмысленно хлопоча руками… А я, очутившись в какой-то жуткой пустоте, смотрела на них, на отца Фёдора, прижимающего к окровавленному рту тыльную часть ладони… Очнулась я и начала соображать только тогда, когда увидела Леонида Кондратьевича лежащим навзничь, глядящим на меня глазами беспомощными и ошеломительно трезвыми. И тогда только я поняла, что только что схватила его за шиворот а другой рукой сжала сахарницу и врезала ему по башке с такой силой, что папаша опрокинулся на пол, а сахарница раскололась прямо у меня в руке…

 

     …Так что очень хорошо, что сахарницу я схватила именно левой: иначе сейчас и писать бы не смогла. Уф, как я устала! Голова гудит… Иду спать.

 

      Да, не могу ещё не добавить! Прощаясь со мной, отец Фёдор сказал:

 

     - Благодарить вас неловко как-то… Удивительно у вас глаза сверкали, когда вы его… стукнули… сахарная моя!..

 

                                                                                (Продолжение следует)

 

 19-49. …ну и ладно, и хватит об этом!..

     Опять гляжу в окно. Облака, разорванные в клочья. Как писали раньше, «всё дышит покоем». Не поэтому ли я всегда, где бы ни находилась, машинально ищу глазами окно. Тут, на земле, грязно как-то и суетливо. А над домами – глубокая синева (сейчас, например, с примесью задумчивого сиреневого оттенка), торжественное молчание… У Лермонтова, да? – «В небесах торжественно и чудно». И у Ершова в «Горбунке»: «Что земля-то!.. ведь она и черна-то и грязна; здесь (на небе) земля-то голубая, а уж светлая какая!..» Гляжу в окно, и беспокойное тиканье в груди затихает, наступает просветление. И без зависти, с нежностью следишь за летящей там, в чистой вышине, птицей. Она летит. Она перечёркивает в полёте пространство…

     Завтра поеду на дачу к Вихровым. Там красиво: речка, лес, большой участок с садом. И ещё там очень тихо. Я вот сейчас оперлась локтем на стол, и он заскрипел. Скрип – голос дерева. Мебель иногда разговаривает со мной. Например, однажды приехала домой после трёхдневной поездки в Калугу, вошла в комнату, а шкаф – по-стариковски ахнул, и дверцы его сами собой распахнулись, точно он «руками всплеснул» или раскрыл мне объятия. Василий – тот реагировал сдержанно, только глазками моргал часто и взволнованно. А вот шкаф буквально ожил, «шумно обрадовался» моему возвращению… Скверная штука – одиночество…

     Да, на даче у Вихровых тихо. И дом у них тихий, он лишь изредка деликатно потрескивает, словно покашливает. А мебель вообще молчалива. Не у них именно, а везде. Зато деревья разговорчивы. Вот сейчас за окном они снова перешёптываются. А ведь столы и стулья – ближайшие родственники деревьев. Может, дело в том, что мебель служит человеку, тогда как деревья совершенно независимы. Молчаливость – свойство настоящих служак.

     Я так многословна в своём дневнике потому, что «никому не служу» и  имею возможность болтать сколько влезет. Были бы муж, дети – не до размышлений о «говорящих деревьях» стало бы. Но хочу ли я «служить» кому-либо или чему-либо? Вот Женя…

      Звонила Наташа, договорились окончательно, когда и где встречаемся. Впрочем, зная её, не удивлюсь, если она ещё пять раз перезвонит сегодня «уточняя детали», и ещё завтра утром пару раз звякнет. И, пока я буду ехать в метро, станет названивать на мобильный и слать безумные СМС-ки вроде «Ася! я внезапно вспомнила: на «Комсомольской» ведь два центра зала!!!!» Или «Ась! А если бы мы поехали на машине, ты бы обо мне лучше думала?» Бредятина свинячая!

 

     Хм, в жизни, то есть на людях, я всегда миролюбиво-спокойна, почти флегматична. Это вызывает уважение у окружающих, некоторые даже чуть заискивают передо мной. Им кажется, что я сильнее их, так как знаю нечто, дающее мне уверенность в себе и спокойствие. А наедине-то с собой я совсем другая – беспощадная, жёсткая и раздражительная. Пока меня видят, пока я ощущаю на себе «телекамеры» чужих глаз, я добросовестно исполняю роль светски сдержанной дамы. Но едва я освобождаюсь от наблюдения со стороны, подавляемая неудовлетворённость и тоска прорываются наружу, как… Ну, больше всего это похоже на то, как если бы кто-то распечатал бутылку шампанского, а оттуда ударила мощная струя жёлчи и чёрного яда!.. Я обратила внимание: в моей тетради благосклонно или просто с удовольствием я пишу о «неодушевлённом» - о небе, птице, дереве. Люди же все описываются с пренебрежением и досадой. Отчего так? Разве все они так уж нехороши? И откуда мне знать, какими они должны быть? Как вообще формируется представление о «настоящем человеке»? Под воздействием разговоров родителей – в детстве. Под воздействием книг, кинофильмов, спектаклей. У верующих ещё благодаря священникам, духовным их опекунам. Учителя в школе что-то пытаются объяснить… Но и в книгах, и в фильмах, и в нравоучительных беседах все опираются на чужой опыт, усвоенный также из книг, из нравоучительных бесед и т.п.. А что же было в самом начале? Какова была первоначальная точка, с которой начался отсчёт? В христианстве принята формула «в начале было Слово». Как я понимаю, под Словом понимается некий Высший Акт, некое Божественное Действие, давшее начало всему, в том числе, человеческому существованию. Я не сильна в религиозных вопросах, но, судя по всему, для религиозного сознания принципиально важно подчинение некой Высшей Воле, являющейся первоосновой всего. И в Библии (я её не читала, хотя и знакома с какими-то отдельными фрагментами), кажется, в форме притч сформулировано то, что угодно Создателю мира и человека. То есть – следуй правилам (заповедям) и в результате окажешься в раю. Заслужи право на райскую жизнь, как персональную пенсию – за особые заслуги и законопослушание… Скорей всего, я сейчас всё слишком огрубляю, но принцип, думаю, такой.

     Но человек по природе своей всегда будет сопротивляться любому закону, даже самому справедливому. Значит конфликт с Богом неизбежен! Не случайно же Адам и Ева нарушили запрет и угостились яблочком с того самого райского древа! Самоволие пересилило страх перед Всемогущим Властителем земли и неба!! Выходит, подчинение Высшей Воле – это неизбежно: насилие над своей собственной. Странное противоречие… Узнать бы, как его объясняют и разрешают верующие…

     Наука же толкует понятие «нравственность» как совокупность норм человеческого поведения, возникшую с целью упорядочить и защитить жизнь людей. Проще говоря, «сам живи и другим не мешай». Это более понятно, но… По такой логике, «хороший человек» - это тот, кого можно не бояться, кто не угрожает твоей жизни и благополучию. Я не представляю ни для кого угрозы (ну, разве что только несчастному Алексею Гулько нервы могу потрепать). Выходит, я хороший, нравственный человек?.. Тогда почему так тревожно и тоскливо мне бывает, едва я останусь наедине с собой? Не от одиночества ли? Не от неустроенности ли в самом приземлённо-бытовом смысле?.. Но я хорошо осознаю: если бы не существовало расхожее мнение, что в тридцать лет позорно быть одной, без мужа, разве беспокоило бы меня это? нет! в душе я не испытываю никакой потребности обзаводиться семьёй. Я никого не люблю и не желаю любить.

     Да, был в моей жизни Женя. Молодой человек с женскими ресницами и тихим голосом. Он всегда говорил вполголоса и улыбался «куда-то вниз». И ещё любил «проговаривать» стихи. Именно «проговаривать», а не декламировать. Того же Пушкина он читал вслух так, словно размышлял вслух, словно озвучивал собственные свои мысли. Со стихов-то всё у нас и началось – как в дурацком любовном романе. И его… Гадство какое, опять вспомнила его коричневый замшевый пиджак… такой мягкий-мягкий, с тонким запахом не то цветов, не то пряностей… Всё хотела спросить, откуда этот аромат… Может, сочетание замши и одеколона… или пены для бритья…

     Нет, хватит! Вот к чему приводят философствования! Вынырнул вдруг опять, как из омута, этот вялый красавчик… Но его я… Вот он меня не раздражал. И сейчас если я и раздражаюсь, думая о нём, то больше на себя… Ну да, ну да. Хотелось бы опять встретиться, поговорить. Зачем? Зачем??? Не знаю…

   

     Василий сверзился с гладильной доски! Дремал там, как обычно, а потом вдруг – то ли дёрнулся, то ли неудачно повернулся, и – шлёпнулся на пол. Вскочил неожиданно резво (для его-то возраста!). Пару раз встряхнул головой, ошалело осмотрелся, насупился. Медленно вышел из комнаты, как оскорблённый граф. Переполняемый самоуважением пополам с обидой. Если бы он мог – вызвал бы обидчика на дуэль. Но кого ж тут винить? Дурной сон? Собственное дряхление? Милый Васильюшка, друг ты мой ненаглядный… Хватит писать, пойду приласкаю старого моего котясика…

                                                                     

                                                                                                 (Продолжение следует).

 

      16 июня.  «Виолончель для сладких терзаний»! Так меня назвал Алексей (мы сегодня дважды разговаривали – в буфете и в пустой аудитории после просмотра). Пока ехала домой, пыталась разобраться, что конкретно он имел в виду. Почему именно «виолончель»? Она такая громоздкая, широкобёдрая… Не просто же так родился у него этот образ… В общем, женское самолюбие возобладало над сердцем и разумом, и я рассердилась и на себя и на Алексея. Тяжёлая виолончель висела в воображении, как удавленник, заслоняла собой всё! И что за манера у него – говорить каким-то псевдолитературным, искусственным языком! Да ладно бы ещё искусственным, а то ведь ещё и с пошловатым оттенком!! «Виолончель для сладких терзаний»! От этой фразы воняет дешёвыми духами!...

     Я злилась на себя, поскольку мне всегда противно обнаруживать в себе мелкую зависимость от чужого мнения. А бедняга Алексей, если разобраться, вовсе и не был виноват. Обидеть меня он не хотел – нелепо даже предположить подобное. Я ему очень нравлюсь, это видно по всему, даже по его бороде, - день ото дня она становится всё грустнее… И языком, который кажется ему красивым и «поэтичным», разговаривает он в беспомощной попытке вызвать у меня хоть какое-то внимание к себе. Мне бывает его жалко, как сироту. Как бездомного попрошайку. Но, видимо, очень скоро придётся его отогнать от себя… «Как собаку» мысленно закончила я фразу. Неужели я настолько жестока, что способна сравнить влюблённого в меня мужчину с собакой? Но сравнение, между прочим, самое точное. Зимой однажды увязался за мной уличный пёс – типичный московский маргинал. Тащился рядом от метро до самого подъезда. Пускать его в дом я не захотела, приоткрыла дверь и, несильно отталкивая его ногой, попыталась проскользнуть в щель. Пёс с изумительным проворством умудрялся просовывать свою острую лисью морду то между моих сапог, то в какой-то еле видимый зазор между мной и дверным косяком. Я вдруг вышла из себя и резко пихнула его сапогом. Он не сдавался и продолжал втискиваться в дверь. Наконец, я окончательно потеряла терпение и обрушила ему на голову такой удар сумкой, что пёс тонко взвизгнул, потерял равновесие и растянулся на замёрзшем грязном крыльце. Я влетела в подъезд и так поспешно захлопнула за собой дверь, что если бы голова дворняги оказалась слишком близко – непременно расплющилась бы!..

     Отчётливо помню, как колотилось у меня сердце, пока я поднималась по лестнице, нажимала кнопку и ждала лифта, еле переводя дух. Я испытывала разом стыд, гадливость и звериное удовлетворение от того, что избавилась от незванного друга. Надо было прогнать его раньше… Ведь пока он трусил со мной рядом, посматривая на меня круглыми, влажнеющими от надежды глазами, в нём с каждым пройденным вместе со мною метром укреплялась надежда!! И вдруг прямо перед райскими вратами – пинок ногой, удар по голове… И с оглушительный грохот захлопнувшейся двери!.. Хорошо, что я не видела его глаз, после того, как захлопнулась дверь…

     В десять должна позвонить Наташа по поводу поездки на дачу к Вихровым на этих выходных. Времени для дневника остаётся совсем мало, так что надо бы коротко подытожить… Уязвлённое женское самолюбие? Всё верно, только не от дурацкой «виолончели», а от того, что нынче у меня всего один поклонник, да и тот – щуплый, словно обглоданный, Алексей Гулько. Неудачливый художник-оформитель, преподающий рисунок в нашем колледже. Сам факт его увлечения мною унизителен: неужели я не заслуживаю большего?!! Нет, он, конечно, добрый, кроткий, мягкий (бр-р-р! от одного перечисления его свойств сердце сдавливает смертельная тоска!), но он - как пенсионер, торгующий старьём на блошином рынке: жаль его, но покупать ненужную рухлядь совершенно не хочется. Кстати, его комплименты и любезности такие же дешёвые и безвкусные, как советская бижутерия, которой торгуют на блошиных рынках.

     Прямо как в той рекламе: «Я достойна большего!» Деваться некуда, я на поверку оказываюсь ничуть не лучше подавляющего большинства женщин. Главное для меня – реализация мечты и достойный статус. Это помог мне понять Алексей, и тем самым он приблизил неизбежный разговор о напрасности его неуклюжих ухаживаний. Раньше я скучала в его обществе, а теперь буду раздражаться и томиться. Если он сдуру проявит упорство, как тот пёс… Звонок!

      Собиралась «коротко подытожить», да не вышло. Снова растянула размышления и теперь придётся заканчивать запись уже

     17 июня. Да-да, если Алексею вздумается проявить упорство, я, скорей всего, превращу его в свою жертву. Вряд ли достанет сил удержаться от издёвок и помыканий. Интересно, как долго он сможет исполнять роль мальчика для битья? Странно, почему во мне нет никакой жалости к нему?.. Эгоизм? Наверно. Полночь, однако. Пора готовиться ко сну.

      Чужие дневники читать, конечно, нехорошо… Нет, не эти, интернетские, а «настоящие», которые не предназначаются для посторонних глаз. Ну, вы понимаете, что тут долго распространяться… Однако. В жизни, как известно, всё… или почти всё… так условно!.. Даже если речь идёт об элементарных правилах приличий. Если бы мне не попал в руки дневник Анастасии Н., я бы действительно много потерял. Вернее, не приобрёл бы чего-то существенно важного для меня. Того, что открыло мне и в окружающем, и в себе самом нечто одновременно пугающее и приманчивое. И очень глубокое, обычно совсем не замечаемое – как дно пруда за помутневшей и утратившей цвет водой…

     Затягивать вступление не хочу. Как попал ко мне дневник этой женщины, был ли я лично знаком с ней, почему решил опубликовать из него некоторые фрагменты – объяснять сейчас не стану. Признаюсь только, что никаких угрызений совести по поводу «обнародования» этого дневника у меня нет и, думаю, не будет. А пояснений, необходимых для того, чтобы понять некоторые описываемые эпизоды, пока достаточно только трёх. Анастасия Н. – тридцатилетняя женщина, работающая педагогом в дизайнерском колледже. Живёт она совершенно одна, в центре Москвы, в старой трёхкомнатной квартире. Василий – её старый полуслепой кот. Остальное не требует, по-моему, никаких комментариев. Короче, вот что она пишет…

 

 

 

 

 

 

 

     15 июня. Села к столу и вместо того, чтобы писать, принялась тупо разглядывать обрывки облаков. Они очень торжественно плывут по небу; по небу, кажущемуся сейчас зеленоватым… Вот опять поторопилась: почему же «тупо»?! Без определённых мыслей – это да. Без суетливых размышлений о всевозможных мелочах, которыми, как червяками, кишит обычно мой мозг. Сейчас и голова и сердце благодатно пусты, свободны от всего лишнего. Я готова созерцать, а не высматривать. И вот передо мной небо с плывущими облаками, притихшие и неподвижные деревья. Описать то, что за окном не так уж сложно, но в точности передать мои ощущения от всего этого – невозможно. Не из-за отсутствия литературных способностей (достаточно и того, что я просто умею сносно писать по-русски), а потому, что для некоторых душевных состояний не существует определений. Умиротворение? Покой? Задумчивость? Как всё это приблизительно, пошленько! Пытаться передать хоть сколько-нибудь серьёзное ощущение – всё равно что передать сложную и прекрасную мелодию, выстукивая её чайной ложечкой по чашке. Выйдет лишь пустой звон и ничего больше…

 

     Василий дремлет, и мордочка его сжата, как детский кулачок в мохнатой варежке. Василий похож и на сфинкса, и на какого-нибудь помещика-дядюшку из русской классики. Где это я видела иллюстрацию с котами и кошками в нарядах 19-го века? Не важно! Опять смотрю в окно.

     Нет, «созерцать» уже не получается: появилась мысль, которая мучает, беспокоит. Отчего звери в человеческих костюмах вызывают смех или умиление, а люди в гриме и шкуре животного – чувство неловкости, а лично у меня – отвращение? Помню, в детстве была на спектакле в театре Сац. На «Маугли», что ли… Там ползали по сцене мужчины и женщины в шкурах, с торчащими в стороны страшными ушами. Они изображали медведя, пантеру, волков. Корчили рожи, ревели… Помню ещё глаза их были густо обведены краской, и краска сильно блестела в лучах прожекторов. Какие-то алкаши с подбитыми глазами, а не обитатели джунглей! Или бомжи. Но тогда, в восьмидесятых, бомжей в Москве, кажется, ещё не было. Или были, но не в таком угрожающем количестве.

     В общем, очеловечивание животного – это сказочный приём, попытка одухотворить «неразумную тварь». Наивная попытка, сродни детской игре, где осколок бутылки становится изумрудом, а кленовый лист – упавшей с неба звездой или золотым орденом. А вот если люди перевоплощаются на сцене или в кино – в животных… Как-то включила телевизор, а там показывают довольно старый фильм, где Гурченко изображает козу, а Боярский – волка. И вообще много ещё паясничало в том фильме детей и взрослых в ролях ослов, свиней, белок, зайцев. Часто артисты вызывают во мне жалость, а тут я их начала ненавидеть. Я почти физически ощутила вонь средневекового города, где устроен маскарад, гнусное шествие ликующего простонародья с козлиными рогами, в масках кабанов, в вывернутых наизнанку овчинных тулупах.

     Да, пожалуй, дело именно в этом! В радостном и охотном возвращении человека в первобытное состояние, которое не может не отталкивать того, в ком сохраняется хоть капля достоинства. Не случайно же у Босха адские образы так напоминают ряженых или скоморохов. И дело не только в церковной традиции изображать демонов в виде окарикатуренных языческих персонажей (сатиров там или других каких-нибудь «козлов»). Босх отлично чувствовал, что зло – это преобладание в человеке дикого низменного начала. Но я отвлеклась…

     Опять гляжу в окно. Всё уходит в сумерки. Листва ожила, зашепталась. Из форточки пахнуло свежим и тревожным ветром. Хриплым басом залаяла какая-то собака, ей ответила другая… Хлопнула дверь в подъезде. Василий вздрогнул, зажмуренные веки чуть-чуть приоткрылись, блеснули две зелёные щёлки глаз. Посмотрели на меня и опять погасли, ушли в рыжую шерсть. Который час? Мама дорогая! Уже одиннадцать! А завтра в 10-30 просмотр курсовых работ! Скорее в ванну!...

 

                                                                                              (Продолжение следует)

 

     Внезапно как-то выяснилось, что в этом году 200-летие Бородинской битвы. Вот в образовательном центре, где я сейчас подвизаюсь, меня попросили подготовить ребят к выставке, посвящённой этой теме. То есть рассказать им о том, как выглядели наши и французские воины, объяснить, как изображаются батальные сцены и т. д.. Когда-то я собирал материалы по Отечественной войне 1812 года. Не могу сказать, что меня очень увлекает изучение стратегии и тактики. Больше скажу, никогда я не мог понять, в чём остроумие или даже гениальность того или иного военного плана. Любая война воспринимается мной, как сюжет для иллюстрации или кинофильма - сугубо с точки зрения воплощения её в форме художественного произведения. Потому и раньше и сейчас та же Бородинская битва для меня - нечто сказочно-романтическое, весьма далёкое от реального исторического события... Думаю, объясняется это моим несколько инфантильным, "поэтическим" восприятием истории вообще. И даже чтение серьёзных исторических трудов не смогло изменить этого моего свойства. По-прежнему для меня Бородинская битва - не кровавая мясорубка, не оглушительная пальба и мечущиеся в густом пороховом дыму фигуры с саблями и ружьями, не бестолковые действия полководцев и не гибель тысяч людей, ставших жертвами чрезмерных амбиций сильных мира сего; нет, несмотря на опыт и, пусть не глубокое, но всё же воодушевлённое, изучение данной темы, Бородинская битва для меня - некое прекрасное батальное полотно, воплощённый в конкретных образах миф, где реальность приукрашена и предельно романтизирована. 

     Всё это наверняка отразилось и в только что сделанном мною цикле рисунков "1812 год". Не знаю, недостаток ли это, или просто "особенность авторской трактовки"... Знаю точно, что если бы не просьба учительницы истории из образовательного центра, вряд ли я стал бы вновь заниматься киверами, ментиками и скатками. Так что именно её должен я поблагодарить за то, что появился данный цикл. Итак, предоставляю вниманию вашему рисунки к 200-летию Бородинской битвы...

1.


2.


3.


4.


5.


6.


7.


8.


9.


10.

                                                          P.S.

 

 

     Всё-таки ещё кое-что придётся дописать, добавить несколько штрихов. Чтобы уж с лёгким сердцем сказать: «Всем, чем мог, – поделился».

     Восприятие человека человеком может быть искажённым или - «нормальным», то есть таким, когда явственно для тебя проступает, просвечивает его истинная сущность. И ничто, никакие свойства характера этого человека, не мешают воспринять его личность во всей её светлой цельности. И возможно такое, только если любишь его.

     Ясно, что отец Октавио не был духом бесплотным, лёгким ангелом, парящим среди нагруженных грехами и тяготами людей. Нет, обаяние и великолепие его были именно земные, прямо подтверждающие постулат о божественной сущности человека. Октавио был чрезвычайно деятельным, практичным и трезво мыслящим священником. Но в этом не было и тени того прагматизма, который свойственен «деловым людям». Просто он не принижал бытовую часть жизни, а, напротив, относился к ней с глубоким уважением и серьёзностью, как к неотъемлемой составляющей нашего бытия. В этом был особенный смысл, ведь и Христос, явившийся в мир, как Человек, жил, испытывая обычные плотские потребности, и разделял с близкими все земные трудности.

      И хоть я ни разу не видел Октавио раздражённым, я знаю от близких к нему людей, что он мог реагировать на что-то очень резко и жёстко. Мне он говорил неоднократно:

     - Я сам – чудовищный невротик… Чудовищный!!!...

     И как же ценно, что именно живой, несовершенный, так похожий на всех нас человек, достиг той духовной высоты, когда через него, как через уже упомянутый мной пролом в глухо заколоченном окне, проливается чудный спасительный свет!…

 

 

     Как-то заговорили с ним о прелюбодеянии. Я сказал, что не понимаю, отчего Христос запрещал жениться на разведённых женщинах. Реагировал Октавио неожиданно бурно, глаза засверкали, жестикуляция стала отрывистой, рубящей.

     - Никогда Он такого не говорил!! Не мог сказать!.. Там, в Евангелии, есть эпизод, когда Он упоминает разведённую женщину, но…

     Жаль, остро жаль, но я не просто не помню, как он объяснил слова Христа, - я тогда вообще не понял Октавио. То ли он разволновался и стал хуже строить русские фразы. То ли я отвлёкся мыслями… А переспрашивать не стал, постеснялся. Но, на самом деле, хоть и досадно, что я не узнал конкретную трактовку, а всё же я так хорошо помню его возмущение и мощный душевный импульс, что, по большому-то счёту, знаю: Октавио пытался дать понять: ограничение Свободы, сдавливание человека суровыми законами – нечто прямо противоположное отношению Христа к людям.

 

     Может, тогда же, может, в другой раз, он признался мне:

     - Знаете я один (один!) раз попробовал прочитать Евангелие и воспринять написанное там буквально, как инструкцию к действиям… И я понял, что если бездумно, прямолинейно понимать этот текст, - тогда лучше не быть христианином! Тогда это такая получается мрачная, жестокая и порабощающая личность религия, что ни о какой Любви Бога к человеку или человека к Богу и речи быть не может!... Разве это правильно? Основа-то христианства – Любовь.

 

     Или по поводу слов Христа о том, что если кто посмотрел на женщину с вожделением, - уже согрешил в сердце своём.

     - Вот представьте. В метро едет какой-то молодой человек. Он видит – сидит девушка в короткой юбке. Что он делает? Рассматривает её коленки, да? Это грех?.. Нет! Это значит, что молодой человек – нормален. Что он здоров. Что его реакции естественны и правильны. Слава Богу, что он любуется этой девушкой!.. Если он мысленно раздевает её – это тоже нормально. Какой тут грех? Я вам скажу, даже если он мысленно тащит её в подъезд и там добивается близости с ней – это тоже ещё не грех! Грех начинается, когда он всерьёз решился изнасиловать её и продумывает план действий, и готов уже прямо сейчас (сейчас!) перейти к действию!.. То есть, в момент, когда зло готово материализоваться в действии, тогда можно говорить о «грехе». Но разве Бог станет запрещать кому-то желать женщину, если Сам создал человека с таким свойством – мечтать о сближении с ней?..

 

     А вот, что он говорил о «канонах».

     - Я служил в Мексике. Такое бедное местечко, там и храма-то, в общем, не было. Я проводил службу прямо во дворе, под открытым небом. Очень-очень много совсем бедных людей стоят во дворе, а я всё делаю, что полагается у алтаря… И ко мне подходят дети, много детей. Они маленькие, они плохо понимают, зачем это я говорю то-то и то-то, зачем беру чашу для причастия… Но им интересно. Что-то они понимают. И они говорят: «Давай мы тебе поможем!» И что я должен делать? По правилам богослужения, категорически запрещено прикасаться к священным предметам кому-то, кроме священника. И возле алтаря никто быть не может… Я прогнал их? Нет. Я сказал: «Вы хотите помочь? Пожалуйста!» И они стали мне подавать одно, другое… Я встал на колени перед чашей, одну молитву священник читает шёпотом, почти про себя. Они говорят: «Почему так тихо говоришь? Мы не понимаем!» Я говорю: «Подождите, так надо…» А потом начался обряд причащения… Да, я нарушил все правила. Да, с точки зрения официальной церкви, - это кощунство, это безобразие и так далее… А я знаю – это была самая прекрасная, самая великая служба в моей жизни! Мы все так были близки друг с другом, нас объединяла такая Любовь!...

 

     Я сказал ему один раз:

     - Меня напрягает такая, например, ситуация: вот я собрался идти в храм, настроился… а тут звонит мой друг и говорит – слушай, я сегодня свободен, давай, заезжай ко мне, если хочешь. Я ужасно хочу к нему поехать, но ведь я уже собрался в храм! Получается, чем-то нужно пожертвовать. И если я не пойду в храм, меня будет терзать мысль: «А-а-а, предпочёл поехать к другу, выпивать и развлекаться! Вместо храма-то!..» И вот нужно выбирать…

     - Зачем выбирать?- Октавио смотрит на меня спокойно, не насмешливо, а с сияющей знанием истины улыбкой.- Конечно, ехать к другу!

     - Как? Ну мы же наверняка будем выпивать и…

     - Выпивать,- оживлённо закивал Октавио,- смеяться и радоваться друг другу!.. Э-э-э, понимаете, что важнее Богу? Ваша любовь к другу, ваша совместная радость – или стояние в церкви с мыслями о том, как жаль, что вы не встретились? Почему вы не верите, что Бог хочет, чтобы вы радовались?..

     И Октавио тихо рассмеялся…

 

     Всё, конечно, не расскажешь… Я вот сейчас так ясно представляю себе, как прихожу к нему в Институт. Сажусь в кресло. Октавио, извинившись, пару минут возится с компьютером. Наконец, отрывается от него, произносит:

     - Мне, э-э-э, надо было очень зрочно (срочно) отправить одно письмо… Это всё такая морока… Как вы?

     - Ох-х,- с горестным смешком выдыхаю я и гляжу ему в глаза.

     Он смотрит пристально и с участием… Какие мёртвые, пустые слова! «Пристально», «с участием»… Октавио весь сейчас – воплощённое внимание, он начал как бы «втекать» в тебя, проникаться малейшими твоими беспокойствами и болями…

     Я говорю о депрессии, о разладе с собой и миром, о какой-то невероятной пустоте в душе, ничем не заполняемой…

     Выслушав, он начинает медленно, вибрирующее-шелестящим голосом:

     - Знаете, когда вы говорите о «пустоте», вы почему-то не хотите взглянуть на это немного иначе… Кто сказал, что это – пустота? А, может, просто отдых, необходимый для души? Вам хочется, чтобы каждую секунду в вас что-то происходило – важное, потрясающее и так дальше… Разве так может быть?..

    

     И часа через три, выйдя на улицу… Господи, как сейчас легко! как просто и ясно стало всё… Боже, неужели это я – я! – так теперь спокоен и свободен?! Свободен вообще и от своих проклятых страхов – в частности?!.. Интересно, сколько продлится это блаженное состояние? Донесу ли я его хотя бы до дому? Не развеется ли моя сияющая радость в метро, на улице, в унылом, так убийственно привычно, рокочущем лифте?..

 

 

     Однажды я спросил его при прощании.

     - Что я могу сделать для вас? Поймите, я изнемогаю от благодарности, я не могу не задать вам этот дурацкий вопрос!..

     Октавио быстро сказал:

     - Можете только иногда молиться за меня. Только если захотите! И совсем коротко. Скажите просто: «Храни Бог Отца Октавио!» И всё. Больше ничего не надо. Но если вам и это не захочется – не говорите ничего! Хорошо?..

   

    

     Храни Бог Отца Октавио!

 

                                        В О С П О М И Н А Н И Я

                                       (Часть вторая)

 

 

     Припоминается ещё одна наша с ним беседа, когда Октавио с воодушевлением пересказывал мне эпизод из Евангелия, где один человек маленького роста по имени Закхей, не могущий толком рассмотреть Христа за толпой народа, полез на дерево, чтобы лучше видеть Спасителя.

     - Э-э-э, это был очень маленький человек, да? Маленький, неказистый и… начальник мытарей. Мытари – сборщики податей. Их не любили. И вот он, этот маленький человек, забирается на дерево, чтобы хотя бы так, с расстояния, рассмотреть Христа. И что говорит Иисус?.. «Можешь спуститься, Я сегодня Сам к тебе приду домой…» Понимаете?.. Иисус всегда прис-зутствует (присутствует) где-то рядом. Он у нас в доме, на улице, на работе, в гостях, когда мы навещаем кого-нибудь… Тот человек так хотел Его видеть, а Иисус говорит: «Не волнуйся, Я буду в твоём доме.» Это очень красивое место в Евангелии. Оно говорит, э-э-э… о том, что Бог действительно, в прямом смысле, вездесущ, и мы, если будем з-стремиться, найдём Его везде…

     И ещё по поводу Крещения Господня он говорил мне:

     - Знаете, эту сцену принято изображать очень эффектно: люди в воде, среди них – Иисус, а сверху, в сиянии, на Него спускается голубь. Это всё очень красиво, в этом древняя символика и т. д.. Но, я думаю, навряд ли там действительно появился голубь, и были какие-то лучи. Нет, так именно не было. Но когда Иисус вошёл в воду, где были люди, «смывающие свои грехи», когда Он погрузился в эту воду, в «грехи человеческие»… Знаете, это было так прекрасно!.. Он дал нам понять, что не отстраняется от нашего несовершенства, от наших недостатков, а напротив – принимает их на Себя. Он с нами, в любой ситуации, независимо от того хороши мы, или нехороши. И в такой момент действительно «просиял свет», но свет внутренний, тот, который смог помочь всем увидеть мир преображённым. Преображённым от Любви Господней.

 

 

     Мои «воспоминания» отрывочны и, наверно, не очень внятны. Но я не хочу писать по-другому. Ценность данных записей именно в их непосредственности: сижу вот и без подготовки, без плана, без черновиков, пишу подряд всё, что придёт в голову в связи с отцом Октавио. Так, думаю, получится и живее и точнее. Ведь главное – моё чувство, моё личное восприятие этого изумительного человека. Ведь так хочется донести до вас, насколько важным и одухотворённым было наше общение. Пусть уж лучше текст не будет безупречен с точки зрения литературных канонов, зато в нём отразится сила влияния отца Октавио на одного конкретного человека. А сколько их вообще было!..

     Я уже писал о том, что паства его, круг общения, были огромны. Среди них были интеллигенты и простецы, православные и католики, атеисты и «тайные христиане», больные СПИДом и  одинокие несчастные люди, богачи и бедняки, учёные и скромные служащие, психопаты и интеллектуалы, наркоманы и безработные… Кто-то был истерически привязан к нему, кто-то относился со смешанным чувством восхищения и зависти, кто-то любил глубоко и преданно… Изредка он рассказывал мне о своих знакомых и приятелях.

 

     - У меня есть один приятель. Он меня позвал в гости. Я говорю: «Хорошо, давай я к тебе приеду.» Я приехал усталый, голова трещит… А он достаёт банки пива: «Сейчас будем пить пиво и смотреть футбол!» Я ему говорю: «А! Ты знаешь, я футбол не люблю, мне это неинтересно.» Он говорит: «Нет, мы будем смотреть футбол и пить пиво! Нам будет хорошо…» Я говорю: «Хрен с тобой, давай смотреть.» Сидим. Он смотрит чемпионат, переживает… Спрашивает меня всё время: «Ты видел? Нет, ты видел, что там было?» Я ему: «А! Тебе это интересно – пей пиво и смотри!..» А он: «Нет, ты видел? Что они творят!..» И я пью пиво (а пиво я, кстати, люблю), сижу рядом с ним. Мне по-прежнему футбол совсем не интересен. Но! Я чувствую, что нам хорошо обоим. Понимаете? Мы вместе. Он меня позвал, потому что ему хотелось со мной поделиться радостью, быть со мной, когда ему хорошо! И мне с ним приятно. Потому что мы доверяем друг другу, потому что нам обоим нужно быть вместе…

    Это я к чему? Вы говорите, ваш знакомый зазвал вас на дачу и валял дурака целый день, даже не поговорил с вами толком. А ему разве нужно было говорить? Это вам было нужно… Но ему просто хорошо вдвоём с вами. Ему нравится просто ходить по даче, молчать, ковыряться с чем-то… если вы рядом с ним. Это же прекрасно! Значит вы нужны ему просто так!! А не как «умный собеседник»…

 

     С одним своим другом я не то, чтобы разругался, а так… В общем, обиделся и перестал общаться. Решил, что он во мне не нуждается, ну и я тогда без него обойдусь. Три года мы не разговаривали. А, встречаясь с Октавио, я часто вспоминал своего друга, рассказывал о наших отношениях и прочем. И Октавио мне сказал:

     - Вы говорите, что «он в вас не нуждается». Если вы сами ему не позвоните, он никогда не наберёт ваш номер первый. Да, наверно, это так. Вы его давно знаете, вам лучше судить. Но если он вам не позвонит никогда, – это ещё не значит, что он в вас не нуждается. Он нуждается, но по-другому. Не так, как вы бы хотели. Вы его любите, я вижу. Вам без него плохо. Ну так позвоните!!! Да, он такой, он не может звонить первый. Но это - его характер. Я не говорю вам, что надо непременно звонить, но вы, по-моему, уже готовы это сделать. Так сделайте! Я думаю, он обрадуется…

     Я и правда был готов позвонить. И позвонил. Отношения возобновились. И с другом моим за здоровье Октавио была выпита рюмка коньяка.

 

 

     В другой раз заговорили с ним о смирении.

     - Знаете, «смирение» - не то, что обычно понимают под этим словом. «Я смиряюсь – значит, складываю руки, закрываю глаза, покоряюсь обстоятельствам…» Такая чушь! Вот у вас сейчас нет работы, так? Вас это угнетает, вгоняет в депрессию… Я вас понимаю. Без дела сидеть очень тяжело. Вы думаете: «Ага, значит надо бежать куда-то, звонить, искать…» Но вы сами говорите: все усилия ничем не увенчиваются. Тупик. Ну и зачем тогда «бежать, звонить, искать»? Надо смириться, то есть не внушить себе – «тупик – то, что мне суждено свыше», а отнестись к тупику, как к паузе, которая для чего-то нужна… Может, вам необходимо сейчас быть без работы? Смотрите, с голоду вы не умираете. Слава Богу, есть возможность как-то существовать, не работая постоянно. Отнеситесь к безработице не как к «наказанию» или «напасти», а как к возможности отдохнуть, побыть наедине с собой, осмыслить важные для вас вещи… Это мудрое отношение к ситуации. Это доверие к Богу, Который лучше знает, что вам сейчас надо. Да, период безработицы очень затянулся. А кто знает, сколько конкретно он должен длиться? То есть смирение ваше должно заключаться в мудром, спокойном отношении к данности. Да, нужно быть готовым «не пропустить свой шанс». В любой момент отозваться на сигнал, посылаемый из внешнего мира. Но не изводить себя мыслями о том, что всё не так, не так, не так… А вы знаете как? Нет. Никто не знает. Так доверьтесь Богу, вот в этом и будет настоящее «смирение»…

 

 

     Делаю паузу… Сейчас я пишу не как обычно, без особо тщательной «литературной обработки». Как-то не хочется… И текст от этого, разумеется, страдает: некоторые высказывания Октавио, наверно, не вполне ясны читателю. Я ведь выхватываю их из контекста разговора, и к тому же важную роль играет общая направленность мыслей и чувств «моего иезуита». Скажем, для многих верующих жизнь – тягостное испытание, которому подвергает нас Господь, чтобы мы искупили свою вину, очистились от «скверны». А потом уже, став достойными Царства Небесного, смогли оказаться там… Заслужить нужно право быть в раю! И для этого – жизнь с её мраком, физическими и душевными недугами, всевозможными хлопотами и бедами… Так считают очень многие верующие…

     А Октавио был уверен: человек рождается, чтобы быть СЧАСТЛИВЫМ! Любящий Бог создал мир для радостного существования человека. И вина за то, что наша реальность так груба и несовершенна, лежит именно на нас, людях. И зло, и несчастья, и все катастрофы (личные и глобальные) – следствие грехов, дурных человеческих поступков. А Бог не наказывает никого. Бог ждёт, когда мы, наконец, повернёмся к Нему лицом и сделаем шаг навстречу.

     Однажды Октавио сказал мне:

     - Христа Бог Отец не посылал на смерть… Вот смотрите… Если взять обычного, «человеческого» отца, - он пошлёт своего сына на смерть?.. Нет, если он нормальный отец. Так почему мы считаем, что у Бога Отца были какие-то «особенные мотивы» отправить Своего Сына на верную гибель? Ради спасения людей? Нет! Смерть, насилие, убийство – никогда не могут оправдываться некой высокой целью. Сущность Подвига и Жертвы Иисуса – в добровольном выборе Своей судьбы. В том числе – в предании Себя в руки врагов, желающих распять Его. Бог Отец не мог желать распятия Сына. Это противоречит не просто человеческой логике, но и самой идее христианства, основывающейся на Любви. Но Христос так любил нас, что решил принять все чудовищные муки, чтобы разделить с людьми  их страдания и горести. И грехи наши искупляются этой Добровольной Жертвой, Жертвой любящего и всепрощающего Господа. Во имя соединения Создателя с Его чадами. И это-то и делает поступок Христа таким прекрасным и великим. И Отец не препятствовал этой Жертве, потому что уважал свободный выбор Сына, потому что любил Его и, конечно, всех нас, Своих созданий…

 

 

     Я заканчиваю. И дело не в том, что больше вспомнить уже нечего. Во-первых, нет уверенности, что моей маленькой аудитории не наскучило читать мои «воспоминания». Во-вторых, я несколько устал… Если кто-то захочет «продолжения», я попробую ещё что-нибудь припомнить. А пока…

    

     Когда я последний раз видел его – на проводах в Институте, - он, прощаясь со мной, пожал мне руку. Время замедлилось… Что-то одновременно и тяжёлое, и лёгкое, и горькое, и светлое наполнило эти несколько мгновений. Я поблагодарил, пожелал… а потом сказал:

     - Я люблю вас, отец Октавио…

     Он пристально и как-то необыкновенно серьёзно посмотрел мне в глаза. И потом произнёс:

     - Я тоже.

     - Не хочется растягивать сцену прощания,- пробормотал я.

     - Да-да, до свидания!- быстро ответил он и круто повернулся к другим, жаждавшим напоследок «припасть» к дорогому падре…

     

      Октавио не любили многие. То, что у него было великое множество духовных  чад, друзей и обожателей – это понятно. Но врагов тоже хватало. Со мной он не обсуждал их, видя, насколько слаб мой интерес к институтским делам и к его «общественной деятельности». Но маме моей он, в частности, говорил о неприязненном к нему отношении некоторых коллег. И не только коллег! Иезуит, католик, популярная личность, проповедник свободы и широты взглядов… Ну, как такого не возненавидеть!

     Впрочем, это тема отдельная и непростая. Завершая (пока!) мой рассказ об отце Октавио, хочу привести несколько цитат из расшифрованной аудиозаписи, сделанной мной, когда он приехал к нам домой – попрощаться перед отъездом в Мексику. В Москву потом он уже не вернулся…

 

     - У меня два племянника, одному – 14, другому – 16 лет. Они мне говорят: «Мы уже не хотим ходить в храм. Потому что там везде – дьявол!» А я говорю: «Вы верите в то, что существует дьявол?» « Нас так учат.» Я им объясняю: дьявол – это не такое существо, которое прыгает и бегает перед нами. Это то зло, которое делает человек, и которое остаётся в мире. Значит, дьявол – это наше сотворение. Если вы позволяете себе, чтобы ваша жизнь полностью согласовывалась со злом – вы уже одержимы!.. Если вы не позволяете этого – вы свободны! И свободны, в том числе, и от дьявола. Навсегда!

 

     - «Свобода» находится в самом человеке с самого начала. По-моему, просто она теряется… Человек иногда «отчуждается», то есть теряет Свободу. Тогда он перестаёт быть самим собою и становится «кем-то другим». И живёт не по своим правилам, не по своей воле. Человек рождается свободным, но иногда постепенно отдаёт её - Свободу. И человек – единственное существо, способное перестать быть человеком. Родился человеком и перестал им быть потом…

     Человек – не результат своих сознательных выборов, человек зависит и от воспитания, и через воспитание он получает травмы – от своих предков. Ему передаётся каким-то образом даже зло, которое сотворили другие. И он принимает это в наследство. Как он справится с таким «наследством» - другой вопрос. Но в процессе он может потерять свою Свободу.

 

     - В большинстве случаев, мы, наверно, не можем оправдать преступников. Но смотря на историю его жизни, мы можем понять ситуацию. Когда приводят пред Иисусом женщину, совершившую прелюбодеяние, зная, что даже, возможно, она виновата, Он говорит: «Где те, которые тебя обвиняли? Иди. Я тоже тебя не обвиняю.»

     Иисус не оправдывает, но понимает человека, и, просто понимая его, Он – не осуждает.

 

     - Понимая «наследственность», мы понимаем первородный грех. Насколько в этом виноват сам человек? В принципе, - не виноват. Другой вопрос, почему мы, скажем, крестим детей? Официальная христианская теология говорит о том, что человек рождается с первоначальным грехом и надо освободить его от этого греха. Грубо говоря, это, как «химчистка», да? Но ребёнок не виноват в этом грехе, и даже наверняка не виноват в приобретённых при его формировании недостатках.

     Но человек не просто продукт воспитания. Он ещё и осознанные поступки. Очевидно, что на него влияют и воспитание, и мировоззрение окружающих, общества… Но зло-то он может сотворить и сознательно. Но не стоит понимать грех, как соответствие или несоответствие канонам. Грех – это когда можно говорить о каком-то реальном поступке, противоречащем добру. Зло остаётся, как реальность в мире.

 

     - Христос не говорит грешнице «тебя судить не за что», Он говорит «тебя судить Я не буду». Христос имеет в виду, что принцип отношения Бога к человеку – не судить человека, а любить человека.  

 

                                                                                    (Продолжение следует)

 

      Неохота копаться в старых своих дневниках. Тем более, я крайне редко записывал слова Октавио, фрагменты из наших бесед. Зря, конечно… Но тогда мне казалось чем-то неправильным, искусственным – сесть к столу, ещё будучи окрылённым нашей беседой, и начать кропотливо пересказывать её. Думаю, не стоит расшифровывать, что я имею в виду. И теперь я попытаюсь выжать из своей памяти (к слову сказать, очень скверной) хоть некоторые его высказывания по разным поводам.

 

     Вот он берёт листик бумаги и чертит на нём простенькую схему – три кружка.

     - Это Бог. Э-э-э, а это дьявол. А вот человек… Так, теперь смотрите. Человек может быть с Богом.- Он соединяет линиями два кружка.- А может быть сам по себе. Или оказаться со злым духом.- Те же манипуляции с линиями.- Но. Если, э-э-э-э, человек выбирает остаться один, вне Бога – его начинает склонять в ту сторону, где враг Бога, его антипод… Понимаете, мы не мыслим себя без связи с Творцом. Человек и Бог связаны неразрывно. Навсегда. А если кто-то отходит от Бога, пе-рез-ста-йот (перестаёт) ощущать, э-э-э, свою связь с Ним, то сам по себе он уже не с-зуж-ществует (не существует). Это невозможно. И тогда он уже оказывается вместе со злом… И вот я хочу, чтобы вы понимали: в любой момент, в любой ситуации, вы должны ощущать, с кем вы. Ез-сли у вас страхи, неврозы, – подумайте, а разве эти переживания нужны Богу? Нет. Бог не может желать, чтобы человек страдал, ему это не надо. Бог замыслил человека для з-щастья (счастья). И, следовательно, вспомнив в тяжёлый момент о Боге, вы поймёте – бояться и страдать не нужно… Если вы с Ним – вы счастливы. Вы свободны! В том чиз-сле и от страхов…

 

     В другой раз я сказал ему:

     - Отец Октавио, мне бывает неприятно оттого, что люди воспринимают меня не таким, каков я на самом деле. Например, многие считают меня мягким, добрым, сердечным… Но я-то знаю, что это не так! Я-то знаю, как бываю иногда лицемерен, эгоистичен и жесток. Получается, я волей-неволей ввожу окружающих в заблуждение.

     - Вот смотрите,- ответил Октавио,- один наш общий знакомый очень хорошо о вас отозвался. Что же он – глупый человек, да? Нет, вы просто не можете знать о себе всё. Вы видите только свои недостатки, «грехи».- Тут он сделал один из любимых своих жестов, несколько раз согнул пальцы, изображая кавычки.- А ведь мы знаем о себе только то, что нам доступно. А те, кто нас окружают, замечают и то, что от вас скрыто. Человек ведь сосуд, и сосуд не всегда знает, что именно его наполняет. И оценить его содержимое возможно только тем, кто из него пьёт. И если люди говорят, что содержимое им нравится, – разве они не правы? Кому лучше знать?..

 

     А в одну из первых наших встреч я пожаловался, что мне крайне тяжело читать «Отче наш» на ночь. Из-за невроза я начинаю сбиваться, десятки раз пробую начать читать заново… Короче, молитва превращается в пытку.

     - Богу не нужна такая молитва,- твёрдо сказал Октавио.- И вам она не нужна. Вы сами сказали, что ощущаете в себе много языческого. Так зачем же относиться к «Отче наш», как к магическому заклинанию? Вам это трудно, тяжело… Не молитесь! Ведь насилие над собой противоречит главной христианской идее. Идее Свободы и взаимной Любви Бога и человека…

     В следующий раз, придя к нему, я, в частности, сообщил, что перестал читать молитву на ночь.

     - Перез-стали читать «Отче наш»? Слава Богу!- и Октавио с долгожданным облегчением потряс в воздухе руками.

 

     Иной раз Октавио, увлечённый чем-то недавно им понятым, отвлекался от темы и начинал рассказывать…

     - Когда дьявол искушал Иисуса, он предлагал ему: «Только пожелай, и эти камушки станут хлебом.» Он предлагает Иисусу использовать Его божественные способности, чтобы не только Самому насытиться, но и насытить голодных бедняков. И Господь отказывается. Почему? Как ведь хорошо – накормить голодных! Но если Христос сделает так, голодных не станет меньше. Главное – не чудесное превращение камушков в хлеб, а то, чтобы имеющие достаток научились делиться с неимущими. Идея Добра, Любви к ближнему сможет когда-нибудь победить, и тогда богатый добровольно станет делиться с бедным. И бедных тогда не будет вообще! То есть добровольное и осознанное принятие людьми Бога, принятие Его заповедей, - важнее, чем «временная мера».

     Так же Иисус отказывается от предложения броситься вниз с крыши храма. Да, Он знает, что Бог спасёт Его, не даст ему разбиться о камни. Но зачем это делать? Чтобы люди поверили в Него? Но Вера не нуждается в подобных «чудесах». Человек должен придти к ней осознанно, по влечению сердца. А в чудеса, даже самые явные, кто-то не поверит именно из-за своей неготовности принять христианское учение.

     И от предложения властвовать над всеми царствами мира Иисус отказывается. Опять-таки, почему? В чём здесь искус? Не в том, что Христос получит огромную власть, - Он и так всемогущ. Нет, искус в том, что, став земным всесильным владыкой, Он получит возможность принудить людей поступать по правилам Добра и Морали. Но Христос говорит: «Нет. Я поклоняюсь Господу Своему.» Он знает: Бог ждёт, чтобы люди сами сделали выбор в пользу Добра, без принуждения того, кому дана власть…

 

     - Я прочитал недавно у одного клирика такое объяснение чуда с пятью хлебами… Вот Спаситель на горе со Своими учениками. Вокруг – 5000 людей, пришедших послушать Его. И дальше обычно говорят: «Христос совершил чудо! Было пять хлебов, а стало – пять тысяч!» И этот клирик пишет, что чудо было не в увеличении количества хлебов, а в том, что каждому досталось по чуть-чуть, по крохотному кусочку, по крошке… и все насытились! Потому что в тот момент их всех объединяла любовь к Христу и к друг другу. И единство это, ощущение счастья общности и близости к Богу – вытеснило чувство голода, помогло забыть о нём… Не знаю, правильна такая трактовка или нет… Мне она нравится, потому что она – красива!!

 

     - В чём была ошибка Иуды? Он рассчитывал, что вот Спасителя схватят, посадят в тюрьму… И народ возмутится! Поднимет восстание против римлян. И Христа освободят, Он возглавит это восстание и станет царём Иудеи. А вышло-то совсем по-другому. Иуда рассуждал, как человек слишком близкий к земле, как рациональный политик. А ведь главное-то было не в земном могуществе Христа, а в Идее Любви, которую Он принёс людям… Иуда поздно это понял. А, поняв, от отчаяния удавился. Его раздавило осознание трагичности своей ошибки. А сребренники здесь, по-моему, совершенно ни при чём…

 

     Как-то я сказал Октавио:

     - Не люблю говорить о своих достоинствах. Не из скромности, а из невротического страха. Мне кажется, как только я произнесу вслух: «я хорош в том-то и в том-то», сразу, в наказание за хвастовство, – лишусь того, что назвал.

     - А если произнесёте вслух, какие у вас недостатки, - тогда их лишиться не боитесь?

     - Нет, конечно!

     - Вот, видите?- и он рассмеялся, давая понять, насколько глупы мои страхи.

 

                                                                                                  (Продолжение следует)

 

                                          В О С П О М И Н А Н И Я

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

     Когда-то моя знакомая, духовная дочь отца Октавио, сообщила, что готовится книга воспоминаний о нём. Тем, кто был знаком с этим выдающимся христианским деятелем, гениальным священником (священники тоже бывают гениальными, правда ещё реже, чем писатели и художники), духовным авторитетом для колоссального количества людей, - предложили написать о своих впечатлениях от встреч с отцом Октавио Вильчесом-Ландином. И вот знакомая моя сказала:

 

     - Я-то, конечно, писать не собираюсь – не умею, литература – не моя стихия. Но вот ты…

     А я не захотел. Причин, видимо, было несколько, но главная… Главная, как теперь кажется, была в обычной лени. Писать для меня – тяжёлый труд, так как я очень серьёзно и даже с какой-то ненормальной кропотливостью составляю любой текст. Даже если это просто СМС-ка. Вот и не стал я ничего писать, затосковав при одной мысли, что придётся сидеть, обложившись словарями, и подбирать слово к слову, как цветные кусочки мозаики…

     Книжка (тоненькая, в мягкой сиреневой обложке) вышла к годовщине со дня смерти отца Октавио. Не стану критиковать или хвалить её, ведь и то, и другое в данном случае совсем неуместно. Безусловно, хорошо, что она вышла, что есть материальное, осязаемое свидетельство того, что жил и наполнял светом - жизни других людей такой вот иезуит, католический священник, ректор Института св. Фомы. Мексиканец, проживший в России 16 лет из своих 45-ти. А плохо… Нет, не плохо, а досадно и грустно, что воспоминания в книжке лишь в весьма слабой степени, слишком смутно отражают его личность. Это сравнимо с фотоснимком, где толком человека не разглядеть – так, нечто смазанное и трудно различимое, захваченное в момент движения, когда контуры и детали словно смывает волной, или сдувает ветром. Но не стану тратить время на анализ того, почему так вышло. Огромнейшее спасибо тем, кто создал сборник статей, посвящённых Октавио, а я… С опозданием, многое уже позабыв, попытаюсь сейчас добавить к ним, к чужим воспоминаниям, несколько своих. В книге их никогда не будет уже, и вряд ли удастся сделать «более точным» портрет замечательного священника, а всё же и эти отрывочные записи (независимо от их литературной ценности) должны остаться, как одно из дополнений к рассказу о «падре», как называли его некоторые друзья и прихожане.

 

    

     Нас познакомила моя крёстная, Маша. Совсем незадолго до своей смерти. Она хотела «передать» нашу семью, которую бесконечно любила и опекала, «своему духовному отцу», который мог бы поддержать нас после её ухода. Маша беспокоилась, что мы останемся в горестной пустоте, когда её не станет, и просила Октавио принять нас под свою защиту. Октавио очень любил Машу, прекрасно сознавал, насколько она необыкновенный, интеллектуально и духовно могучий человек – и потому согласился дать нам поддержку. Впрочем, близости, взаимного доверия с ним могло и не возникнуть. Тогда бы после двух- трёх встреч мы бы прекратили общение. Но Бог позаботился обо мне, маме и брате: духовная связь с Машей не прервалась после её смерти, а наша жизнь стала развиваться теперь уже освещаемая личностью отца Октавио…

     Первый раз я увидел его в католическом храме на Лубянке. Маша подвела меня к нему, чтобы познакомить. Я тогда с некоторым отчуждением смотрел на страстное увлечение Маши, перешедшей из православия в католичество, новыми священниками и делами католической церкви. При всём моём либерализме, я не мог (да и сейчас не могу) ощущать себя в костёле, как у себя дома. А это ведь единственно правильное восприятие церкви, если ты в неё ходишь молиться, а не просто «поглазеть». И Октавио не произвёл на меня особого впечатления. Ну, лысоватый, а брови и волосы на висках – чёрные. На лице – неснимаемая благожелательная маска, а сами черты – мало запоминающиеся. Этакий латиноамериканский Чичиков – сплошная внешняя любезность и характерная для представителей западной церкви залакированность внешнего облика. Таково было первое впечатление.

     Позднее он навещал уже смертельно больную Машу у неё дома, где был и я. Тогда я лучше его рассмотрел. Яйцеобразная голова с крупной залысиной по-прежнему чётко ассоциировалась с «типичным патером». Но мягкое сияние более жёлтого, нежели у русских, лица, негромкий, тоже не по-русски шелестящий голос, невесомая пластика жестов… И то, как он разговаривал с Машей, – всё это не расположило ещё к нему, но, как минимум, сразу заслонило первое впечатление.

     А потом Маша умерла. Он отпевал её в серо-холодной зале крематория. Помню, как плавно передвигалась по ней его фигура, удлинённая белым священническим одеянием…

     И вот состоя… Ах, память начинает морочить меня, тропинки и направления путаются в сумерках и тумане!.. Первая беседа наша состоялась ещё при жизни крёстной…

     Светлый, даже я бы сказал, проникнутый светом кабинет Октавио в Институте. Я, православный, съедаемый комплексами и фобиями, художник, сажусь в кресло посетителей, закуриваю. Он, мягко двигающийся иезуит в белой рубашке и с галстуком, прямо смотрит мне в глаза. Садится напротив и тоже закуривает. Первые несколько секунд… Нет, хоть память моя капризна и прихотлива, но всё же не настолько, чтобы я забыл, что разговор начался практически без затруднений. Я сказал:

     - Знаете, отец Октавио, я про себя так решил: если наше общение получится – слава Богу! Если вы скажете мне что-то нужное, ценное, я буду очень рад. Но если же мне что-то из ваших советов покажется неверным или трудно (для меня) осуществимым, я всегда могу сказать: «Ну, так ведь это же католик сказал!»

     Октавио захохотал. И, пожалуй, именно с этого момента, с его неожиданного, гортанно-хриплого смеха и началось наше с ним «настоящее» знакомство…

     И ведь практически ничего больше не помню о нашей первой встрече… О чём конкретно говорили? Что он пытался донести до меня?.. Но сохранилось чёткое ощущение: мои заботы, навязчивые идеи, страхи – лишь клубок змей, нечисть, выметаемая вон, при осознании, что является главным в человеческой жизни. Так, когда в заброшенном доме выламывают доски, закрывавшие окно, отдёргивают пыльную штору, – крысы с пауками в панике разбегаются по щелям, гонимые хлынувшим в комнату солнцем. И вот это мягкое ровное сияние, исходившее от лица Октавио, его негромкий голос, чуть комкающий русские слова, действовали так, как действует внезапно найденная в хрипах и всхлипах радио божественная, пронзительно-прекрасная мелодия, напомнившая о существовании того, что над лязганьем поп-музыки и взрывами оглушительно-пошлой рекламы…

    

 

     Думаю, я сейчас невольно преувеличил силу впечатления от первой беседы. Тут, скорее, - сумма ощущений от всех наших с ним встреч. Видно, я тороплюсь поскорей объяснить, насколько важными они были для меня, для развития моей духовной составляющей. Я, конечно, не изжил свой невроз, не избавился от фобий, да и просто по-человечески вряд ли стал лучше. Но вот какая вещь… Сейчас, например, я пишу об Октавио, поглядываю изредка на лежащую рядом, на кресле, книжечку с его фотографией на обложке… И мне становится спокойней, легче на душе. И как-то особенно спокойней, и как-то удивительно легче… Видимо, потому, что, благодаря этому лысоватому иезуиту, этому «типичному патеру», этому говорящему с шелестящим акцентом мексиканцу в белой рубашке, - я чаще и уверенней ощущаю свою связь с Тем, Кто создал всё и всех, Кто зримо или незримо охватил весь мир Своей Великой Безграничной Любовью.

     Недавно тут та моя знакомая, о которой я упомянул в начале, рассказала, как она пришла к Октавио и принялась сетовать, что вот, мол, скоро большой праздник, надо бы исповедоваться, причаститься, а она никак не соберётся с духом, всё откладывает, потому что не ощущает внутренней готовности… И это её так угнетает… А Октавио, покивав головой, вдруг иронично заметил:

     - А Бог смотрит сейчас на вас и посмеивается…

 

                                                                                               (Продолжение следует)

 

                    

 

      Ну, на самом деле, это, кажется, и правда последние. Жалко, одного не успел отсканировать - и уже подарил. Так и останется вечной тайной, КАК он выглядел... Впрочем, 59 других здесь, перед вами. И ещё раз поздравляю всех с Рождеством и Новым годом! Всем счастья!..

1.


2.


3.


4.


5.


6.


7.


8.


9.

1.


2.

     Один мой хороший знакомый (врач и поэт... прямо, как в античности...) попросил меня проиллюстрировать сборник его стихов. Я и проиллюстрировал. Стихи перепечатывать не буду: во-первых, не уверен, что автор согласится, во-вторых, придётся помещать их к каждому рисунку, а это - слишком долгая и утомительная история. Так что ограничусь только иллюстрациями. Главная задача заключалась в том, чтобы средствами рисунка передать своё впечатление от поэзии моего знакомого.  

1.


2.


3.


4.


5.


6.


7.


8.


9.


10.


11.


12.


13.


14.


15.


16.


17.


18.


19.


20.


21.


22.


23.


24.


25.

1.


2.


3.


4.


5.


6.


7.


8.

     Ну и последние (наверное) дракончики... 

1.


2.


3.


4.


5.


6.


7.


8.


9.


10.

1.


2.


3.


4.


5.


6.


7.


8.


9.


10.


11.


12.


13.


14.


15.

      

1.


2.


3.


4.


5.


6.


7.


8.


9.


10.

     Вот уже довольно давно, уж никак не меньше 30-ти лет, я перед Новым годом делаю поздравительные открытки с животным, символизирующим год грядущий. Дарю их близким, дорогим мне людям, просто хорошим знакомым. Иногда даже совсем незнакомым людям. 2012-й - год Дракона. Я уже нарисовал 40 открыток, но, боюсь, придётся сделать ещё пару десятков дополнительно. Так вот, все они будут розданы, но впервые у меня появилась счастливая возможность отсканировать себе мои рисунки, которые обычно навсегда уходят от меня, разлетаются по всей Москве. И я, в преддверии праздника, буду частями выкладывать их в своём дневнике. Если кому-то они понравятся - ради Бога, копируйте их себе на память! Мне будет только приятно, что количество поздравленных мною будет больше. Всем удачи и НАСТОЯЩЕГО, ОЧИЩАЮЩЕГО ДУШУ - праздника!!! Ваш Дон Жон. 

1.


2.


3.


4.


5.

                                                    Я

 

 

Янковский. Мне он полюбился с детства. Помню, завораживающе действовала обложка журнала «Советский экран», там, на снимке, он сидел, облокотившись на спинку лавочки, устремив в тебя свой коронный взгляд исподлобья. Светлые глаза, полуусмешка в низу длинного худого лица, тяжёлая прядь – занавесом надо лбом. Загадочный. Волшебный. Совсем не предназначенный для советского экрана…

   

      «Обыкновенное чудо». Волшебник с русой бородой и узкими пальцами пианиста. Он припадал виском к книжным полкам, клал эти белые хрупкие пальцы на мерцающие корешки книг, произносил пламенный монолог, и музыка звучала тоже пламенно. Она усиливалась, рвалась в небеса, словно разгорающийся костёр. В глазах Волшебника накипали огненные слёзы…

    

     «Тот самый Мюнхгаузен». Там, после мучительных колебаний, любимая его кричит о том, что в пушку, из которой Мюнхгаузен должен лететь на луну, положили мокрый порох. Порох должен быть сухим, тогда, хоть и велика опасность взорваться, но есть и шанс взлететь к луне верхом на ядре. И она, любимая Мюнхгаузена, говорит – нет! почти визжит сквозь рыдания:

     - Они положили сухой порох, Карл! Они хотят помешать тебе, Карл!!...

     - Вот!- прикрыв глаза и вскинув вверх палец, выдыхает Мюнхгаузен.- Спасибо, Марта. Спасибо… Пусть завидуют. У кого ещё есть такая женщина?!

      Герой уже далёк от земли. Он уже почти там – на луне. И последнее препятствие – «ложь во спасение». И преодолеть его помогла та, кого он любит. Та, которая оказалась способной понять важность «смертельного полёта»…

   

      «Полёты во сне и наяву». Его героя зовут Сергеем? Кажется, так. Где-то у расплывчато-осеннего горизонта, перед мохнатой полосой леса танцуют, едят, пьют – ненужные надоевшие друзья и сослуживцы. А он стоит над обрывом. Перед ним висит канат с прикрученной палочкой. Это род качелей для раскачивания над рекой. Выждав пару мгновений, Сергей ловит пальцами конец каната, берётся обеими руками за палку, точно за крестовину меча. Вытирает щёку о плечо. Внимательный и насмешливый взгляд в сторону  веселящихся знакомых, сжатых расстоянием до размеров бабочек. Замедлившаяся, застывшая ненадолго песня внезапно с новой силой взмывает, ввинчивается в прогорклый осенний воздух, - и с нею вместе летит туда на канате Сергей…

    

     «Ностальгия». Помните? Он идёт со свечой через осушённую купальню. Кругом камни в кривых трещинах. Влажно и шершаво звучат его шаги по ещё не высохшим плитам. Длинное пальто. Вспотевшая прядь на лбу. В правой руке зажата свеча. Ладонь левой прикрывает от ветра заваливающийся язычок пламени.

      Герой должен перейти купальню с зажжённой свечой… Помните?

 

     «Крейцерова соната». Полумрак вагона. Чернота разрослась буйно, как бурьян или дикий кустарник. В ней – клочьями висят бело-жёлтые лица двух собеседников. Они обглоданы тьмой. Тусклое пятно остроносого слушателя. Взмокшее, небритое, со страдальческими морщинами лицо героя, убившего жену. Он воткнул ей нож между рёбер. Теперь оправдан и… едет куда-то. Убийца страдает, его корчит. Но он хочет всё объяснить случайному попутчику. Он наклоняет вперёд лоб. Расширяет глаза, увидевшие истину. Глаза, заглянувшие в самую глубь души своей и дотла её сжёгшие. И в раздражении на слепоту собеседника, убийца, говоря, оттягивает нижнюю губу. Голос его вибрирует, гудит, скрипит… Потрескивает, как горящее дерево. Он выдвигает лицо из мрака и, разъясняя суть случившейся трагедии, стучит указательным пальцем по столу, как по единственной верно звучащей клавише…

 

      Янковский недавно умер. Царство ему небесное. Были артисты хорошие, прекрасные, посредственные, запоминающиеся, примелькавшиеся… А были и такие, которые становились чем-то больше, нежели артистами. Так же, как, скажем, закатная рыже-золотая, потрясающая полоса на стене старого собора – нечто иное, не просто «свет на стене».

                                   Ю

 

 

Юмор. Не очень люблю я это слово… Именно само слово, а не то, что оно означает. Вот как услышу: «Это мужик с ю-у-умором…», так сразу коробит. Ощущение, словно комок бумаги проглотил.

     Или пишут в какой-нибудь статье: «Юмор писателя особенный…» И опять коробит, опять кажется, что драгоценнейший дар вызывать улыбку - свели к механическому действию, втиснули в термин, как в узенький ящик картотеки.

     А уж производные от «юмора» - «юморной», «юморок», «юморить»… Они обжигают своей пошлостью, так и проступают сквозь них туповатые физии с большими, изготовившимися к ржанию ртами…

     Нет, должно же быть какое-то другое слово… Где мой словарь синонимов?.. Та-а-ак…

     Слова «юмор» там вообще нет! Хм, любопытно. А что скажет толковый словарь Ожегова?... «Беззлобно-насмешливое отношение к чему-нибудь». Не исчерпывающее объяснение, но всё же ничего – это лучше, нежели одно, бесполезное, как затерявшаяся в кармане десятикопеечная монета, слово «юмор».

     Вспомнилось, как один балагур выдавал за столом одну за другой похабные истории об известных артистах. Изредка он взглядывал на меня и поспешно говорил: «Извините за юмор…»

     Может, в словаре иностранных слов найдётся хорошая замена этому слову?

     Не нашлась. Даже цитировать не стану – очень длинно, многословно, вязко. Нет ли «юмора» у Даля?...

     Есть! И, как всегда, дано дивное определение! Сколько раз находил я поддержку и утешение у благословенного Владимира Ивановича!.. «Весёлая, острая, шутливая складка ума, умеющая подмечать и резко, но безобидно выставлять странности нравов или обычаев; удаль, разгул иронии.» Каково? Это же просто маленький скрипичный концерт, а не словарная статья! Я даже чуть не полюбил слово «юмор»!..

     Почему ещё меня злит, что существует только один термин, обозначающий умение смешить или смеяться? Ведь шутить, острить, высмеивать, иронизировать, поднимать на смех, вышучивать, подкалывать, язвить, ехидничать, насмешничать, прикалываться, веселить – всё это не может называться словом «юмор». И даже если пристегнуть ещё одно понятие – «сатира», всё равно будет недостаточно. И если ещё сверху положить «иронию», легче не станет. Получается, мы должны удовлетвориться тремя вариантами: 1) Юмор – умение беззлобно высмеивать недостатки и противоречия человеческой жизни; 2) Сатира – осмеяние в резкой обличительной форме людских пороков и слабостей; 3) Ирония – тонкая насмешка, способность намекнуть на комизм ситуации, поведения человека и т. п..

     Опять вспомнился эпизод из моей жизни. Та немочка-феминистка, о которой я вспоминал в предыдущей статье, как-то со смехом рассказывала мне, что ковбой, рекламировавший сигареты «Мальборо» в течение многих лет, - умер.

     - А что смешного-то?- удивился я.

     - Ну как!... Тут же есть комизм: хвалил, хвалил сигареты «Мальборо», а потом от них заболел и – умер!

     - У русских и немцев отличается чувство юмора,- сумрачно произнёс я.

     - О, да-а,- с чувством превосходства отозвалась она. Я бы даже сказал, с иронией…

     Ну вот, кстати, можно назвать это «юмором»? «Беззлобным высмеиванием недостатков и противоречий»? Без злобы так, по-хорошему, посмеялась девушка над тем, что ковбой помер! Очень мило… Или здесь уместнее использовать слово «сатира»? Да ведь немочка никого не обличала. Сама с удовольствием и много курила. Правда не «Мальборо», а «Кэмел», но, кажется, это не принципиально, да?.. Неужто же тут «ирония»?! Гм… «Тонкая насмешка»… «Намёк на комизм ситуации»… Никакого намёка не было, я отлично помню! Заливалась вовсю, прямо сияла вся! Феминистка, блин…

     Но ладно немка, а взять какой-нибудь хороший каламбур. Ну, не знаю… Не приходит ничего подходящего в голову. Не появляется в голове хорошего примера. Прямо как в песне: «А ходят в праздной суете разнообразные «не те»»… Ладно, просто игра слов. В одной сценке у Эрдмана говорят два персонажа.

     - Ну-ка покажитесь… Боже! На кого вы похожи?!

     - На маму.

     А здесь куда прикажете отнести шутку? К юмору? К сатире? К иронии? Да просто это смешно, вот и всё! А почему… Начнёшь анализировать, сразу станет не до смеху…

     Вот и я кончаю анализировать и по-прежнему твёрдо говорю: смех, смешное – слишком многообразно, сложно и глубоко, чтобы рассортировать их по ячейкам с номерами. И слово «юмор» не удовлетворяет. Это всё равно как называть «осадками» и дождь, и снегопад, и метель, и ливень… Слово обобщает, да обобщая – умерщвляет!

     И последнее. Нередко возникает у верующих вопрос: было ли чувство юмора у Христа? Я думаю – конечно, было! Была же в Нём, помимо Божественной, и Человеческая ипостась! Разве не был остроумным и светло-ироничным Его ответ на провокационный вопрос фарисеев об уплате подати («динарий кесаря»)? А когда Он иногда называл учеников Своих маловерами, мне думается, на устах Его была усталая и нежная улыбка.

     А глубоко верующий Венечка Ерофеев сказал по этому поводу:

     - Конечно, чувство юмора у Христа было! Иначе Он не сказал бы: «Не прелюбодействуйте!»

     Помню, как смеялся отец Октавио, когда я ему рассказал это. Мы смеялись… И Христос был с нами.

                                               Э

 

 

Эмансипация. Давайте разберёмся… Самое лапидарное объяснение этого термина – уравнивание женщин в правах с мужчинами. То есть женщины должны делать то, что до сего момента было исключительно мужской прерогативой. Так? Ну, право голоса дамы уже давно получили. (Выкрик какой-то феминистки: «Не так давно! Историю нужно знать, молодой человек!») М-да, судя по силе вашего голоса, лично вы явно злоупотребляете этим правом… Итак, о брюках, курении и прочих мелочах говорить не стоит. Вот, правда, усы и бороды пока наши красавицы не носят, но… вряд ли виной тому патриархальный уклад жизни. Однако, речь прежде всего идёт о принципиально важных видах деятельности. Например, об управлении государством.

     Часто слышу: «Ну вот была же Маргарет Тэтчер премьер-министром Великобритании!» Была. Это даже я знаю, хоть от политики так же далёк, как белый медведь от банановой рощи. Но вот припоминаю, беседовал я раз с одной немочкой-феминисткой. Жила она в Англии, а в Россию приехала закрепить русский устный. Бог знает, зачем ей понадобилось изучать наш язык. Может, на «русский факультет» ей легче было поступить из-за скромного количества желающих на нём учиться… Вот заговорили мы об Англии, об английских политиках. Я сказал: «У нас очень любят Маргарет Тэтчер.» Немочка вытаращила глаза.

     - Тэтчер?!!! Маргарет?!!!

     - Ну да… Я другой не знаю. Вот, разве что Бекки Тэтчер из «Приключений Тома Сойера».

     - Серьёзно?! У вас её любят?!!

     - У-уважают,- смешался я.- Говорят, что она такая умная, обаятельная и вообще… яркая личность.

     - Это она умная?!- продолжала негодовать немка.- Да она…

     Не помню, какие конкретно претензии у неё были к Тэтчер, но список их растянулся от Москвы до самых до окраин. Немочка даже сердито стукнула меня костлявым кулачком по колену. Я уж побоялся ей сказать: «Так ведь она же женщина. По идее, должна управлять страной получше мужичков…» (Снова резкий выкрик феминистки: «Один неудачный пример ни о чём не говорит!») Не спорю. Пусть их будет побольше – тогда станет значительно проще, так ведь?

     Но знаете, сильная женщина, этакая амазонка-администратор, бизнес-леди, царица полей и всех мочалок командир – тип, чисто по-женски, не самый привлекательный. Фирма её может процветать; школа, которой она руководит – быть одной из самых престижных; подвластный ей журнал – хорошо раскупаться. Но… возможно, я ошибаюсь, но… ну вот никак не могу я представить её счастливой в личной жизни! Привычка подавлять непременно скажется на её взаимоотношениях с мужем или любимым. Кто удержится рядом с ней? Бессловесный, криво улыбающийся мямля в приличном и бесцветном пиджаке? Или некто снисходительно посмеивающийся, очень аккуратный, пресно самодостаточный и… пунктуально изменяющей ей с отнюдь не деловыми дамами? Есть ли другие варианты? (Феминистский вопль: «Есть! У моих подруг, например…») Да-да, конечно. У ваших гордых и переполненных уверенностью в себе подруг, безусловно, оч-ч-чень достойные мужья. Наверняка они исключительно хорошо готовят и вдохновенно стирают по вечерам. И ещё поют для своих жён под гитару. При случае передайте им мой поклон… Бедные счастливцы!..

     А то ещё бывает, что женщина неприязненно выдёргивает руку, если хочешь эту руку поцеловать. Не унижайте, мол, меня таким жестом! Хорошо, не буду. Хотя самому мне выдёргивание вашей руки тоже как-то унизительно: не ядом же мои губы пропитаны! (Мстительная реплика феминистки: «Ядом-ядом!») Ох-х-х-х…

     Да я что? Я ничего… Работал вот в школе, где чудная была директриса. И главного редактора-женщину знаю пре-вос-ход-ней-шу-ю! Пусть их руководят на здоровье! Но вот как-то становится тошно и тяжко, если взрослая, деликатно выражаясь, дама, злобно подёргивая локтями, принимается доказывать где-нибудь, что права женщин ущемляются, что если бы женщин допустили до управления государством, то грядущая катастрофа моментально отодвинулась бы… «Это уж точно,- думаешь ты,- при виде тебя, кто хочет отодвинется…» (Прощальный возглас всё той же феминистки: «Вы-то больно хороши – мужики нынешние!») Не хороши. Признаюсь. Вялые, в основном, бесхарактерные. У многих души не просто очерствели, а ещё и плесенью покрылись. Простите нас!!

     Но неужели же непонятно, что аморфный мужчина не более противен, чем рвущаяся к власти женщина?! Прелесть, приманчивость её - в умении любить, смягчать душевную боль мужчины, или ребёнка, или любого, кто страдает. И какая ещё ей надобна власть, если мы на что только не отважимся, чтобы ей понравиться!.. Эх, зря я написал про «прощальный возглас»! Снова слышу мою феминистку: «Ну да, дождёшься от вашего брата отважных поступков!» Хорошо, а если бы дождались? Вот если бы конкретно для вас кто-то совершил… подвиг… нечто из ряда вон? А?.. Рукой машете? Жаль. А я вот только собрался совершить… именно для вас…