Автографы (2) — Мураново. Ф. 2. Оп. 1. Ед. хр. 1; Альбом Тютч. — Бирилевой. С. 75.

Первая публикация — Москв. 1850. № 8. Кн. 2. С. 288, под общим заголовком «Осемь стихотворений, обещанных в 7 книге «Москвитянина», вместо подписи: «***». Затем — Совр. 1854. Т. XLIV. С. 27–28; Изд. 1854. С. 54; Изд. 1868. С. 118; Изд. СПб., 1886. С. 137; Изд. 1900. С. 147.

   Печатается по автографу Альбома Тютч. — Бирилевой.

   Первый автограф — на обратной стороне листа, на котором фрагмент труда «Россия и Запад» на фр., датированный 27 декабря 1848/8 января 1849 г. Во втором автографе карандашом в конце стихотворения проставлено — «1848». К.В. Пигарев полагал, что год поставлен рукой Э.Ф. Тютчевой (Лирика I. С. 379).

   Печатные издания, по существу, не отличаются, но в первой публикации выделены две строфы-четверостишия. В Изд. 1900 стихотворение оформлено в виде одного сложного предложения, тютчевские многоточия превращены в запятые. В Изд. СПб., 1886 и Изд. 1900 в конце указана дата — «1848».

   Посвящено памяти первой жены поэта Элеоноры Федоровны (6/18 октября 1800 — 28 авг./9 сентября 1838). Такого мнения придерживался И.С. Аксаков, комментируя стихотворение (Биогр. С. 24–25) (В.К.).

     Эмилия Элеонора Тютчева — происходила из графского рода Ботмеров, а по матери из рода Ганштейн. Особенности этой семьи состояли, по словам В.Я. Брюсова м, в «постоянной жажде приключений, в беспокойном стремлении к перемене мест, в какой-то неустойчивости всего душевного склада» (БЛ. С. 491). От первого брака с Александром Петерсоном (ум. 1825) у нее было четверо сыновей: Карл, Оттон, Александр и Альфред. Знакомство Элеоноры и Федора Тютчева состоялось вскоре после возвращения поэта в Мюнхен в первой половине января 1826 г. Брак был поначалу гражданский, ибо они были разного вероисповедания (он православного, она лютеранского), и надо было еще получить разрешение церкви помимо родительского благословения. Их юридический брак состоялся 27 января/8 февраля 1829 г. В своих письмах родителям Тютчев пишет о большой любви жены к нему и о своей благодарности ей. «…Скромная гостиная Тютчева в Мюнхене, при общительном характере прелестной хозяйки, стала вскоре сборным местом всех даровитых и вообще замечательных людей в городе», — рассказывает Аксаков (Биогр. С. 24). Этот салон посещал Г.Гейне и оставил светлые поэтические воспоминания о жене Тютчева и ее сестре Клотильде. Однако финал семейной жизни поэта был омрачен. Примерно в 1834 г. Элеонора узнала о тайных встречах своего мужа с Эрнестиной Дернберг, что явилось причиной ее нервной болезни и попытки самоубийства весной 1836 г. В 1837 г. она с мужем и дочерьми приехала в Россию. На обратном пути (она возвращалась без мужа) ночью 19 мая 1838 г. на пароходе «Николай I» случился пожар. Мужественная женщина спасла детей, но это стоило ей окончательной потери здоровья. Она скончалась в Турине 27 августа/9 сентября 1838 г.

   Тютчев мучительно переживал ее кончину, стих. «Еще томлюсь тоской желаний…» свидетельствует о сохраняющемся в поэте светлом чувстве любви к покойной жене. Ей же посвящено стих. «В часы, когда бывает…» (1858). Горе от утраты жены Тютчев выразил и в письме В.А.Жуковскому 6/18 октября 1838 г. (Г.Ч.) .

Автограф неизвестен.

Первая публикация — Совр. 1840. Т. XX. С. 299, с подписью «Ф. Т-въ», заглавием «С какою негою, с какой тоской влюбленной…». Затем — Совр. 1854. Т. XLIV. С. 10; Изд. 1854. С. 17; Изд. 1868. С. 20; Изд. СПб., 1886. С. 101; Изд. 1900. С. 132.

Печатается по первой публикации, но без сохранения заглавия. См. «другие редакции и варианты». С. 252.

В изданиях варьировалась первая строка: если в первой публикации и у Н.А.Некрасова (см. Некрасов. С. 214) последнее слово было отнесено к слову «тоска» и имело соответствующее окончание («тоской влюбленной»), то в Совр. 1854 г. и трех последующих эпитет был отнесен к слову «взор», и получился вариант: «С какою негою, с какой тоской влюбленный / Твой взор…» Однако в Изд. 1899 и Изд. 1900 был осуществлен возврат к первому изданию; ему действительно следует отдать предпочтение как по оригинальности психологической — «тоской влюбленной» (вместо «влюбленный взор»), так и по музыкальности, появившейся во внутренней рифме— «тоской влюбленной». 3-я и 4-я строки напечатаны в первом издании и всех последующих — в таком варианте: «Бессмысленно-нема… нема, как опаленный / Небесной молнии огнем!» Сочетание «нема, как опаленный» воспринималось как ошибка, которая «исправлялась» в Изд. 1899 и Изд. 1900 — «Бессмысленно-немой, немой, как опаленный / Небесной молнии огнем». Все это относилось к «ее взору», а не к ней самой, что хотя и соответствует обычным тютчевским психологическим наблюдениям: путем описания «взора», «глаз», «очей» проникать в жизнь сердца — здесь, видимо, не имеет места. Есть изменения и в 9-й строке: в первых изданиях употреблялось во мн. числе слово «руки», но в Изд. 1899 и Изд. 1900 — «И на руку к нему глава твоя склонялась». Такое печатание первой строфы было принято в Изд. Маркса. С. 623; П.В. Быков сообщал, что А.А. Флоридов (Изд. 1900) имел в распоряжении рукопись и печатал стихотворение по ней. Г.И.Чулков также принял этот вариант (см. Чулков I. С. 263). В 14-й строке — «Что будущность для нас обоих берегла…» — Бартенев (в Изд. М. 1886, т. III. С. 536) исправил «нас» на «вас», считая, что в этом месте — опечатка. Однако Р.Ф.Брандт не соглашался: «…мне думается, что поэт, назвав сперва себя «им», с точки зрения выводимой женщины, потом сбивается на собственную точку зрения» (Материалы. С. 43). Синтаксис лишь слегка различался от издания к изданию. Разнится графическое оформление: в первом издании и в статье Н.А.Некрасова были выделены строфы — четырехстишия, но в Совр. 1854 г. и в последующих печатается как единый текст (без строф). В Изд. 1868 с красной строки напечатаны 4, 8, 12, 16-я строки, то же в Изд. СПб., 1886, но в Совр. 1854 г., в Изд. 1900 отсутствует и это, хотя в Изд. 1900 выделена 4-я строка как красная.

Имеются списки в Сушк. тетради (с. 13–14), текст совпадает с первым изданием, также и в Муран. альбоме (с. 14–15). 1-я строка— «С какою негою, с какой тоской влюбленный / Твой взор…», а 3-я строка — «Бессмысленно нема… нема как опаленный», 9-я — «И на руки к нему глава твоя склонялась».

Г.И.Чулков датировал стихотворение «гадательно» 1831–1840 гг. (см. Чулков I. С. 395), К.В. Пигарев высказывал предположение, что оно обращено к Эрнестине Дернберг и написано после разлуки с нею в Генуе, в конце 1837 г. (см. Лирика I. С. 374). В этом случае стихотворение биографически, эмоционально совпадает с другим, прощальным — «1-ое декабря 1837». С.А. Долгополова, связывая это стихотворение с записью в альбоме-гербарии Эрнестины Федоровны Тютчевой — «Воспоминание о моем отъезде из Мюнхена!! Понедельник 18 июля 1836 г.» — возводит стихотворение к событиям весны — лета 1836 г. (см. Летопись 1999. С. 295); эта гипотеза представляется правдоподобной.

Н.А.Некрасов  выделил в особый «род» стих. «С какою негою, с какой тоской влюбленной…», «И гроб опущен уж в могилу…», «Итальянская villa», найдя в них «легкий, едва заметный оттенок иронии, напоминающий — сказали бы мы — Гейне…». А заключил перепечатку их словами: «Поэтическое достоинство приведенных нами стихотворений несомненно: оно не утратилось в десять с лишком лет — это лучшая похвала им» (Некрасов. С. 213–215). В рецензии на Изд. СПб., 1886 отмечено: «На стр. 101-й простая опечатка нас вместо вас изменяет смысл удивительного стихотворения, в котором неверно напечатан и 3-й стих» («Бессмысленно-нема, нема как опаленный». — В.К.) (РА. 1886. Кн. 3. С. 536).

___________________

*) Ф. И. Тютчев

использованы материалы  комментариев (А.А. ) из Полного собрания сочинений и письма в 6-ти томах, Т. 2... Стихотворения. 1850–1873. М., Классика, 2003. 

Автограф — РГАЛИ. Ф. 505. Оп. 1. Ед. хр. 16. Л. 2.

Первая публикация — Совр. 1836. Т. III. С. 18, под общим названием «Стихотворения, присланные из Германии», № XIII, с общей подписью «Ф. Т.». Затем — Совр. 1854. Т. XLIV. С. 15–16; Изд. 1854. С. 29; Изд. 1868. С. 34; Изд. СПб., 1886. С. 135; Изд. 1900. С. 99.

Печатается по автографу. См. «Другие редакции и варианты». С. 243.

Автограф — на маленьком листе бумаги, почти такого же формата, как тот, на котором «Нет, моего к тебе пристрастья…», хотя почерком более разборчивым. Написано чернилами; на обороте страницы — «Поток сгустился и тускнеет…». В 4-й строке — «То глухо-жалобный, то шумно». В 7-й строке в первом слове буква «р» написана не так, как обычно у Тютчева; она больше напоминает «н», в этом случае получается слово «ноешь». Во второй строфе отсутствуют два будто бы необходимых знака препинания: в 10-й строке после слова «родимый» отсутствует какой-либо знак; в 13-й строке также нет никакого знака, отсюда возникает предположение, что следующая строка могла начинаться не со слова «Он», а с союза «И» («И с беспредельным жаждет слиться»; такой вариант дают списки и Совр.). Каждая строфа отчеркнута, особенно жирной чертой — последняя, означающая конец стихотворения.

В Сушк. тетради (с. 23) и в Муран. альбоме (с. 25) списки: 4-я строка— «то глухо-жалобный, то шумной?»; 7-я строка — «И ноешь и взрываешь в нем»; 14-я — «И с беспредельным жаждет слиться». В Совр. 1836 г. дан вариант — «То глухо жалобный, то шумно?», но 7-я— «И роешь, и взрываешь в нем»; в 14-й — «Он с беспредельным жаждет слиться». В Совр. 1854 г. 4-я строка — «То глухо-жалобный, то шумной!»; 7-я — «И ноешь, и взрываешь в нем»; 14-я — «И с беспредельным жаждет слиться». Во всех прижизненных изданиях, а также в Изд. СПб., 1886 и Изд. 1900 печатается так же.

Датируется 1830-ми гг.; в начале мая 1836 г. оно было послано И.С.Гагарину.

Л.Н.Толстой отметил стихотворение буквами «Т. Г. К.!» (Тютчев. Глубина. Красота.) (ТЕ. С. 146). Основные отклики относятся к концу XIX — началу XX в. В.С. Соловьев уясняет эстетическое значение звуков стихотворной речи: безмолвие не всегда сопровождает эстетическое впечатление, как в картине приближения ночной грозы. «Зато в других явлениях неорганического мира весь жизненный и эстетический их смысл выражается исключительно в одних звуковых впечатлениях. Таковы скорбные вздохи скованного в космической темноте Хаоса» (Соловьев. Красота. С. 52). Здесь философ полностью процитировал тютчевское стихотворение. Далее он рассуждает: «Порывы стихийных сил или стихийного бессилия, сами по себе чуждые красоты, порождают ее уже в неорганическом мире, становясь волей или неволей, в различных аспектах природы, материалом для более или менее ясного и полного выражения всемирной идеи или положительного всеединства». В.Я.Брюсов (см. Изд. Маркса. С. XXXVIII–XXXIX), начиная свои объяснения тютчевского хаоса, обратился именно к этому стихотворению и рассмотрел его вместе с такими, как «Ю.Ф. Абазе», «День и ночь», «Видение», «Как океан объемлет шар земной…»; исследователь обнаружил тяготение Тютчева к «древнему, родимому хаосу». Брюсов полагал, что этот хаос представляется поэту исконным началом всякого бытия, из которого вырастает и сама природа. Хаос — сущность, природа — его проявление. Все те минуты в жизни природы, когда «за оболочкой зримой» можно узреть «ее самое», ее темную сущность, Тютчеву дороги и желанны. «И, прислушиваясь к сетованиям ночного ветра, к его песням «про древний хаос, про родимый», сознавался Тютчев, что его ночная душа жадно «внимает повести любимой…». Но подсмотреть хаос можно не только во внешней природе, но и в глубине человеческой души».

Д.С.Мережковский полагал, что этот тютчевский образ особенно проникновенно постигнут Н.А.Некрасовым: «Недаром услышал Н.А.Некрасов   у Тютчева эти звуки ветра осеннего: ведь его же собственная песнь родилась из той же музыки: «Если пасмурен день, если ночь не светла, / Если ветер осенний бушует…». Из той же музыки ветра ночного: «О чем ты ноешь, ветр ночной, / О чем так сетуешь безумно?» Для Некрасова — о муке рабства, о воле человеческой; для Тютчева — тоже о воле, но иной, нечеловеческой — о «древнем хаосе» (Мережковский. С. 5–6). И далее в своей брошюре автор снова обратился к этому же стихотворению и процитировал четыре стиха («Понятным сердцу языком» и т. д.), размышляя о соотношении сознательного и бессознательного начал в творчестве Тютчева: «Сквозь него, человека, как сквозь рупор, говорят стихии нечеловеческие… Понятное о непонятном, сознательное о бессознательном— в этом вся поэзия Тютчева, вся поэзия нашей современности: красота Ведения, Гнозиса» (с. 10). С.Л.Франк процитировал вторую строфу стихотворения, объясняя сущность тютчевского пантеизма: слияние личного сознания с всеединым и в то же время ощущение двойственности мироздания. «Почему ужас объемлет душу именно тогда, когда душа жаждет слиться с беспредельным, и это слияние ощущается, как погружение души в темный хаос?» (Франк. С. 18). Отвечая на вопрос, он указывает на раздвоение самого всеединства, в котором таятся светлая и темная стихии (см. также коммент. к стих. «Весна». С. 466; «Тени сизые смесились…». С. 436).

В приведенных отзывах определен контекст стихотворений Тютчева. Но сам поэт связал его со стих. «Поток сгустился и тускнеет…»; действительно, они объединяются образом-мотивом темноты, психологическим параллелизмом в образном рисунке двух строф, идеей тайного, скрытого, тягостного, что прорывается наружу, как в космическом бытии, так и в человеческой душе.

Автограф — РГАЛИ. Ф. 505. Оп. 1. Ед. хр. 11. Л. 2 об.

Первая публикация — Денница. 1831. С. 89, стихотворение имеет заглавие — «Последний катаклизм». В другие прижизненные издания не входило, затем — РА. 1879. С. 128; ННС. С. 24; Изд. СПб., 1886. С. 67; Изд. 1900. С. 67.

Печатается по первой публикации.

Автограф на одном листе со стих. «Снежные горы»; заглавие отсутствует. Почерк ясный, особенность графики — прописные буквы в словах «Час», «Частей», «Земных», «Зримое», «Воды», «Божий»; выражена та же тенденция к мифологизации картины, что и в стих. «Снежные горы» (см. коммент. С. 325): сущностное в бытии графически выделено. Имеется список (РГАЛИ. Ф. 505. Оп. 1. Ед. хр. 52. Л. 30 об.) среди других произведений с общим заголовком «Из стихотворений Тютчева, хранящихся у князя И.С. Гагарина»; список имеет название «Последний катаклизм», как в Деннице. Есть основание предполагать, что название принадлежит самому поэту.

Особенности тютчевского написания некоторых, особенно значимых для картины слов, не сохраняются ни в первом, ни в последующих изданиях. Текст в ННС, Изд. 1886 и Изд. 1900 совпадает, но в двух последних во второй строке — вариант 2-й строки: «Разрушится состав частей земных». Стихотворение печаталось везде без названия.

Датируется по контексту в автографе: так же, как и «Снежные горы», не позднее 1829 г.

В стихотворениях Тютчева о природе конца 1820-х г. «Последний катаклизм» стоит, по существу, рядом с «Видением». Если в таких лирических шедеврах, как «Весенняя гроза», «Весенние воды», «Утро в горах» и (в основном) — «Снежные горы», «Полдень», показан благодатный, нежащий, светлый, дневной космос (в древнегреческом смысле слова), то «Последний катаклизм» и «Видение» рисуют «некий час» бытия («колесницы мирозданья»), тревожащий душу. В «Последнем катаклизме» — предчувствие, даже ясновидение, бедствия планеты; дальнейшее развитие этой темы — в «Безумии» с образом бедствий земли и безумных попыток их оптимистического истолкования. Однако «Последний катаклизм» резко отличается от всех других стихотворений с образом хаоса утверждением победы Божественного Первоначала над хаотическим распадом.

Автограф — РГАЛИ. Ф. 505. Оп. 1. Ед. хр. 32. Л. 1–1 об.

Первая публикация —  1857. Вошло в Изд. 1868. Изд. СПб. 1886.  Изд. 190

Печатается по автографу.

В автографе перед текстом дата (рукой Эрн. Ф. Тютчевой): «1855»; так и датируется.

Н.Г.Чернышевский     (1828-1889) — русский философ-утопист, революционер-демократ, учёный, литературный критик, публицист и писатель. 

В черновой рукописи обзора Н.Г.Чернышевского «Заметки о журналах. Июнь 1857» стих. «О вещая душа моя!..» отмечено в числе других «прекрасных пьес», помещенных Тютчевым в РБ, и приведено полностью. См.: Чернышевский Н. Г. Полн. собр. соч. М., 1948. Т. IV. С. 964 (Ю. Р.).

И. С. Аксаков (1823-1886) — русский публицист, поэт, общественный деятель, один из лидеров славянофильского движения.

И. С. Аксаков полагал, что в стихотворении «крик сердечной боли» разрешается «воплем скорби и верующего смирения», и настаивал на том, что «самая способность смирения, этой силы очищающей, уже служит залогом высших свойств», присущих поэту .

В.С. Соловьев - поэт и философ.

«Примкнуть к «Вождю на пути совершенства», заменить роковое и убийственное наследие древнего хаоса духовным и животворным наследием нового человека, или Сына человеческого, — первенца из мертвых, — вот единственный исход «из злой жизни» с ее коренным раздвоением и противоречием, — исход, которого не могла миновать вещая душа поэта», — писал В.С.Соловьев (Соловьев. Поэзия. С. 479).

По мнению Д.С. Дарского, стихотворение было написано Тютчевым «в припадке тоски»: «Каким неземным, недостижимым совершенством казалось ему существо Жуковского, который и «стройно жил» и «стройно пел». И не видя в себе ни строя, ни цельности, и не зная прочного примирения, в беспомощности отчаянья ему оставалось только метаться и стонать» (Дарский. С. 28).

П. Исаев в двух заключительных строках стихотворения заметил «попытку найти разрешение тайны в живом религиозном чувстве» .

Д.С.Мережковский – русский писатель, поэт.

Д.С.Мережковский  был убежден, что воплощенное в стихотворении ощущение «мы  чувствуем изредка», а поэт — всегда, «нам нужно усилие, чтобы дойти до этого, а ему, — чтобы уйти от этого» (Мережковский. С. 76).

В. Беседа называл душу «жилицей не только земного, но и горнего мира» и видел ее последнее «пристанище — у ног Христа» (Беседа В. Религиозные мотивы в поэзии Тютчева // Странник. 1915. Т.3. С. 385).

Как Мария — имеется в виду Мария Магдалина, раскаявшаяся евангельская грешница

(Ю. Р.). (Творческая группа).

___________________

*) Ф. И. Тютчев

Полное собрание сочинений и письма в 6-ти томах

Т. 2. Стихотворения. 1850–1873. М., Классика, 2003.

Берковский Наум Яковлевич (1901, Вильна - 1972), советский литературовед.

С 1930 профессор ряда вузов Ленинграда, Москвы и др. Тема докторской диссертации ‒«Вопросы литературного развития новых веков» (1964).

Разрабатывал вопросы советской литературы (книга «Текущая литература», 1930), по-новому осветил проблемы развития романтизма и реализма на Западе. Западе: статьи в сборниках «Ранний буржуазный реализм» (1936), «Западный сборник, 1» (1937), в книге: Э. Т. А. Гофман, «Новеллы и повести» (1936).

 Редактировал собрание сочинений Г. Гейне, опубликовал работы о М. Сервантесе, Леонардо да Винчи, Ф. Шиллере, Г. Ибсене.

Пишет по вопросам театра. В статьях о русской литературе (А. С. Пушкин, Ф. М. Достоевский, Ф. И. Тютчев, А. П. Чехов) Б. выявляет национальное своеобразие русского классического реализма.

В работах об У. Шекспире, Г. Гейне, о Дж. Г. Байроне, И. К. Ф. Гёльдерлине Б. концентрирует внимание на узловых моментах развития мировой истории и их поэтическом отражении.

Редактировал собрание сочинений Г. Гейне, опубликовал работы о М. Сервантесе, Леонардо да Винчи, Ф. Шиллере, Г. Ибсене.

Писал по вопросам театра. В статьях о русской литературе (А. С. Пушкин, Ф. М. Достоевский, Ф. И. Тютчев, А. П. Чехов) Б. выявлял национальное своеобразие русского классического реализма. В работах об У. Шекспире, Г. Гейне, о Дж. Г. Байроне, И. К. Ф. Гёльдерлине

Б. концентрирует внимание на узловых моментах развития мировой истории и их поэтическом отражении.

Б.Парамонов:
Молодой Берковский — вполне сознательный и в высшей степени активный советский литературный деятель. Будучи аспирантом и учеником титана отечественной филологии Жирмунского, Берковский в то же время — если не член РАППа, то активнейший автор рапповского журнала «На литературном посту», то есть по существу в лагере людей, терроризировавших послереволюционную русскую литературу.

Он сотрудничал с режимом в литературной его политике не за страх, а за совесть — даже после разгона РАППа, уже в 1936 году, добровольно присоединился к травле замечательного писателя Леонида Добычина, которая довела его до самоубийства.

Первой книгой Берковского, еще до каких-либо заметных научных работ, был сборник критических статей о современной литературе, так и названный — «Текущая литература». Очень бойкая книга, и сейчас с захватывающим интересом читаемая. Одна статья оттуда стала даже классической — о прозе поэтов, Пастернака и Мандельштама, ее до сих пор цитируют в любых серьезных комментариях к творчеству двух гениев.

Кирилл Васильевича Пигарев (1911—1984) замечательный советский литературовед, творческая деятельность, которого продолжалась Более полувека. Его научные интересы были широки и охватывали целый ряд значительных явлений и важных проблем истории русской литературы XVIII—XIX вв.

Если говорить о крупных исследованиях, то К. В. Пигарев оставил после себя  наследие: «Солдат-полководец. Очерки о Суворове» (1943), «Жизнь Рылеева» (1947), «Творчество Фонвизина» (1954), «Жизнь и творчество Тютчева» (1962), «Русская литература и изобразительное искусство (XVIII — первая четверть XIX в.). Очерки» (1966), «Русская литература и изобразительное искусство. Очерки о русском национальном пейзаже середины XIX в.» (1972).

О К. В. Пигареве можно смело сказать, что он был одним из живых носителей лучших традиций русской культуры. И дело здесь, конечно, не в его происхождении (он доводился правнуком Ф. И. Тютчеву). Дело в том, что жизнь свою и научно-литературную работу свою он рассматривал как служение целям и ценностям высшего духовного порядка, умея все в себе подчинить этому: и строй своих мыслей и чувствований, и каждодневное свое поведение.

 Среди своих старших современников он особенно ценил М. П. Алексеева, Вас. В. Гиппиуса, Г. О. Винокура, С. М. Бонди, а также Д. Д. Благого; из сверстников наиболее близким ему был А. В. Чичерин.

Высшие государственные литературные курсы, на которые он поступил в 1927 г., были в 1929 г. упразднены. После этого он непродолжительное время (1930—1931) посещал Государственные библиотечные курсы, а в 1932 г. стал научным сотрудником Музея-усадьбы «Мураново» им. Ф. И. Тютчева. Но с Мурановом он был органически связан с самого детства. Большое и благотворное влияние оказывает на К. В. Пигарева в эти и последующие годы его дядя — внук поэта, директор Мурановского музея, заслуженный деятель искусств РСФСР Н. И. Тютчев (его памяти К. В. Пигарев посвятит впоследствии свой главный труд — монографию «Жизнь и творчество Тютчева»)

 Нельзя не упомянуть и о его тесном и продолжительном общении с выдающимся русским художником М. В. Нестеровым, начавшееся в годы юности К. В. Пигарева.

Творческая активность К. В. Пигарева началась рано. Семнадцати лет опубликовал он свои первые заметки и статьи «Тютчев о Вольтере», «Перевод Тютчева из Гюго», «Тютчев — переводчик Гёте». Уже в них проявились характерные черты его исследовательского стиля, о которых было говорено: бережное отношение к художественному тексту, привлечение неизданных или забытых материалов, осторожность в выводах, свидетельствующая не о робости, а о строгости молодого ученого. Надо сказать, что эти его осторожные выводы и сейчас не утратили интереса не только для специалистов-тютчевоведов, но и для теоретиков и историков художественного перевода (это особенно справедливо в отношении статьи о переводах Тютчева из Гёте, где определены общие принципы переводческого credo поэта).

В 1930-е годы К. В. Пигарев пишет большую статью на тему, по существу не исследованную до него, — «Ф. И. Тютчев и проблемы внешней политики царской России». Документальные материалы этой статьи привлекли внимание такого авторитетного историка, как академик Е. В. Тарле..

К. В. Пигарев защищает  в 1944 г.работу об А.В.Суворове как диссертацию на соискание ученой степени кандидата исторических наук.

В дальнейшем К. В. Пигарев целиком посвящает себя филологии и музейной работе. В 1949 г. он становится директором Мурановского музея и одновременно — научным сотрудником Института мировой литературы им. А. М. Горького АН СССР. Здесь он работает над монографией «Творчество Фонвизина» и защищает ее в 1954 г. как докторскую диссертацию по филологическим наукам.

Тютчевская биография, написанная в 1874 г. И. С. Аксаковым, при всех ее очевидных достоинствах в наши дни не удовлетворяет задаче научного осмысления творчества великого поэта. И это закономерно. К. В. Пигарев, подготовлен к выполнению необходимой работы по систематизации того огромного материала, который был накоплен тютчевоведением почти за столетие. Справедливость такого заключения подтверждает сама его монография «Жизнь и творчество Тютчева» (М., 1962).

Биографическая часть книги К. В. Пигарева написана в лучших отечественных традициях жизнеописательного жанра. Научная основательность не приходит здесь в губительное противоречие, скажем так, с популярной доступностью, ясностью и внятностью изложения.

В целом монография К. В. Пигарева стала и, судя по всему, еще долго будет оставаться незаменимым путеводителем по сложному миру Тютчева — поэта, мыслителя, человека.

Вообще 1960-е годы были особенно плодотворны для К. В. Пигарева как в области его тютчевских исследований, так и в его культурно-просветительской работе. Именно в эту пору Мурановский музей под его руководством становится, в сущности, центром по изучению жизни и творчества Тютчева и Е. А. Боратынского. К. В. Пигарев поддержал и развил тот особый, «мурановский» стиль музейной работы, который был создан в свое время Н. И. Тютчевым. Основные черты этого стиля — благородная и строгая простота в общении с посетителями (и как следствие — полное отсутствие музейной дистанции между ними и прошлым), самоотверженность в сохранении культурного богатства.  Именно с 1960-х годов к К. В. Пигареву в Мураново начинают съезжаться не только советские специалисты по Тютчеву и Е. А. Боратынскому, но и ученые и аспиранты из Англии, Венгрии, ГДР, Норвегии, США и других стран. Авторы дарят музею свои книги о поэтах, переводы их стихотворений.

К К. В. Пигареву приходит, как говорят в таких случаях, международное признание. В 1969 г. его приглашают в Норвегию, Финляндию, Швецию и Данию с чтением лекций о Тютчеве. Его лекции произвели сильное впечатление на преподавателей и студентов славянских отделений университетов в Стокгольме, Копенгагене и Оденсе, Славяно-балтийского института в Осло, славистического кружка в Хельсинки (в Осло и Копенгагн

Тем не менее самой задушевной и постоянной темой научного и литературного творчества его был Тютчев. К. В. Пигареву принадлежит около ста публикаций на тютчевскую тему. Вряд ли найдется у него работа, в которой так или иначе не присутствовал бы Тютчев. В последние годы К. В. Пигарев, уже тяжело больной, продолжал трудиться в этом главном направлении всей его жизни. Он руководит работой по созданию самого полного указателя литературы о Тютчеве. В 1980 г. под его редакцией выходят «Сочинения» Тютчева (новое, дополненное издание — в 1984 г.). Наконец, он выступает с инициативой создания настоящего «тютчевского» тома «Литературного наследства», разрабатывает его первоначальные планы и снабжает будущее издание рядом документальных материалов.

С научной точки зрения ценность всего сделанного К. В. Пигаревым по собиранию, изданию, осмыслению и пропаганде тютчевского наследия очень значительна. С точки зрения нравственной вся деятельность К. В. Пигарева предстает как подвижническое служение великой русской культуре.

    Павел Александрович Флоренский (1882-1937), рус. ученый, религ. философ, богослов.

В 1899 г. окончил 2-ю Тифлисскую гимназию и поступил на физико-математический факультет Московского университета. В университете знакомится с Андреем Белым, а через него с Брюсовым, Бальмонтом, Дм. Мережковским, Зинаидой Гиппиус, Ал. Блоком. Печатается в журналах «Новый Путь» и «Весы». В студенческие годы увлёкся учением Владимира Соловьёва и архимандрита Серапиона (Машкина). По окончании университета, по благословению епископа Антония (Флоренсова), поступает в Московскую духовную академию, где у него возникает замысел сочинения «Столп и утверждение истины», которую он завершил к концу обучения (1908). В 1911 принимает священство. В 1912 году назначается редактором академического журнала «Богословский вестник».(1908).

События Революции воспринимает как живой апокалипсис и в этом смысле метафизически приветствует, но философски и политически всё более склоняется к теократическому монархизму. Сближается с Василием Розановым и становится его духовником, требуя отречения от всех еретических трудов. Пытается убедить власти, чтоТроице-Сергиева лавра — величайшая духовная ценность и не может сохраниться как мёртвый музей. На Флоренского поступают доносы, уличая в создании монархического кружка.

С 1916 по 1925 П. А. Флоренский пишет ряд религиозно-философских работ, включая «Очерки философии культа» (1918), «Иконостас» (1922), работает над воспоминаниями. в 1919 году П. А. Флоренский пишет статью «Обратная перспектива», посвящённую осмыслению феномена данного приёма организации пространства на плоскости как «творческого импульса» при рассмотрении иконописного канона в ретроспективном историческом сопоставлении с образцами мирового искусства, наделёнными свойствами таковой; в числе прочих факторов, прежде всего указывает на закономерность периодического возврата к применению художником обратной перспективы и отказа от неё сообразно духу времени, историческим обстоятельствам и его мировоззрению и «жизнечувствию».  Наряду с этим он возвращается к занятиям физикой и математикой, работая также в области техники и материаловедения.

С 1921 года работает в системе Главэнерго, принимая участие в ГОЭЛРО, а в 1924 году выпускает в свет большую монографию о диэлектриках. Его научную деятельность поддерживает Лев Троцкий, нагрянувший однажды в институт с визитом ревизии и поддержки, что, возможно, в будущем сыграло в судьбе Флоренского роковую роль.

Другое направление его деятельности в этот период — искусствоведение и музейная работа. Одновременно Флоренский работает в Комиссии по охране памятников искусства и старины Троице-Сергиевой Лавры, являясь её учёным секретарём, и пишет ряд работ по древнерусскому искусству.

В 1922 году он издаёт за свой счёт свой научно-философский труд «Мнимости в геометрии».

 В начале 1930-х годов против него развязывается кампания в советской прессе со статьями погромного и доносительского характера. 26 февраля 1933 года последовал арест и через 5 месяцев, 26 июля, — осуждение на 10 лет заключения. Выслан по этапу в восточно-сибирский лагерь «Свободный», куда он прибыл 1 декабря 1933 года. Флоренского определили работать в научно-исследовательском отделе управления БАМЛАГа.

10 февраля 1934 года он был направлен в Сковородино на опытную мерзлотную станцию. Здесь Флоренский проводил исследования, которые впоследствии легли в основу книги его сотрудников Н.И. Быкова и П.Н. Каптерева «Вечная мерзлота и строительство на ней» (1940).

17 августа 1934 года Флоренский был помещён в изолятор лагеря «Свободный», а 1 сентября 1934 года отправлен со спецконвоем в Соловецкий лагерь особого назначения.

15 ноября 1934 года он начал работать на Соловецком лагерном заводе йодной промышленности, где занимался проблемой добычи йода и агар-агара из морских водорослей и сделал более десяти запатентованных научных открытий.

25 ноября 1937 года особой тройкой НКВД Ленинградской области он был приговорён к высшей мере наказания и расстрелян. Похоронен в общей могиле убитых НКВД под Ленинградом.  Сообщённая родственникам официальная дата кончины — 15 декабря 1943 года — вымышлена.

«Мнимости в геометрии»

Ссылаясь на «Божественную комедию» Данте, Флоренский выступает против гелиоцентрической системы Коперника.

Интерпретирует опыт Майкельсона — Морли как доказательство неподвижности Земли.

  Объявляет «пресловутый опыт Фуко» принципиально бездоказательным.

Комментируя специальную теорию относительности Эйнштейна, Флоренский приходит   к выводу, что за пределом скорости света начинается нефизический «тот свет». Этот     потусторонний мир мнимых величин даёт описание высшей вечной реальности.

    Вале́рий Я́ковлевич Брю́сов (1873, Москва — 1924, Москва) — русский поэт, прозаик, драматург, переводчик, литературовед, литературный критик и историк. Один из основоположников русского символизма.

    Самые ранние известные стихотворные опыты Брюсова относятся к 1881 году; несколько позднее появились его первые (довольно неискусные) рассказы. В пору обучения в гимназии Креймана Брюсов сочинял стихи, занимался изданием рукописного журнала. В отрочестве Брюсов считал своим литературным кумиром Некрасова, затем он был очарован поэзией Надсона.

    К началу 1890-х наступила пора увлечённости Брюсова произведениями французских символистов — Бодлера, Верлена, Малларме. «Знакомство в начале 90-х годов с поэзией Верлена и Малларме, а вскоре и Бодлера, открыло мне новый мир. Под впечатлением их творчества созданы те мои стихи, которые впервые появились в печати», — вспоминает Брюсов. В 1893 году он пишет письмо (первое из нам известных) Верлену, в котором говорит о своём предназначении распространять символизм в России и представляет себя как основоположника этого нового для России литературного течения. Восхищаясь Верленом, Брюсов в конце 1893 года создаёт драму «Декаденты. (Конец столетия)», в которой рассказывает о недолгом счастье знаменитого французского символиста с Матильдой Моте и затрагивает взаимоотношения Верлена с Артюром Рембо.

    В 1890-х годах Брюсов написал несколько статей о французских поэтах. В период с 1894 по 1895 год он издал (под псевдонимом Валерий Маслов) три сборника «Русские символисты», куда вошли многие из его собственных стихов (в том числе под различными псевдонимами); бо́льшая их часть написана под несомненным влиянием французских символистов;  В третьем выпуске «Русских символистов» было помещено брюсовское однострочное стихотворение «О, закрой свои бледные ноги», быстро обретшее известность, обеспечившее неприятие критики и гомерический хохот публики по отношению к сборникам. Долгое время имя Брюсова не только в мещанской среде, но и в среде традиционной, «профессорской», «идейной» интеллигенции ассоциировалось именно с этим произведением — «литературным коленцем» (по выражению С. А. Венгерова).

    Семён Лю́двигович Франк — крупный русско-еврейский философ, религиозный мыслитель и психолог. Участник сборников «Проблемы идеализма» (1902), «Вехи» (1909) и «Из глубины» (1918). Стремился к синтезу рациональной мысли и религиозной веры в традициях апофатической философии и христианского платонизма.

   Франк считал, что есть серьёзные философские и логические аргументы против субъективного идеализма. Субъективный идеализм исходит из «я», которое стоит в центре мироздания. При диалоге с миром человек открывает в себе нечто — то, что можно назвать «ты». Но есть и иное — то, что мы называем «мы».

   Подобно своим предшественникам, Сергею Трубецкому и Соловьеву, Франк подчеркивал, что человеческие сознания, человеческие «я» не отрезаны друг от друга. Реальное познание, реальное бытие возможны лишь тогда, когда между людьми возникает контакт, возникает единство. Мы живем не на изолированных островах, а на едином материке. И вот этот-то материк, который объединяет всех нас, и есть последний и подлинный предмет познания. Человек познает не только отражение своих собственных чувств, а познает некий субстрат, глубину. Позднее немецкий философ Пауль Тиллих писал, что Бог — это не небо над нами, а глубина бытия. Однако первым это сказал Франк.

     В 1917 Франк выпускает книгу «Душа человека», которая потом не раз выходила на иностранных языках. Франка переводили на многие языки, включая японский, чешский, польский, немецкий, английский; естественно, он и сам писал книги на этих языках. В этой книге блестяще анализируется вопрос о единстве духовной жизни, которую нельзя разрезать, нельзя разделить. Это единство касается не только нашего «я», но и того поля, в котором находятся те «я», к которым мы обращены. То есть «я», потом «мы» и, наконец, некий таинственный субстрат, который и есть непостижимое.

    Вместе с тем Франк негативно относился к коллективизму, который давит личность. Всякий диктат противоречит свободе, а божественное единство не может существовать без свободы, оно свободно.

    А.А.Блок (1880 - 1921) Родился  в городе Санкт-Петербурге. Мать Блока — дочь ректора Санкт-Петербургского университета Андрея Бекетова.

    В 1897 году, очутившись с матерью за границей, в немецком курортном городке Бад Наугейме, Блок пережил первую сильную юношескую влюблённость в Ксению Садовскую. Она оставила глубокий след в его творчестве.

    В 1898 году окончил гимназию, поступил на юридический факультет Петербургского университета. Через три года перевелся на славяно-русское отделение историко-филологического факультета, которое окончил в 1906 году. Первые стихи Блок написал в пять лет. В 1903 году Блок женился на Любови Менделеевой, дочери Д. И. Менделеева, героине его первой книги стихов «Стихи о Прекрасной Даме»

     В 1909 году происходит два тяжёлых события в семье Блока: умирает ребёнок Любови Дмитриевны и умирает отец Блока. Чтобы прийти в себя, Блок со своей женой уезжают отдохнуть в Италию. За итальянские стихи Блока приняли в общество, которое называлось «Академией». В ней помимо него состояли Валерий Брюсов, Михаил Кузмин, Вячеслав Иванов, Иннокентий Анненский.

Летом 1911 года Блок снова едет за границу. На этот раз он едет во Францию. Александр Александрович даёт негативную оценку французских нравов.

     Неотъемлемое качество французов (а бретонцев, кажется, по преимуществу) — невылазная грязь, прежде всего — физическая, а потом и душевная. Первую грязь лучше не описывать; говоря кратко, человек сколько-нибудь брезгливый не согласится поселиться во Франции.

     7 июля 1916 года Блока призвали на службу в инженерную часть Всероссийского Земского Союза. Поэт служил в Беларуси. По собственному признанию в письме матери, во время войны его основные интересы были «кушательные и лошадиные»

Летом 1913 года Блок опять едет во Францию (по совету докторов).

Биарриц наводнён мелкой французской буржуазией, так что даже глаза устали смотреть на уродливых мужчин и женщин… Да и вообще надо сказать, что мне очень надоела Франция и хочется вернуться в культурную страну — Россию, где меньше блох, почти нет француженок, есть кушанья (хлеб и говядина), питьё (чай и вода); кровати (не 15 аршин ширины), умывальники (здесь тазы, из которых никогда нельзя вылить всей воды, вся грязь остаётся на дне)…

    Оказавшись в тяжёлом материальном положении, он серьёзно болел и 7 августа 1921 года умер в своей последней петроградской квартире от воспаления сердечных клапанов. Действительно, накануне смерти Блок долго бредил, одержимый единственной мыслью: все ли экземпляры «Двенадцати» уничтожены. Данное Каменевым разрешение на выезд запоздало и уже не смогло спасти поэта. Перед смертью, после получения отрицательного ответа на запрос о выезде на лечение за границу (от 21 июля), поэт сознательно уничтожил свои записи, отказывался от приёма пищи и лекарств.

Поэт был похоронен на Смоленском кладбище. Отпевание было совершено в церкви Воскресения Христова. Прах Блока был перезахоронен на Волковском кладбище.

     Роман Федорович Брандт (1853—1920) — русский славист, педагог, член-корреспондент Императорской Санкт-Петербургской академии наук, сын Фёдора Фёдоровича Брандта.

Роман Федорович Брандт родился в столице Российской империи городе Санкт-Петербурге 4 декабря 1853 года.

     Среднее образование получил в 4-й Ларинской гимназии, затем учился в Санкт-Петербургском университете, где и кончил курс в 1875 году. Будучи оставлен при Университете, Брандт через год отправился за границу и по возвращении в 1877 году занял кафедру русской словесности и славянских наречий.

     В 1881 году успешно защитил диссертацию название магистра, а через год назначен ординарным профессором. В 1886 году защищал докторскую диссертацию и переведен в Московский университет. Неоднократно писал критические статьи в специальных изданиях, в частности в журнале «Русский филологический вестник».

    Роман Федорович Брандт скончался 2 марта 1920 года в городе Москве.

       Р.Ф. Брандт отметил: «Безумие» изображает жизнь пустыней, где только безумие может надеяться, что пробьется живительный родник»; исследователь поместил стихотворение среди тех, которые не особенно ему нравятся.

     А.А. Блок в дневниковых записях 1902 г. писал: «Примером ярко декадентского настроения могут служить стих. «Безумие» и «Весь день она лежала в забытьи». Первое напоминает современную живопись — какое-то странное чудовище со «стеклянными очами», вечно устремленными в облака, зарывшееся в «пламенных песках»

     В.Я. Брюсов отметил, что «в стихах о «безумии» есть темное влечение к этому состоянию души, которое хотя и названо «жалким», но при котором все же возможно «мнить», что слышишь, угадываешь тайную жизнь природы…». Смысл «Безумия» связывается со стих. «Как океан объемлет шар земной…»

     С.Л. Франк  пишет: «Жалкое и вместе вещее безумие царит не в мире ночи, как следовало бы ожидать, а, напротив, «под раскаленными лучами», в «пламенных песках». Франк, иллюстрируя мысль о сближении светлого и темного в космическом миросозерцании Тютчева, вставил «Безумие» в контекст стих. «Снежные горы» с образом «мглы полуденной» и «Пошли, Господь, свою отраду…» с образом «бедного нищего», бредущего в «летний жар и зной» и мечтающего о прохладе.

     П.А. Флоренский вспомнил об этом стихотворении в работе «Пути средоточия», видя в нем (в последней строфе) отражение еще полусознательного мыслительного процесса, означающего его самое начало, когда еще отсутствуют логический план и полные ответы на вопросы, связанные между собой «не логическими схемами, но музыкальными перекликами, созвучиями и повторениями.

Это— мысленных, мыслительных —

…струй кипенье,

И колыбельное их пенье,

И шумный из земли исход,

мысль в ее рождении, — обладающая тут наибольшею кипучестью, но не пробивая еще себе определенного русла».

     К.В. Пигарев считал, что последняя строфа перекликается с 1–4-й строками позднейшего стихотворного обращения Тютчева к Фету «Иным достался от природы…»; поэт имеет в виду так называемых «водоискателей», людей, умевших распознавать в безводных местах наличие ключевой воды.

     Н.Я. Берковский высказал мысль, что в «Безумии» Тютчев «решительно и гневно высказывается против каких-либо идей в шеллинговском духе» Н.Я.Берковский известен своими биографическими очерками о Тютчеве. В очерках он также говорил о Шеллинге и писал, что у Тютчева содержится выпад в адрес натурфилософии Шеллинга. Берковский пишет о Тютчеве: «Тютчев провел за рубежом двадцать два года, из них двадцать лет в Мюнхене. Он был дважды женат, оба раза на иностранках, женщинах из родовитых семейств. Его обиходный язык и за границей и позднее, по возвращении в Россию, был язык международной дипломатии — французский, которым он владел до тонкости. Обширную свою переписку Тютчев, за малыми исключениями, всегда вел на том же языке. Даже свои публицистические статьи он писал по-французски. Из этого нельзя делать выводы, что Тютчев терял духовную связь с Россией. Русская речь стала для него чем-то заветным, он не тратил ее по мелочам бытового общения, а берег нетронутой для своей поэзии».

   В.В. Кожинов полагает, что это «резкое самокритическое стихотворение, в котором поэт выразил мучительные сомнения в своем провидческом даре»   

   Е.Н. Лебедев (фото и ссылка отсутствуют) уточнил это суждение, указав, что «сомнение здесь не вообще в «провидческом даре», но именно в способности постичь сокровенные тайны природы».

     П.Н. Толстогузов известен своими статьями, посвящёнными творчеству Тютчева. Знакомство с работой  Толстогузова позволило узнать мнения и комментарии к стих. «Безумие» специалистов В.В.Кожинова, К.В.Пигарев Н.Я. Берковского по обсуждаемому стих. «Безумие».

     Стихотворение Ф.И. Тютчева «Фонтан» было написано в 1836 году. Его можно  отнести к философской лирике Тютчева.
Творчески усвоивший философско-истетические идеи немецкий романтиков, учение Ф. Шеллинга о единой «мировой душе», поэт был убежден, что она находит свое выражение как в природе, так и во внутренней жизни человека.

Природа и человек образуют в лирике Тютчева глубинное единство, граница между ними подвижна, проницаема. С этой точки постижение стихий природы есть созерцание самого себя в природе. Вот почему полна глубокого смысла двухчастная композиция стихотворения Тютчева «Фонтан».

      Первая часть – это игра фонтана, который «облаком живым», клубится». Он прекрасен, велик и легок, он стремится коснуться «высоты заветной», но «ниспасть на землю осужден», как только коснулся неба. Стихия воды в образе фонтана – это всего лишь часть природы, а части не под силу постигнуть целое.

      Вторая часть – это сопоставление водной стихии фонтана с водометом «смертной мысли», который также рвется к небу, но «длань незримо-роковая» преломляет «луч» неистощимого» «водомета».
Так рождается тютчевское неприятие самоутверждения и своеволия личности, столь свойственное многим течениям романтичной литературы. Мнимое величье человеческой мысли – это всего лишь забава, созданная Высшим Началом. «Водомет» мысли подобен фонтану, созданному человеком для своей забавы.

Ирония поэта очевидна:
О смертной мысли водомет,
О водомет неистощимый!
Какой закон непостижимый
Тебя стремит, тебя мятет!

    С обощенно-целостным взглядом на мир природы и человека связано отсутствие в стихотворении буднично-прозаических подробностей. Здесь присутствуют элементы одической традиции XVIII века, торжественной величавой речи. Однако эта традиция выступает у Тютчева в романтически преображенном виде, своеобразно скрещивается с характерной для немецкой романтической лирики формой фрагмента. Острота столкновения столь разнородных жанровых традиций в стихотворении «Фонтан» подчеркивает противоречивое сознание современного человека, многомерность и сложность бытия. Здесь мы наблюдаем ораторские, дидактические интонации, витийственно-пророческий пафос.

    Неожиданны, непредсказуемы тютчевские эпитеты и метафоры, передающие игру природных сил воды и силы разума.
   Стихия фонтана уподобляется пламени: «пламенеет», «влажный дым», «лучом поднявшись к небу», «пылью огнецветной ниспасть», «осужден». Это очень напоминает и историю об Икаре, и историю о Прометее. В стихотворении два раза повторяется слово «луч». «Луч фонтана» и «луч» «смертной мысли». Это сопоставление подчеркивает тщетность стремлений гордыни человека постигнуть Неба как Высшее Начало.
Заметим, что Истина предстает в образе длани, причем определение «незримо-роковое» подчеркивает неизбежность падения на землю, несмотря на упорство и жадность к постижению неба смертным лучом.

Поэт объединят изображение природной стихии и трагическое раздумье о жизни человека. Это придает стихотворению символически-философский смысл, а мысль Тютчева обретает выразительность, живую образную плоть.
Водная стихия в стихотворении очеловечена, одухотворена. Она внутренне понятна и близка человеку. Словно живое, мыслящее существо она именно «живым» облаком клубится. Стихотворение обращено к читателю: «Смотри,...».
Автор выступает в роли учителя-провидца, который дает наглядный урок своим ученикам.
Первая часть – это созерцание примера из жизни природы. Вторая часть – это вывод и сопоставление о жизни человека.

Безумие - И.Смоктуновский

Весенние воды - В.Моратов

Весенняя гроза - А.Кутепов

Весь день она лежала в забытьи - М.Козаков

Весна  - А.Кутепов

Восток белел... Ладья катилась - В.Моратов

День и ночь - И. Смоктуновский

Еще томлюсь тоской желаний -  Б.Ветров

Как над горячею золой -В.Симонов

Люблю глаза, мой друг  - М.Козаков

О, вещая душа моя - И.Смоктуновский 

О как убийственно мы любим  - М.Козаков  

Она сидела на полу  - И.Смоктуновский 

О чем ты воешь, ветр ночной?.. - М.Козаков  

О этот Юг! О эта Ницца  - М.Козаков    

Проблеск  -  В. Симонов

Полдень  - В.Симонов

Последняя любовь - Б.Ветров

Сон на море   - И.Смоктуновский

Нет, моего к тебе пристрастья…  - М.Козаков

Фонтан  - В.Моратов, Б.Ветров

Чему молилась ты с любовью…  - М.Козаков  

Умом Россию не понять   - И.Смоктуновский    

Я помню время золотое - А.Кутепов

Я очи знал,- о, эти очи! - Б.Ветров

Я встретил вас - и всё былое… - Б.Ветров

Silentium! (Молчание) - Б.Ветров, В.Набоков

Безумие - И.Смоктуновский

Весенние воды - В.Моратов

Весенняя гроза - А.Кутепов

Весь день она лежала в забытьи - М.Козаков

Весна  - А.Кутепов

Восток белел... Ладья катилась - В.Моратов

День и ночь - И. Смоктуновский

Еще томлюсь тоской желаний -  Б.Ветров

Как над горячею золой -В.Симонов

Люблю глаза, мой друг  - М.Козаков

О, вещая душа моя - И.Смоктуновский 

О как убийственно мы любим  - М.Козаков  

Она сидела на полу  - И.Смоктуновский 

О чем ты воешь, ветр ночной?.. - М.Козаков  

О этот Юг! О эта Ницца  - М.Козаков    

Проблеск  -  В. Симонов

Полдень  - В.Симонов

Последняя любовь - Б.Ветров

Сон на море   - И.Смоктуновский

Нет, моего к тебе пристрастья…  - М.Козаков

Фонтан  - В.Моратов, Б.Ветров

Чему молилась ты с любовью…  - М.Козаков  

Умом Россию не понять   - И.Смоктуновский    

Я помню время золотое - А.Кутепов

Я очи знал,- о, эти очи! - Б.Ветров

Я встретил вас - и всё былое… - Б.Ветров

Silentium! (Молчание) - Б.Ветров, В.Набоков

Безумие - И.Смоктуновский

Весенние воды - В.Моратов

Весенняя гроза - А.Кутепов

Весь день она лежала в забытьи - М.Козаков

Весна  - А.Кутепов

Восток белел... Ладья катилась - В.Моратов

День и ночь - И. Смоктуновский

Еще томлюсь тоской желаний -  Б.Ветров

Как над горячею золой -В.Симонов

Люблю глаза, мой друг  - М.Козаков

О, вещая душа моя - И.Смоктуновский 

О как убийственно мы любим  - М.Козаков  

Она сидела на полу  - И.Смоктуновский 

О чем ты воешь, ветр ночной?.. - М.Козаков  

О этот Юг! О эта Ницца  - М.Козаков    

Проблеск  -  В. Симонов

Полдень  - В.Симонов

Последняя любовь - Б.Ветров

Сон на море   - И.Смоктуновский

Нет, моего к тебе пристрастья…  - М.Козаков

Фонтан  - В.Моратов, Б.Ветров

Чему молилась ты с любовью…  - М.Козаков  

Умом Россию не понять   - И.Смоктуновский    

Я помню время золотое - А.Кутепов

Я очи знал,- о, эти очи! - Б.Ветров

Я встретил вас - и всё былое… - Б.Ветров

Silentium! (Молчание) - Б.Ветров, В.Набоков

.

    Ф. Шеллинг и его приверженцы считали что, водоискатели, рудознатцы - люди особого значения. Водоискатели - посвященные, доверенные лица самой природы. Тютчев мог слышать в Мюнхене о прославленном водоискателе Кампетти, в 1807 году призванном в этот город. Кампетти был любимцем мюнхенских шеллингистов - Риттера, Баадера и, наконец, самого Шеллинга. О водоискателях Шеллинг писал в своих разысканиях о человеческой свободе (1809) , хорошо известных Тютчеву.

   Свой манифест пантеизма* «Не то, что мните вы, природа...».  Тютчев пишет, очевидно, не в 1836 году, а гораздо ранее, в стихотворении "Безумие" 1830 года, решительно и гневно высказывается против каких-либо идей в шеллинговском духе. Он и верил в эти идеи, и не верил поочередно, он метался от утверждения к отрицанию и обратно. Как это почти всегда бывает в его стихотворениях, Тютчев и здесь, в "Безумии"**, исходит из наглядного образа, со всей энергией прочувствованного,- из этой же энергии чувства почерпается у Тютчева и философская мысль. Описан пейзаж засухи, грозный, безотрадный в каждой своей подробности; бездождие, безветрие, солнечный пожар, человек затерян и затерт в горячих, иссушающих песках. Органическая жизнь, как кажется, прекратилась навсегда. А человек все еще "чего-то ищет в облаках" - ищет пантеистического бога, ищет признаков "мирской души", которая была бы милостива к нему, послала бы дождь, влагу, жизнь. В этом и состоит безумие человека. В последней строфе описано, как человек этот, припавший ухом к земле, надеется услышать движенье вод, бьющих под землей. К последней строфе существует комментарий (К. В. Пигарева): Тютчев подразумевает "водоискателей" (les sourciers).

Стихотворение «Безумие» перекликается с позднейшим стихотворным обращением к А. А. Фету «Иным достался от природы…».
В обоих стихотворениях создан распознавать в безводных местах подземные источники ключевой воды.

_____________

*) пантеизм – (от пан...и греч.theos-бог), религ. и филос. учения, отождествляющие бога и мировое целое;

пан... – (от греч.pan-всё), часть сложных слов, означающая: относящийся ко всему, охватывающий все.

**) безумие, безумство ср. -  отсутствие, недостаток, бедность ума; малоумие, сумасшествие, помешательство; тупость, глупость; сумасбродство, шаль, дурь; нерассудительность, безрассудство.

     «Весь день она лежала в забытьи…»  Стихи посвящены воспоминаниям о последних часах жизни Денисьевой, звучит боль об утрате любимого человека. Тютчев вспоминает, как в последний день своей жизни была она в бессознательном состоянии, а за окном шел августовский дождь, весело журча по листьям. Придя в себя, Елена Александровна долго вслушивалась в шум дождя, осознавая, что умирает, но все еще тянется к жизни. Вторая часть стихотворения – описание обстановки и состояния героя, убитого горем. Герой страдает, но человек, оказывается, все может пережить, только боль в сердце остается. Стихотворение написано ямбом, перекрестная женская и мужская рифма, многосоюзие придают стихотворению плавность, повтор звуков [ш], [л], [с] передает тихий шелест летнего дождя. Для стихотворения характерны восклицательные предложения, междометия, многоточия передают тяжелое душевное состояние героя. Художественные тропы: эпитеты («теплый летний дождь»), метафоры («и сердце на клочки не разорвалось…»).

В период, когда было написано стихотворение, поэт чувствовал себя, по собственному признанию, “как бы на другой день после её смерти”. Он писал тогда А.И.Георгиевскому “Не живётся, мой друг Александр Иваныч, не живётся… Гноится рана, не заживает… Чего я ни испробовал в течение этих последних недель — и общество, и природа, и, наконец, самые близкие родственные привязанности… я готов сам себя обвинять в неблагодарности, в бесчувственности, но лгать не могу: ни на минуту легче не было, как только возвращалось сознание”.  

Поэтическое произведение, как известно, по своему содержанию гораздо сложнее прозаического: здесь и огромный тематический материал, “втиснутый” в весьма ограниченную форму, и приращение смыслов, ускользающих от невнимательного взгляда, и масса недосказанного, возникающего в воображении проницательного читателя. Каждое слово в лирическом произведении, даже самом небольшом, может рассказать о многом.

В стихах Тютчева, непревзойденного мастера пейзажной лирики, слово получает новое значение: оно начинает звучать по-другому. Почти все его стихи — это оригинальные зарисовки различных времен года: читая стихи Ф. И. Тютчева, читатель может тотчас же воспроизвести в своем воображении черты зимы или лета, весны или осени.

Изображение природы у Тютчева заслуживает самого пристального внимания. Невозможно представить себе жизнь человека, в которой нет места восхищению красотой окружающего мира. Восхищение красотой природы — одно из отличающих черт поэзии Тютчева. Именно поэтому каждое стихотворение, восхваляющее родную природу, заслуживает самого пристального внимания.

Тютчев изображает природу как живое существо, которое живет и изменяется. Поэт показывает, насколько тесно связана природа с жизнью человека. Действительно, окружающий мир оказывает на человека огромное влияние. В данном стихотворении поэт говорит о начале осени. Это удивительно красивая пора Природа словно дарит на прощание все свои яркие краски. Природа готовится ко сну, напоследок радует человеческий взор волшебной красотой. Дни становятся невыразимо прекрасными, мир вокруг удивительно красив. Особую радость доставляет погода — мягкая, поражающая своим волшебным спокойствием: Есть в осени первоначальной Короткая, но дивная пора — Весь день стоит как бы хрустальный, И лучезарны вечера...

Но вместе с тем человеческую душу тревожат тягостные мысли. Осень всегда напоминает о скором наступлении холодов. Поэтому в окружающем мире появляются некие изменения, заставляющие особенно остро переживать последние дни тепла.

Где бодрый серп гулял и падал колос, Теперь уж пусто все — простор везде, — Лишь паутины тонкий волос Блестит на праздной борозде.

Люди заканчивают свои привычные работы, связанные с наступлением нового сезона. Полным ходом идет приготовление к зиме. Теперь уже поля не радуют буйным ростом пшеницы, постепенно подкрадываются холода.

Пустеет воздух, птиц не слышно боле, Но далеко еще до первых зимних бурь — И льется чистая и теплая лазурь На отдыхающее поле...

Природа дарит человеку чудесную возможность отдохнуть перед наступлением зимних вьюг, порадоваться красоте окружающего мира. Тем более что привычные работы закончены и можно погрузиться в созерцание красот природы.

Стихотворение создает яркое и отчетливое ощущение неразрывной связи человека с окружающим миром. Красота природы не существует сама по себе. Она заставляет человека особенно остро ощутить свою принадлежность к этому миру. Невозможно придаваться мрачным раздумьям и размышлениям, наблюдая за неторопливой сменой сезонов, влияющей на настроение так ненавязчиво и легко.

Поэт использует самые изысканные эпитеты, передающие его отношение к окружающему миру: “дивная пора”, “хрустальный день”, “лучезарный вечер”. Что стоит за этими словами? Прежде всего поэт хочет показать свое восхищение всем, что его окружает. Вся природа наслаждается сменой сезонов, наступлением красивейшего времени года — осени.

“Хрустальный день” — это удивительная неосязаемая драгоценность. К ней невозможно прикоснуться, ее можно только ощутить. И сколь счастлив должен быть человек, умеющий восторгаться тем, что его окружает! “Хрустальный день” в понимании читателя кажется удивительно красивым и прозрачным. Привычные очертания предметов и явлений в прозрачном воздухе начинают казаться еще более чистыми и нежными.

Эта удивительно красивая “дивная” пора очень коротка. Не успеешь оглянуться, как возьмут свое холода. И окружающий мир потеряет столь волнующую яркость красок. Первые холодные дожди и ветра смоют прозрачность и лучезарность “хрустального дня”. И человеку останется только вспоминать об этой удивительной поре. Не случайно упоминается “паутины тонкий волос”. Волосок всегда может легко порваться. И так непременно произойдет, как только пройдет период, отпущенный природой на любование первоначальной осенью.

Окружающая природа именно сейчас навевает мысли о свободе, ведь человека окружает ничем не скрываемый простор. Поле опустело. Но пустота эта не печальная, а, наоборот, радостная. Поле отдыхает, земля хорошо потрудилась, подарила людям великолепный урожай. Мягкие лучи солнца освещают все вокруг, подчеркивая и выявляя всю выразительность отдельных деталей.

Летом солнце иссушает, оно слишком жестокое, поэтому от него хочется спрятаться. Осеннее солнце, наоборот, мягкое, ласковое. Хочется сполна насладиться его сиянием и теплом. Особую радость дарит вечер: ни ветерок, ни дождичек не омрачают великолепия окружающей природы.

“Лучезарный вечер” словно сияет разными красками. Палитра природы удивительно богата. В ней множество цветов, оттенков и полутонов. Даже самый лучший художник не может сравниться с картиной, которую пишет сама осень. “Льется чистая и теплая лазурь”. Лазурь напоминает о чистом, нежно-голубом цвете. Именно таким предстает окружающий мир с наступлением ранней осени. В этом стихотворении воспевается осеннее спокойствие, которое также является отличительным признаком этого сезона. Тишина волнует, заставляет задуматься над человеческой жизнью. Созерцание красот окружающего мира — это одна из возможностей сделать человека хотя бы немного счастливее.

Ранняя осень — это совершенно особая пора, она не похожа на все остальные времена года. Тютчев напоминает о лете в тот момент, когда говорит о “бодром серпе”. “Где бодрый серп гулял и падал колос”... Действительно, летом кипит работа, нет времени отвлечься и внимательно осмотреться вокруг. А осень позволяет человеку отвлечься от постоянного круговорота своих собственных дел и предаться созерцанию красот природы. Именно сейчас блестит на солнце паутина. И эта деталь выглядит совершенно отстраненной, но вместе с тем заставляет задуматься относительно незаметных, практически неощутимых деталей, которые обычно ускользают из поля зрения.

Сейчас отдыхает не только человек, но и сама природа. Но этот отдых не имеет ничего общего с ленью и праздностью, это прежде всего награда за долгую и упорную работу. Поэт подчеркивает красоту, легкость окружающей природы. И использует для этого яркие образные средства.

В стихотворении часто встречаются многоточия. Они создают ощущение медлительности и некоторой недосказанности. Именно так и должно быть на самом деле, ведь размышления об осеннем пейзаже никогда не могут быть связаны с бурными эмоциями. Стихотворение навевает множество различных ассоциаций. Каждый читатель представляет себе собственную картину красоты окружающей природы, которая возможна в начале осени.

     Перед текстом помета на французском языке: «Для вас (чтобы прочесть наедине)».

Обращено ко второй жене поэта, Эрн. Ф. Тютчевой. Написанное в первый год любви Тютчева к Е. А. Денисьевой, ст-ние было вложено поэтом в альбом-гербарий, принадлежавший его жене,и пролежало в нем, не замеченное ею, 24 года – до мая 1875 г.

       Прочитав впервые это ст-ние,      И.С.Аксаков писал (в письме к дочери поэта Екатерине от 8 июня 1875 г.) : «Стихи эти замечательны не столько как стихи, сколько потому, что бросают луч света на сокровеннейшие, интимнейшие брожения его сердца к жене…

В 1851 г. …она еще не настолько знала по-русски, чтобы понимать русские стихи, да и не умела еще разбирать русского писанья Ф. И. …Каков же был ее сюрприз, ее радость и скорбь при чтении этого привета d'outre tombe (замогильного), такого привета, такого признания ее подвига жены, ее дела любви!

(из комментариев * том2)

Автограф — Собр. Пигарева.

Первая публикация — РА. 1892. затем — Изд. 1900 (в составе цикла «Шесть стихотворений, посвященных Эрнестине Федоровне Тютчевой», открывающего книгу, под номером VI), дата: «(1873)», перед текстом в скобках — «(Pour vous à déchiffrer toute seule)».

Печатается по автографу.

Автограф без даты. Листок со стихотворением был вложен в альбом-гербарий Эрн. Ф. Тютчевой, жены поэта, и был обнаружен ею только в мае 1875 г. Его соседство с французским «Des premiers ans de votre vie…», написанным 12 апреля 1851 г., позволяет датировать его апрелем 1851 г. (месяц уточнен К. В. Пигаревым,он же открыл письма, проливающие свет на историю обнаружения автографа: Эрн. Ф. Тютчевой к Д. Ф. Тютчевой от 26 мая 1875 г. и И. С. Аксакова к Е. Ф. Тютчевой от 8 июня 1875 г.). 

      Отбивка в 4-й, 5-й и 7-й строках настоящего издания соответствует тексту, подготовленному к печати Пигаревым.

      Графическое выделение соответствует метрическому: четырехстопный ямб противопоставляется пятистопному, преобладающему в стихотворении. В Изд. 1900 отбивка есть только в 5-й строке.

И. С. Аксаков в письме к Е. Ф. Тютчевой от 8 июня 1875 г. писал:

        «Стихи эти замечательны не столько как стихи, сколько потому, что бросают луч света на сокровеннейшие, интимнейшие брожения его сердца к его жене. Каков же был ее сюрприз, ее радость и скорбь при чтении этого привета d’outre tombe (замогильного — фр.), такого привета, такого признания ее подвига жены, ее дела любви!» 

Она пишет: «C’est tout un évènement dans ma vie désolée» («О, какое это событие в моей безотрадной жизни!» — фр.).

 Стон благодарности, ответный возглас утешенной любви исторгся из ее груди — понапрасну! Он запоздал!» (Пигарев К.Жизнь и творчество Тютчева, с. 149–150; Пигарев К. Ф. Тютчев и его время, с. 160).

Написано в первый год любви к Е. А. Денисьевой.

Г. И. Чулков отмечал:

       1)«Знаменательно также стихотворение — «Не знаю я, коснется ль благодать…» с таинственным подзаголовком — «Pour vous à déchiffrer toute seule»

        2)Расшифровать до конца это стихотворение могла воистину одна только Эрнестина Федоровна Тютчева, и тайну этого стихотворения она унесла в могилу, но отчасти мы угадываем теперь эту тайну.

        3)Мы знаем теперь о любви Тютчева к иной женщине — это, по-видимому, и было тем событием, которое сделало отношения Тютчева к его жене противоречивыми и мучительными».

Тютчева можно назвать поэтом-философом. Все его стихотворения содержат глубокий философский смысл и создают невероятное впечатление после прочтения.

В 1855 году, когда было написано стихотворение «О вещая душа моя», в личной жизни Тютчева была самая страстная любовь к Денисьевой.

В стихотворении создаётся образ двойственной природы человека – небесной и земной.Небесная природа - что-то высокое, непоколебимое, бесконечное… Земная же очень хрупкая, ничтожная, болезненная. Но при этом они являются единым целым и соблюдают гармонию души и тела.

Стихотворение состоит из трёх четверостиший, написанных в силлабо-тонической системе четырёхстопным ямбом. В конце некоторых строк умолчание и восклицательный знак, что даёт простор мысли и усиливает эмоциональное напряжение. Здесь можно додумать строки и порассуждать…

В стихотворении используется приём метонимии*: «Вещая душа моя», «день болезненный и страстный». Также используются сравнения: «как бы двойного бытия», «как откровение духов» и антитеза: душа-сердце.

______________

*) В двух первых строках поэт обращается одновременно к сторонам человеческой жизни, объединяя их в 3 и 4 строках в движении «бьешься». Тютчев использует местоимение

        «Люблю грозу в начале мая…»- так начинается стихотворение Тютчева «Весенняя гроза», написанное им за границей в начале 1850-х годов. В его названии прилагательное «весенняя» привносит определённый смысл: весна для Тютчева – символ обновления природы и человеческой души. Вот почему всё стихотворение наполнено дыханием «настоящего, счастливого» майского дня. Построенное как монолог лирического героя, оно трогает искренностью и подкупает своей простотой. Поэт приходит в восторг, любуясь игрой молодого грома, который сильно и громогласно заявляет о торжественном шествии весны, задавая всему живому радостный, мажорный тон. На его звуки откликаются журчащие молодые ручьи, ему вторят шумные горные потоки.
Поэт – философ Тютчев считает природу частью микрокосмоса, где царит гармония и порядок, и весенняя гроза воспринимается нами как живая, очищающая стихия, многоголосый оркестр, управляемый невидимым дирижёром. Подтекст стихотворения, сквозные образы – небо, земля, солнце и вода – передают идею единства природы и человека. Сияние и свет, которым наполнено художественное пространство, символизируют начало, объединяющее мир. Поэт подчёркивает соединение этого божественного начала с природой и вводит мотив древнегреческих мифов. Богиня вечной молодости Геба в шутку, смеясь, пролила на землю гром и молнии и радуется вместе с ликующей природой.
        Картина весенней грозы у Тютчева представлена великолепными деталями («первый гром», «раскаты молодые», «поток проворный», «шум нагорный»), насыщена красками («небо голубое», «солнце нити золотит») и звуками («гром грохочет», « гремят раскаты»). При помощи инверсии поэт выделяет наиболее значимые в смысловом отношении слова.
        Поражает звуковая организация этого стихотворения. Аллитерации «г» и «р» помогают услышать звуки грозы, обилие сонорных согласных делают произведение мелодичным и музыкальным. Стихотворение полно ярких метафор, олицетворений, эпитетов (« повисли перлы дождевые», «ветреная Геба», «громокипящий кубок», «гром резвится и играет»), которые делают образы яркими, зримыми, придают речи красочность и выразительность.        Написанное четырёхстопным ямбом, облегчённым пиррихием, это произведение необычайно мелодично.       Лёгкость стихотворения достигается за счёт чередования мужских и женских клаузул. Изобилие глаголов и отсутствие кратких прилагательных и причастий указывает на наличие действия, развития жизни, подчёркивает величие и значимость происходящего в природе. По мнению Тютчева, мир весенней природы («гам лесной», «птичий гам», «шум нагорный», «звуки проворного потока») – это воплощение идеальной светлой чистоты. Поэт наслаждается этой чистотой и искренне признаётся в своих чувствах: «Люблю…».
 Поражает и то, что о вечных проблемах мироздания можно написать стихотворение, которое позволяет нам ещё и ещё раз окунуться в светлый и загадочный, таинственный и величественный мир природы, попытаться разгадать её великую тайну.

Сколько прекрасных стихов о любви подарили нам наши поэты! Их посвящают родным, возлюбленным, друзьям... Подобные произведения интересуют читателя, помогают понять внутренний мир поэта.

Произведение Тютчева «О, как убийственно мы любим» было написано в начале 1851 года, посвящено Елене Денисьевой, незаконной жене Тютчева, матери его трех детей. Она была отвергнута обществом, семьей – всеми, кем она дорожила, только из-за любви к мужу.

Тютчев, используя громкие, грозные метафоры, пишет о том, как часто мы убиваем самое прекрасное, что в нас есть.

О, как убийственно мы любим,
Как в буйной слепоте страстей
Мы то всего вернее губим,
Что сердцу нашему милей!

Тютчев как бы пытается предупредить читателей обо всех опасностях любви, предостерегает, призывает быть осторожнее.
Автор не дает заголовка. Возможно, этим он хочет показать то, что он и не думал писать стихотворение, хотя и много размышлял о том, что пишет. Идея записать мысли пришла к нему внезапно.

Все стихотворение пропитано тоской и грустью. Тютчев пишет не о выдуманной судьбе влюбленного человека, а о своей собственной. Даже больше о судьбе Денисьевой, чем о своей.

Судьбы ужасным приговором
Твоя любовь для ней была,
И незаслуженным позором
На жизнь ее она легла!

Это четверостишье больше остальных напоминает о трагической любви в жизни обоих героев.
В начале стихотворения Тютчев, громко восклицая, заявляет нам об ошибках, далее объясняет, в чем они заключаются.

Давно ль, гордясь своей победой,
Ты говорил: она моя...
Год не прошел - спроси и сведай,
Что уцелело от нея?

Многоточие стоит здесь неслучайно: оно указывает на паузу автора, который остановил свое перо прежде, чем продолжать писать. Сам автор был остановлен нахлынувшими воспоминаниями о его победе. Затем еще одна пауза – тире. И снова Тютчев задумался, теперь уже о том, к чему привела его победа. После подобные паузы не скоро появятся на его бумаге. Он начнет писать быстро, стремительно, захлебываясь в своих чувствах. Он восклицает и спрашивает самого себя, заранее зная ответ.

И что ж теперь? И где все это?
И долговечен ли был сон?
Увы, как северное лето,
Был мимолетным гостем он!

На протяжении всего стихотворения идет контрастом то, какой Она была при первой встрече и то, что с Ней сделали его любовь, толпа, незаслуженные упреки.

В конце Тютчев повторяет первый катрен. Повторяет его с удвоенной горечью, виня в очередной раз себя за то, что его любовь стала для нее жизнью отреченья и страданья. Он повторяет с паузой, будто отдыхиваясь от так стремительно набежавших чувств. Тютчев в последний раз вспоминает розы ее ланит, улыбку уст и блеск очей, ее волшебный взор и речи, младенчески живой смех; в последний раз подводит черту случившемуся. Одновременно повтором первого четверостишия Тютчев показывает, что все повторяется: каждая его новая любовь проходит через подобные трудности, и это является замкнутым кругом в его жизни и никак он не может этот круг разорвать.

Тютчев пишет пятистопным хореем и перекрестной рифмой, что влияет на плавность стихотворения, а значит и на плавность мыслей автора. Так же Тютчев не забывает об одической традиции XVIII века: он использует архаизмы (ланиты, очи, отрада, отреченье, взор), в первой же строчке присутствует междометие «О», которое всегда было неотъемлемой частью од, чувствуется некий пророческий пафос: Тютчев будто говорит, что все это ждет любого «неаккуратно» влюбившегося человека.

Трудной была жизнь Тютчева, еще трудней она стала для Елены Денисьевой, поэтому и стихотворение пропитано некой горечью.

      Стихотворение «Весенние воды» можно отнести к пейзажной лирике Тютчева. Оно было написано в 1830 году. В этом произведении описывается чудесный период ранней весны, пробуждение природы от зимнего сна, наступление радостных весенних дней.

Читая стихотворение, действительно ощущаешь весеннюю атмосферу. Чувствуется, как в воздухе пахнет талым снегом, вокруг раздается пение птиц, солнце растапливает зимнюю стужу, наполняя душу восторженным возбуждением и радостью.

Стихотворение можно разделить на две части, основываясь на настроении автора в начале и в конце произведения. В первой части у земли состояние ещё сонное – она «ещё не проснулась», но на помощь весне спешит вода, которая будит и гласит: «Весна идёт»! Автор рисует два плана – землю и воду.

В первой части слышим шум воды, быстрое движение, которое вызывает бурную радость. Повтор согласного звука (б) (аллитерация) и шипящего (ш), в слове шумят, помогает передать начинающее движение воды. Ф. Тютчев использует много глаголов (шумят, бегут, гласят). Эти глаголы позволяют услышать ритмичность произведения и почувствовать движение и шум весенней воды, наступающей весны. В конце первого предложения автор поставил многоточие. Наверное, поэт хочет ещё многое сказать о весенней воде.

Вторая часть стихотворения – это ожидание майских дней.

Весне художник придаёт черты молодой девушки. Майские дни олицетворяются с маленькими детьми, которые водят хороводы и у них румяные щёки.
   В стихотворении Ф.Тютчева зима и весна олицетворены. «Зима недаром злится», Зима – «ведьма злая», бесится, злится, хлопочет, ворчит на Весну, бросает в неё снег. Весна – «прекрасное дитя», в окно стучится, гонит Зиму со двора и хохочет ей в глаза. В стихотворении смена времён года осмыслена в соответствии с народно-поэтическими представлениями как борьба двух врагов.

Стихотворение «День и ночь» написано в 1839 году. Тютчев воспринимал природу непосредственно. Основа произведения – один из основных природных контрастов: смена дня и ночи. Почему темное время суток обладает таинственной властью? Уже во второй строчке появляется слово «бездна».

Стихотворение написано лаконичным языком, торжественным стилем. Энергичная концовка. Звуковая инструментовка стихотворения: с пятой по восьмую строчку используется плавный «л». Энергичное и страстное изложение мысли. Лирика Ф.И.Тютчева построена на противопоставлениях. «День и ночь» - яркое контрастное произведение. Это стихотворение можно отнести как к философской, так и к природной тематике.

ДЕНЬ И НОЧЬ  (из комментариев*)

Автограф неизвестен.

Первая публикация — Совр. 1839. Т. XIV. С. 145, с подписью «Ф. Т-въ». Затем — Совр. 1854. Т. XLIV. С. 23; Изд. 1854. С. 45; Изд. 1868. С. 50; Изд. СПб., 1886. С. 134; Изд. 1900. С. 125.

Печатается по первой публикации.

Текст изданий различается лишь в 12-й строке. В 1-м изд. и в изданиях 1854 было: «Сорвав, отбрасывает прочь», в Изд. 1868; Изд. СПб., 1886 и Изд. 1900 изменено первое слово: «Собрав, отбрасывает прочь». В Изд. Маркса, в изд., подготовленных Г.И. Чулковым и К.В. Пигаревым, возврат к первым изданиям. Значительно по-разному в синтаксическом отношении оформляется текст. Ближе всего к тютчевской манере в этом отношении первое издание, в котором сохранены обычные для Тютчева тире и многоточия. Но в дальнейших изданиях почти все тире опущены (за исключением 5-й строки), исчезло и многоточие, а в Изд. 1854, Изд. 1868 и Изд. СПб., 1886 — и восклицательный знак в конце стихотворения. В результате приглушается тютчевская взволнованность, вообще специфика его эстетической эмоции. В списке Муран. альбома (с. 96 и 97) 12-я строка — «Сорвав, отбрасывает прочь». Здесь мало сохраняется синтаксическое оформление, которое было в первом издании.

Хотя в Изд. СПб., 1886 поставлена дата «1847», стихотворение датируют 1831–1839 гг. (Чулков I. С. 393). Пигарев (Лирика I. С. 376) уточнил верхнюю временную границу, указав, что оно написано не позднее начала 1839 г., поскольку цензурное разрешение Совр. помечено 23 марта 1839 г.

С.С.Дудышкин  предвосхитил истолкование стихотворения         В.С.Соловьевым и его единомышленниками из лагеря символистов. «Иногда в воображении нашего поэта природа отражается так оригинально, что это стоит особого наблюдения. Пусть читатель пробежит вместе с нами следующую фантазию — автор называет ее «День и Ночь» (здесь полное цитирование. — В.К.):

« не правда ли, мы привыкли (нас приучили к тому другие поэты) представлять себе ночь — покровом, скрывающим от нас землю, а день противоположным явлением, которое снова разоблачает мир перед нами? Если с той же точки зрения вы взглянули и на выписанное нами стихотворение, то неудивительно, что вы в нем ничего не поняли. В нем все наоборот: поэт нашел новый угол зрения, откуда мир представляется ему совсем в ином виде. Не ночь покров, а день, но покров «блистательный», «златотканный», отрадный для смертного взора, потому что он скрывает за собою темную бездну ночи, исполненную мрака и тайных ужасов. Вот отчего, когда снят этот блистательный покров, перед ним открывается бездна, и вот отчего нам ночь страшна! Между многими удивительными свойствами поэтической фантазии есть всегда одно, особенное: она творит новый мир над старым, или так меняет точку зрения, что даже старое, давно знакомое глазу, поражает взор какою-то небывалою новизною. Но это так же черта, свидетельствующая об оригинальности поэта», стихотворение датируют 1831 В.К.):, « (Отеч. зап. С. 67–68). (Отеч. зап. С. 67.

Л.Н.Толстой отметил стихотворение буквами «Т.Г.К.!» (Тютчев. Глубина. Красота) (ТЕ. С. 146). В.С.Соловьев   дал следующий философский комментарий:

«Наш поэт одинаково чуток к обеим сторонам действительности, он никогда не забывает, что весь этот светлый, дневной облик живой природы, который он так умеет чувствовать и изображать, есть пока лишь «златотканный покров», расцвеченная и позолоченная вершина, а не основа мироздания» (стих. процитировано полностью), и он уточнил свою мысль: «День» и «Ночь», конечно, только видимые символы двух сторон вселенной, которые могут быть обозначены и без метафор. Хотя поэт называет здесь темную основу мироздания «бездной безымянной», но ему сказалось и собственное ее имя, когда он прислушивался к напевам ночной бури: «О чем ты воешь, ветр ночной…» (Соловьев. Поэзия. С. 474–475).

Соловьев связал оба стихотворения, выявив специфическую их тему — ночного хаоса. В таком контексте он определил хаос, нарисованный в стихах Тютчева: «Хаос, т. е. отрицательная беспредельность, зияющая бездна всякого безумия и безобразия, демонические порывы, восстающие против всего положительного и должного — вот глубочайшая сущность мировой души и основа всего мироздания» (там же. С. 475). Но присутствие хаотического, иррационального начала в глубинах бытия, по мнению этого философа, придает природе свободу и силу, без которых не было бы и самой жизни и красоты.

С.Л.Франк, осмысливая философию Тютчева, рассмотрел это стихотворение в контексте с «Весной», «Тени сизые смесились…», «О чем ты воешь, ветр ночной…» (см. коммент. к стих. С. 466, 436, 396);философ задался вопросом: «Почему ночь, срывающая покров, который отделяет нас от всеединства мира, «страшна» нам, почему ночью человек стоит, «как сирота бездомный» «пред этой бездной темной», тогда как дневной покров, отделяющий человека от «таинственного мира духов», есть «земнородных оживленье, души болящей исцеленье» («День и ночь»)? Каким образом эти чувства ужаса и тоски может навевать отворный океан» всемирно-божеской жизни, который только что описывался как спасение от призрачной отрешенности «частной жизни»?» Ответ, по мнению философа, заключается в том, что в самом всеединстве, с которым сливается личное сознание, «таятся две коренным образом различные стихии — светлая и темная» (Франк. С. 18). Продолжая эту мысль, Франк устанавливает ее генезис: «Космическое чувство Тютчева влечет его к метафизическому миропониманию, подобному воззрениям Якова Беме и Шеллинга, усматривавшим хаос, темное, бесформенное, роковое начало в пределах самого Божества; вселенское бытие внутренне двойственно, ибо двойственность принадлежит к самому всеединству, взаимосвязана в нем так, как день и ночь, восток и запад в своей разделенности и враждебности связаны между собою в природе» . 

В.Я.Брюсов повторил то, что было высказано Дудышкиным и Соловьевым:

«Тютчев особенно часто изображал в своих стихах ночь, и у него был крайне своеобразный взгляд на нее. Другие поэты не раз сравнивали ночь с каким-то темным покровом, плащом, который скрывает от взоров дневную яркость картин. Тютчев, наоборот, представляет покровом — день: под дневной яркостью, говорит он, становится невидимой подлинная сущность природы; мы ощущаем ее только ночью, когда между нею и нами нет «преграды» в виде солнечных лучей. Эту сущность природы Тютчев называет хаосом и бездной, т. е. борьбой, смешением первоначальных («стихийных») сил. При свете мы видим только ту часть мира, которая постепенно, и в течение миллиардов веков (как учит наука), пришла в некоторую стройность («гармонию»). Но остается еще безмерно большая часть вселенной, поныне находящаяся в состоянии устроения» (Брюсов. С. 22).

Раньше Брюсов высказывал эти мысли в предисловии к изданию Маркса. Тогда возражал С. Адрианов («Вестник Европы». 1912. № 10. С. 407), который не соглашался приравнивать тютчевский пантеизм к буддийскому культу нирваны. Адрианов полагает, что для Тютчева приближение к хаосу не желанно, а страшно, потому что оно означает приближение к врагу: «Ясно, значит, что ночь, хаос есть нечто враждебное натуре Тютчева. Где же его друг? Он нам сам это сказал: «День, земнородных оживленье, / Души болящей исцеленье, / Друг человеков и богов!».