Прошу ознакомиться с публикациями в Интернет-газете "Столетие"

26.06.14, четверг.
http://www.stoletie.ru/kultura/trudnyje_rosstani_vasila_bykova_508.htm
http://www.stoletie.ru/kultura/o_chom_pela_vo_vso_verila_989.htm

Она была солдатом на войне

Юлия Владимировна Друнина – русская советская поэтесса, секретарь Союза писателей СССР, народный депутат СССР, лауреат Государственной премии РСФСР, кавалер двух боевых орденов, орденов Трудового Красного Знамени и «Знак почёта», медали «За отвагу». Это единственная известная отечественная поэтесса, которая практически всю войну провела на фронтах и была тяжело ранена.
Она родилась в Москве. Отец – историк, педагог, поэт. Мать – библиотекарь, учительница музыки. Юля в одиннадцать лет написала первое стихотворение. Его напечатала «Учительская газета» и прочитали по Всесоюзному радио. Девушка с тех пор уверовала в своё поэтическое призвание. И никогда ему не изменяла.
23 июня 1941 года семнадцатилетняя Друнина записалась в добровольную санитарную дружину. Окончила «на отлично» курсы медсестёр. Летом того же года строила оборонительные сооружения под Можайском. Во время авианалёта отстала от своего отряда. Её подобрали пехотинцы, которым позарез была нужна санитарка. Вместе с ними Юлия попала в окружение. 13 суток пробиралась к своим по тылам противника. В этом пехотном батальоне впервые влюбилась. В стихах и воспоминаниях называла его Комбат - с большой буквы. Но нигде не упомянула его имени. Но любовь свою к нему воспела пронзительно и возвышенно. Перед самой линией фронта командир батальона подорвался на мине. К своим прорвались лишь девять бойцов и контуженная Друнина.
Вернулась в Москву и тут же, против своей воли, была эвакуирована в Заводоуковск, Тюменской области, чтобы ухаживать за отцом, перенёсшим инфаркт. Зимой 1942 года Юлия его схоронила. Уехала в Хабаровск, где стала курсантом Школы младших авиационных специалистов (ШМАС).
«Я ушла из детства в грязную теплушку,/В эшелон пехоты, в санитарный взвод./ Дальние разрывы слушал и не слушал/ Ко всему привыкший сорок первый год./ Я пришла из школы в блиндажи сырые,/ От Прекрасной Дамы в «мать» и «перемать»,/ Потому что имя ближе, чем «Россия»,
Не могла сыскать».
Учёба в школе вдали от фронта и ненавистная техническая наука стали для Друниной тяжким испытанием. Поэтому, узнав, что девушек-медиков, в порядке исключения, могут направить в действующую армию, она спешно нашла своё свидетельство об окончании курсов медсестёр. Спустя полмесяца получила назначение в 667-й стрелковый полк 218-й стрелковой дивизии на должность санинструктора. Подружилась там с коллегой Зинаидой Самсоновой. (В январе 1944 года девушка погибнет и будет посмертно удостоена звания Героя Советского Союза). Спустя годы ей поэтесса посвятила строки: «В окруженье попал под Оршей/ Наш потрепанный батальон./ Зинка нас повела в атаку,/ Мы пробились по черной ржи,/ По воронкам и буеракам,/ Через смертные рубежи./ Мы не ждали посмертной славы,/ Мы хотели со славой жить».
А в конце 1943 году Друнину тяжело ранило. Осколок снаряда вошёл в шею и застрял в паре миллиметров от сонной артерии. Не подозревая о серьёзности ранения, санинструктор просто замотала шею бинтами и продолжала работать - спасать других. Скрывала собственную боль, пока не стало совсем плохо. Очнулась в госпитале и там узнала, что была на волосок от смерти. Тогда и появилось вот это великое стихотворение о войне, которое как бриллиант в короне всей военной русской поэзии: «Я только раз видала рукопашный,/ Раз наяву. И тысячу - во сне./ Кто говорит, что на войне не страшно,/ Тот ничего не знает о войне».
После лечения приехала в Москву. Хотела поступить в литинститут. Только стихи её признали незрелыми. Тогда приложив немало упорства и много хитрости, Друнина вновь вернулась на фронт! «Два с лишним года понадобилось мне, чтобы вернуться в дорогую мою пехоту!»- искренне сокрушалась Юлия Владимировна даже через сорок лет. Она радовалась, что попала на фронт. Была искренне счастлива тем, что в лихую для Отчизны годину сумела ей помочь. А каким тяжелым для «тургеневской девушки» было то испытание нам уже никогда не узнать. Холод, сырость, костров разводить нельзя, спали на мокром снегу. Если удавалось переночевать в землянке – это уже удача, но всё равно никогда не получалось как следует выспаться. Едва приляжет сестричка – и опять обстрел, и опять - в бой, раненых выносить, и многопудовые сапоги с налипшей грязью, длительные переходы, когда буквально падаешь от усталости, а надо было всё равно идти. Просто потому, что надо. А ещё вселенская грязь и как следствие – чирьи. А ежедневные артобстрелы и ежечасные свиданиях со смертью. И то дикое отчаяние, которое периодически охватывало её от сознания собственной беспомощности, когда раненые умирали у нее на руках. Могла бы спасти, если бы поблизости был настоящий госпиталь, настоящие врачи и инструменты! Но донести, доползти она не всегда успевала. Сверх всего ещё и чисто женские проблемы, о которых почти не вспоминают писатели, и кинематографисты послевоенной поры. Просто потому что не ведают о тех нечеловеческих страданиях советских бойцов.
«И сколько раз случалось,- писала Друнина много лет спустя,- нужно вынести тяжело раненного из-под огня, а силёнок не хватает. Хочу разжать пальцы бойца, чтобы высвободить винтовку – всё-таки тащить его будет легче. Но боец вцепился в свою «трехлинейку образца 1891 года мертвой хваткой. Почти без сознания, а руки помнят первую солдатскую заповедь – никогда, ни при каких обстоятельствах не бросать оружия! Девчонки могли бы рассказать еще и о своих дополнительных трудностях. О том, например, как, раненные в грудь или в живот, стеснялись мужчин и порой пытались скрыть свои раны. Или о том, как боялись попасть в санбат в грязном бельишке. И смех и грех!»
21 ноября 1944 года саму Юлию настигло очередное ранение и контузия. После чего она была списана подчистую.
«До сих пор не совсем понимаю,/ Как же я, и худа, и мала,/ Сквозь пожары к победному Маю/ В кирзачах стопудовых дошла./ И откуда взялось столько силы/ Даже в самых слабейших из нас?/ Что гадать! - Был и есть у России/ Вечной прочности вечный запас».
На этот раз старшине медицинской службы, инвалиду в Литинституте не посмели отказать. На студенческой скамье сидела в той же старшинской форме. И – кирзачах. В них же и на танцы бегала. В те времена худоба считалась ужасно не модной и не красивой. Юля надевала по две пары чулок под рейтузы. Под кофточку засовывала шёлковое платье, чтобы казаться попухлее. Думалось, что когда мама вернётся из эвакуации, жизнь как-то образуется. Но отношения их, испортившиеся во время, когда Юля сразу после похорон ушла фронт, так потом и не наладились. Мать и дочь совершенно не понимали друг друга. Будто с разных планет. В это время она и познакомилась с начинающим поэтом, младшим по званию (сержантом), одногодком Николаем Старшиновым. Поженились на первом курсе. А через год у них родилась красавица, как мать, Леночка. И оба, молодые, писали стихи, засыпая над детской коляской…
Жизнь, которую до гробовой доски буду благодарить за несказанную щедрость, даровала мне очень добрые, почти дружеские отношения с большим русским поэтом Старшиновым. Любил я его поэзию. Но ещё больше восторгался невиданной, почти патологической добротой Николая Константиновича. Казалось, порой, что он никогда, никому и ни в чём не отказывал. Память имел фантастическую. Ему можно было в полночь – за полночь (спал по 3-4 часа в сутки) позвонить и уточнить, кому принадлежит та или иная поэтическая строка. Как современный «Пентиум 2020М», «дядя Коля» - так я его, на два года младше моего отца, называл – никогда не ошибался! Много раз я приглашал его на посиделки в «Красную звезду», где служил с конца семидесятых. У нас было одинаковое хобби. Николай Константинович собирал по городам и весям, как бы помягче выразиться, «заветные», нецензурные частушки. А я с техникумовских времён коллекционирую всё, что касается народного юмора. Особенно анекдоты. Скажу не без гордости, у меня самая большая в стране подборка народных баек. В пуританские советские времена наше увлечение полагалось чудачеством и обнародованию не подлежало. Но в «лихие девяностые» Старшинов выпустил три сборника из своего собрания: «Частушки с картинками», «Разрешите вас потешить», «Ой, Семёновна!» А я вот так и не спроворился загрузить печатный станок своей коллекцией. Зато в перечисленных книгах много и моих подношений старшему товарищу. Но это уже «забегание наперёд». А в те годы решил мы как-то с приятелями из телепередачи «Служу Советскому Союзу!» сделать цикл, посвящённый курсантской странице «Азимут». Как раз её в «Красной звезде» я и вёл. Подобрали героев. Режиссёр Александр Тимонин и говорит заведующему Михаилу Лещинскому: всё, дескать, хорошо. Но у Захарчука одни мужики. Пусть пригласит для разнообразия Юлию Друнину. Он же знает её бывшего мужа. Хотя, конечно, вряд ли это получится. Поэтесса не любит мелькать на экране и вообще избегает всяких тусовок...
- Тимонина я знаю,- сказал Старшинов,- он меня как-то снимал. И Саша прав. Юля стесняется и даже бежит от популярности. Такой была смолоду. Мы, оба инвалиды, жили с ней сверхбедно и регулярно впроголодь. Ютились в крохотной коммунальной комнатке. В быту она, как сама утверждает – косорукая. Хозяйством заниматься не любит. По редакциям не ходит. Как-то призналась, что выделила меня лишь потому, что я не на тело её позарился, а в глаза её засматривался. Она и сейчас хороша, а в молодости была просто великолепной. От мужчин отбоя не знала. Но и по рождению, и по воспитанию обладала высочайшей нравственной строгостью. Это особенно явственно проявилось, когда на неё «запал» очень влиятельный на ту пору поэт Павел Антокольский. Он натурально преследовал Юлю. Однажды мы были в гостях у нашей подруги Тушновой. Вероника Михайловна «обмывала» свой первый поэтический сборник. И там шестидесятилетний Антокольский стал нагло тащить мою жену в ванную комнату. Пришлось мне вступиться по полной. Павел Григорьевич, вытирая кровь и сопли, пригрозил нас обоих с Юлей «стереть в порошок». Вот тогда она и резко выступила против ловеласа на собрании Союза писателей. То что её бескомпромиссный поступок совпал по времени с разгрома так называемых космополитов – чистейшая случайность. Хотя ей впоследствии всю жизнь инкриминировали антисемитизм. И Юля это лишний раз доказала спустя несколько лет, выйдя замуж за еврея Каплера.
Как-то ей позвонил Степан Щипачев, бывший заместителем главного редактора журнала «Красноармеец» и одновременно являвшийся членом редколлегии журнала «Октябрь». Приглашал принести стихи, пообещав опубликовать их в обоих журналах. Я ждал Юлю на улице. Не прошло и четверти часа, как она выбежала ко мне, раскрасневшаяся и возмущенная: «Ты представляешь, что придумал этот старый дурак? Только я вошла к нему в кабинет, он весь расплылся в доброй улыбке: «Мы непременно напещатаем ваши стихи и в «Красноармейсе» и в «Октябре» (говорил он именно так, произнося вместо «ч» — «щ», а вместо «ц» — «с»). А сам сел со мной рядом на диване. Я немного отодвинулась от него, а он снова сблизился и обнял меня за талию. Я стала отстраняться от него. И тогда он произнес такую дурацкую речь: «Ну, щего вы боитесь нашей близости? Ведь об этом никто не узнает. А зато у вас на всю жизнь останутся воспоминания о том, что вы были близки с большим совеским поэтом!..»
Разумеется, стихи моей жены не появились ни в «Красноармейце», ни в «Октябре». Зато «большой совеский поэт» потом написал: «Любовью дорожить умейте,/ С годами дорожить вдвойне:/ Любовь- не вздохи на скамейке / И не прогулки при луне».
А к тебе на передачу Юля пойдёт обязательно. Только скажи ей, что будет генерал армии Белобородов. Она в нём души не чает.
…После длительных и муторных съемок, на которых хозяин телеплощадки Тимонин нас всех, прости Господи, «доставал по самое некуда», поэтесса пригласила «потерпевших» к себе на ужин. Белобородов, Тимонин и я поехали на квартиру Друниной, что располагалась по улице Красноармейской. Квартира та еще «жила Каплером». О хозяйке и говорить было нечего. Подвыпившая Друнина практически весь вечер рассказывала о своем безвременно ушедшем муже Алексее Яковлевиче Каплере.
Сильно не удивлюсь, если вдруг обнаружится, что кому-то из моих потенциальных читателей неизвестно его имя. Время безжалостно, а у каждого поколения своими кумиры. Между тем, несколько десятков лет назад этот человек был едва ли не популярнее в советском народе, чем сегодня ведущий «Поля чудес» Якубович. Только Каплер вёл тогда на телевидении «Кинопанораму». А ещё он был заслуженным деятелем искусств РСФСР. В молодости много снимался в кино, работая с Григорием Козинцевым, Леонидом Траубергом. Учился с Сергеем Герасимовым и Олегом Жаковым. Ассистировал Александру Довженко. С 1928 года писал сценарии для фильмов: «Три товарища», «Шахтеры», «Ленин в октябре», «Ленин в 1918 году», «Котовский», «Первые радости», «Полосатый рейс», «Человек-амфибия». На его счету еще с десяток менее известных фильмов, двухтомник избранного. С таким багажом невозможно затеряться в истории, тем более - в советской, тем более во времена правления величайшего тирана-гения Иосифа Сталина. Так вот Алексей Каплер мог бы стать его зятем. Во всяком случае, первой любовью дочери отца народов он был точно.
Из воспоминаний Светланы Алилуевой: «Отец тайфуном ворвался в мою комнату, выкрикивая в гневе: «Где все эти письма твоего писателя? Мне все известно! Все твои телефонные разговоры здесь! - он похлопал себя рукой по карману. - Твой Каплер - английский шпион!
Я достала из своего стола все Люсины записи и фотографии с его надписями, которые он привез мне из Сталинграда. Тут были и его записные книжки, и наброски рассказов, и один новый сценарий о Шостаковиче. Тут было и длинное печальное прощальное письмо Люси, которое он дал мне в день рождения - на память о нем.
- А я люблю его, - сказала, наконец, я, обретя дар речи.
- Любишь! - выкрикнул отец с невыразимой злостью к самому этому слову. И я получила две пощечины - первые в своей жизни».
Пять лет провел Алексей Яковлевич в ссылке на Севере. Работал в драматическом театре Воркуты. По окончанию срока решил поехать в Киев к родителям. В Москву не позволили вернуться, но он ослушался. Поэтому прямо из поезда Каплера вновь отправили в ссылку на шахтные работы под Интой. Освободили лишь «холодным летом 1953 года».
Алексей Яковлевич сразу же взялся за работу с такими задором и рвением, словно и не случалось в его жизни десятилетней каторги. Вплоть до 1964 года выпускал почти каждый год по фильму. Первым в стране осуществил советско-американский проект - фильм «Синяя птица» по М. Метерлинку.
И все-таки, если бы не воля случая, Каплер так бы и остался известным лишь узкому кругу людей искусства. Но судьбе угодно было поднести этому необыкновенному человеку и необыкновенный подарок: с 1964 года он стал вести «Кинопанораму». Здесь и встретился с Друниной. После съемок они вместе уехали на её квартиру и уже больше не расставались. Они составляли удивительную, редкую по человеческому обаянию и взаимопониманию пару. Об их любви глубокой и сердечной ходили легенды. Все сотрудники Центрального телевидения тешились этой любовью и берегли ее, как коллективный талисман.
...Мы в тот памятный вечер крепко все выпили, кроме, разумеется, генерала Белобородова, которому это было противопоказано по медицинским установкам. Друнина, положив голову на плечо легендарному командарму, говорила сквозь безразличные слезы:
- Без него, Афанасий Павлантьевич, мне и жизнь не в радость...
Из воспоминаний Николая Старшинова: «Меня и нашу дочь Лену часто спрашивают о причине, вызвавшей добровольный уход из жизни нашего любимого человека. Односложного ответа на этот вопрос нет. Причин много. Она никак не хотела расстаться с юностью. Наивно, но она была категорически против, чтобы в печати появлялись поздравления с её юбилеями, поскольку там указывался возраст. Она хоть на год, но старалась отодвинуть время своего рождения. Мало того, ей не хотелось, чтобы внучка называла её бабушкой. И уйти из жизни она хотела не старой и беспомощной, но ещё здоровой, сильной и по-молодому красивой. Она была незаурядной личностью и не могла пойти на компромисс с обстоятельствами, которые были неприемлемы для её натуры и сильнее её. И смириться с ними она не могла. Она как кровную обиду переживала постоянные нападки на нашу армию. И немедленно вступала в яростные споры, защищая «непобедимую и легендарную». Хорошо зная её нелюбовь и даже отвращение ко всякого рода заседаниям и совещаниям, я был удивлен, когда она согласилась, чтобы её кандидатуру выдвинули на выборах депутатов Верховного Совета СССР. Я даже спросил её: зачем это тебе, Юля?
- Единственное, что меня побудило это сделать, - желание защитить нашу армию, интересы и права участников Великой Отечественной войны.
Когда же она поняла, что ничего существенного для этого сделать невозможно, перестала ходить на заседания Верховного Совета, а потом и вышла из депутатского корпуса. О её душевном состоянии лучше всего говорит письмо, написанное перед уходом из жизни: «Почему ухожу? По-моему, оставаться в этом ужасном, передравшемся, созданном для дельцов с железными локтями мире такому несовершенному существу, как я, можно, только имея крепкий личный тыл».
Я знаю, что Алексей Яковлевич Каплер относился к Юле очень трогательно. Он заменял ей и мамку, и няньку, и отца. Все заботы по быту брал на себя. Но после смерти Каплера, лишившись его опеки, она, по-моему, оказалась в растерянности. А у неё было немалое хозяйство: большая квартира, дача, машина, гараж, За всем этим надо было следить, поддерживать в порядке. А этого делать она катастрофически не умела, не привыкла. Ну и переломить себя в таком возрасте было уже очень трудно, вернее - невозможно. Вообще она не вписывалась в наступавшее прагматическое время. Она стала старомодной со своим романтическим характером – лишней на это «празднике жизни».
…Когда мы расставались, поэтесса подарила мне свой последний сборник «Бабье лето», сказав грустно: «Может быть, когда-нибудь вспомните меня, как у вас на Украине говорят: нэ злым тыхым словом». И очень тепло подписала мне собственную книжку, которую я храню с тех пор, как дорогую реликвию.
«Опять лежишь в ночи, глаза открыв,/ И старый спор сама с собой ведешь./ Ты говоришь: «Не так уж он красив!»/ А сердце отвечает: «Ну и что ж!»/ Всё не идет к тебе проклятый сон,/ Всё думаешь, где истина, где ложь.../ Ты говоришь: «Не так уж он умён!»/ А сердце отвечает: «Ну и что ж!»/ Тогда в тебе рождается испуг,/ Всё падает, всё рушится вокруг./ И говоришь ты сердцу: «Пропадешь!»/ А сердце отвечает: «Ну и что ж! Я не люблю распутывать узлы./ Я их рублю - ведь боль мгновенно длится./ Терпения покорные волы -/ Не созданы быть вашею возницей./ Нет, если надо - все перетерплю./ Но если впереди итог единый,/ Одним ударом цепь перерублю/ И в ночь уйду, держать стараясь спину./ Без лишних слов, не опуская глаз.../ Но сколько раз сутулюсь, сколько раз!»
…Некоторое время спустя, Друнина зашла в гараж, тщательно его закрыла, села в свою не первой свежести «Волгу» и включила зажигание. На входной двери оставила записку, обращенную к зятю: «Андрюша, не пугайся. Вызови милицию, и вскройте гараж».
Был я на её похоронах…
«Покрывается сердце инеем -/ Очень холодно в судный час.../ А у вас глаза как у инока -/ Я таких не встречала глаз. Ухожу, нету сил./ Лишь издали/ (Все ж крещёная!)/ Помолюсь/ За таких вот, как вы, -/ За избранных/ Удержать над обрывом Русь./ Но боюсь, что и вы бессильны./ Потому выбираю смерть./ Как летит под откос Россия,/ Не могу, не хочу смотреть!
Нет, это не заслуга, а удача -/ Стать девушке солдатом на войне,/ Когда б сложилась жизнь моя иначе,/ Как в День Победы стыдно было б мне!»
На фото справа - налево: Дима Шпаро, генерал армии Белобородов, Друнина, автор.
Михаил Захарчук.

7 мая 35 лет назад не стало Алексея Смирнова

Три славы актёра Смирнова
Заслуженный артист РСФСР и член КПСС с 1944 года Алексей Макарович Смирнов сыграл за 22 года актёрской работы 85 киноролей. Это очень много, с учётом того, что прожил он всего-то 59 лет. И за всё это время снялся лишь в одной главной. То был потрясающий фильм Л.Быкова «В бой идут одни «старики». Там Смирнов - механик самолёта, олицетворяющий собой как бы отца-хранителя традиций эскадрильи. Все остальные работы эпизодические: рыбак, боцман, Кочерга, пациент психбольницы, пират, банщик, муж, экспедитор, конюх, генерал, буржуйчик, многажды шофёр, герр Фриц, пьяница и тунеядец Федя. Последняя - из бессмертной картины «Операция «Ы» и другие приключения Шурика». Вот они, забойные Смирновские фразы: «А компот?», «Давай, бухти мне, как космические корабли бороздят большой театр», «Шурик, это же не наш метод! Шурик, а может не надо? Надо, Федя, надо!», «Оденут на тебя деревянный макинтош и над тобой будет звучать музыка. Только ты её не услышишь», «Кто не работает, тот ест! Учись, студент!», «У вас несчастные случаи на стройке были? Не было? Будут!», «Какой-какой матери? Парижской... Бога...матери». Ну и кто из нас с вами, дорогой читатель, после таких цитат не вспомнит колоритную, супер юморную физиономию артиста-комика? А вот судьба ему выпала далеко не весёлая, даже во многом трагическая…
Мне этот артист запомнился по фильму «Полосатый рейс». В нём Смирнов великолепно сыграл вахтенного матроса Митю Кныша. Потом отмечал его работы во многих фильмах, но как-то так, мельком. Профессионального интереса он не вызывал. А в 1978 познакомился я с Леонидом Быковым. Режиссёр привёз к нам, еще в старый Дом актёра, свой премьерный фильм «Аты-баты, шли солдаты». Разговорились. И я узнал совершенно потрясающие вещи об Алексее Макаровиче, с которым Леонид Фёдорович дружил с начала шестидесятых. Оказалось, что Смирнов – кавалер десятка боевых наград, среди которых два ордена Славы! Это великая и знаковая солдатская (редко награждали младших лейтенантов – М.З.) боевая награда – те же Георгиевские кресты. Достаточно сказать, что за годы Великой Отечественной войны Славой Ш степени были награждены около миллиона человек. Второй степени – 46 тысяч. А первой – всего лишь 2562 бойца.
Перед деятелями культуры-фронтовиками, орденоносцами я всю жизнь испытываю чувства благоговейного восхищения. Со многими щедрая жизнь подарила мне знакомство, о некоторых писал в военных изданиях. Евгений Весник – три боевых ордена; Пётр Тодоровский – два ордена, ранение, контузия; Михаил Шуйдин, один орден, тяжелейшее ранение, инвалидность, был представлен к званию Героя Советского Союза; Юрий Никулин – один орден, представлен к ордену Славы Ш степени; Николай Дупак – два ордена, тяжелейшее ранение, инвалидность; Анатолий Папанов – два ордена, тяжелейшее ранение, инвалидность; Иннокентий Смоктуновский – три ордена, пленение, ссылка; Владимир Этуш – один орден, тяжелейшее ранение, инвалидность. Но вот чтобы довольно известный актёр был кавалером двух орденов Славы – такого припомнить я не мог и с благодарностью Быкову записал ленинградские координаты Смирнова. И даже переговорил с Алексеем Макаровичем по телефону. Мы условились обязательно встретиться. Не случилось. Учился я в академии, а Смиронов жил в Ленинграде. Тяжело хворал. Меньше, чем через год после нашего общения умер…
А родом он был из города Данилов Ярославской губернии. В середине двадцатых семья перебралась в Ленинград. Макар Степанович рано покинул этот мир. Анна Ивановна осталась с двумя сыновьями. Ещё в школе Алексей играл в драмкружке. Так что вопроса кем стать по жизни для парня не существовало. В 1940 году окончил студию при Ленинградском театре музыкальной комедии и был принят в труппу этого же театра. Успел сыграть лишь одну роль. Началась война. Смирнов мог элементарно остаться при театре, но ушёл на фронт добровольцем уже 25 июня. Воевал командиром огневого взвода 3-й артиллерийской батареи 169-го Краснознамённого миномётного полка 3-й артиллерийской Житомирской Краснознамённой ордена Ленина дивизии прорыва РГК. В разное время это соединение действовало на Брянском, 1-м Украинском и 2-м Белорусском фронтах. Будучи гвардии старшим сержантам, Смирнов часто ходил в разведку.
Выписки из его наградных листов: «Тов. Смирново лично уничтожил трёх фашистов. Заменил вышедшего из строя командира миномёта. Рассеял до двух взводов пехоты противника. В районе деревни Онацковцы Смирнов со своим взводом уничтожили миномётную батарею, станковый пулемёт и до 30 бойцов противника. В следующем бою старший сержант Смирнов со взводом уничтожили 2 станковых пулемёта, 75-мм орудие и 35 пехотинцев противника. Награждён орденом Красной Звезды».
«20 июля 1944-го года в районе высоте 283.0 Смирнов личным примером воодушевлял товарищей. Взял в плен семь гитлеровцев. Через неделю, в районе деревни Журавка Смирнов с подчинёнными ему солдатами столкнулись с группой противника из 16 человек. Было уничтожено 9 и взято в плен пять немцев. За особое личное мужество Смирнов удостоен Ордена Славы III степени».
«17 января 1945-го года, батарея Смирнова попала в засаду в районе деревни Посташевице. Смирнов лично уничтожил троих и взял в плен двоих солдат противника. Во время форсирования реки Одер, Смирнов вплавь переправил на себе миномёт. Закрепившись на левом берегу, он уничтожил две пулемётные точки и до 20 солдат противника. Награждён Орденом Славы II степени».
Дойти до Берлина Алексею Макаровичу не судилось. В одном из боёв уже на территории Германии он получил ранение и сильнейшую контузию, о чём в дальнейшем мы ещё с прискорбием вспомним. Так что медаль «За боевые заслуги» была вручена сержанту в госпитале. Вместе с документами о комиссовании и присвоении лейтенантского звания. Вернулся в театр музыкальной комедии. И здесь начались его жизненные невзгоды. Жил с мамой в коммунальной квартире. Материально жутко бедствовал. Вдобавок мать, властная, какпризная и сильная женщина после смерти на войне младшего сына Аркадия, начала страдать тяжёлой формой психического расстройства. Приступы у неё случались спорадически. Алексей Макарович в маме, тем не менее, души не чаял и мужественно переносил её болезненные выходки, придирки. Из-за этого даже вынужден был покинуть театр. Хотя однажды признался другу артисту Владимиру Пашкову, что причина-то куда существеннее. Дело в том, что обладая от природы чудным и редким голосом – грудным басом – Смирнов совершенно не имел слуха. Такое редко, но бывает. В одном из фильмов его, артиста музыкальной комедии, вынуждено дублировал Эдуард Хиль.
Тот же Пашков вспоминал: «Лёша работал много и хорошо. Отлично сыграл Петра I в спектакле «Табачный капитан». Не поленился, сходил к знаменитому актеру Николаю Симонову и тот здорово натаскал моего друга. С этим царём он халтурил направо и налево, зарабатывая деньги на сиделку для мамы. Мы с Лёшей со временем ушли из театра в Ансамбль оперетты Михаила Ксендзовского и гастролировали по девять месяцев в году. А маме его требовался усиленный уход. Тяжёлого и деспотического характера была женщина, даже безотносительно её болезни. Скажем, принуждала своего сына, уезжающего на гастроли, оставлять все свои вещи, вплоть до часов дома. Чтобы женщины лёгкого поведения к нему, «красавцу», не приставали. И Лёша ехал в одном спортивном костюме. Чтобы выйти куда-нибудь в люди, он вынужден был выпрашивать одежду у нашей костюмерши. Девушка Смирнову симпатизировала и выдавала реквизит. Впрочем, друг мой на гастролях особо не развлекался. Никогда не ходил в рестораны. Питался в дешёвых столовках. А все деньги до копеечки посылал матери».
Алексей Макарович никогда не был женат. Притом, что пользовался фантастическим успехом у женщин. Поговаривали, что причиной холостяцкой его жизни были те самые ранение и контузия, после которых Смирнов не мог иметь детей. Он и любимой девушке Лиде Масловой, которая ждала его всю войну, якобы сознательно и грубо отказал в дальнейших отношениях. Даже если согласиться с такой версией, то вряд ли она была определяющей. Как это и случается в жизни, всё обстояло гораздо сложнее. Артист, во-первых, не представлял себе, как он приведёт в дом, к матери другую женщину. Признавался: «Я же вынужден буду жить среди двух врагов». А, во-вторых, Смирнов не умел элементарно выстраивать своих отношений с представительницами слабого пола. Это была врождённая неуклюжесть ровно в той же степени, как и со слухом. Каждый раз, когда знакомился с очередной прелестной особой, ему казалось, что, наконец-то, встретил свою судьбу. Дескать, вот та, единственная и неповторимая, которая сделает его жизнь по-настоящему счастливой. Будучи глубоко порядочным человеком, он и в других видел только хорошее. И тут же предлагал руку и сердце. В реальности же этими женщинами чаще всего двигали корыстные побуждения. Ещё бы: известный артист, одет с иголочки, квартира в Ленинграде, прописка. Уже потом выяснялось, что роскошный костюм - из театральной костюмерной, а квартира - две крохотные коммунальные комнатки на первом этаже старинного дома по улице имени народовольца Лаврова. Да ещё и жить надо со строгой и властной свекровью, которая держала сына даже не в ежовых, а в стальных рукавицах. Вот так и случалось: многие дамы, с которыми Смирнов знакомился на гастролях, приезжали в Ленинград, но, не получив того, на что рассчитывали, возвращались восвояси.
Отношения с матерью для Смирнова были крестом тяжким, в определённом смысле даже унизительным. Старушка буквально терроризировала сына, не понимая совершенно того, что напрочь лишает его многих радостей жизни и любой семейной перспективы. И не смотря на это, Алексей Макарович терпеливо, стоически ухаживал за мамой, как за маленьким ребёнком. Буквально. Менял её пелёнки, убирал, готовил, бегал в магазины. Даже пел ей колыбельные перед сном. Словом, удовлетворял все её капризы. На этой почве артист очень близко сошёлся с Леонидом Быковым, у которого жена тоже страдала тяжелейшим психическим расстройством. Леонид Фёдорович взял Смирнова в свой первый фильм «Зайчик» на эпизодическую роль шумовика в театре. А через пару лет они вдвоём сыграли советских разведчиков в одноимённом фильме И.Самборского и А.Швачко «Разведчики». Главным рекламным проспектом той картины стали рядовые бойцы Быков и Смирнов. С тех пор друзья не разлучались до самой смерти.
По-настоящему популярным в Советском Союзе Алексей Смирнов стал лишь после роли пьяницы и тунеядца Феди, о которой уже говорено. Не смотря даже на то, что у него за плечами к тому времени было уже двадцать пять киноработ. И даже очень удачная – гангстер Билл Дрисколл из «Деловых людей» Л.Гайдая. Однако то была популярность, как бы это поделикатнее выразиться, не то чтобы дешёвая – никто в стране лучше его того же Федю не сыграл бы,- но какая-то легковесная, не первосортная, что ли. Так, во всяком случае, казалось самому артисту. Как и все комики на свете, он в душе полагал себя трагиком. И вот это обстоятельство вызывало едва ли не самую большую творческую неудовлетворённость Смирнова. Чрезвычайно скромный и застенчивый человек, он искренне, но втуне полагал, что эти его врождённые качества, да плюс ещё нелепая комическая внешность не дают развернуться его артистическому таланту и создавать образы по Шекспиру, Достоевскому, Островском, Чехову. Это по первости, кому-то из нас может показаться блажью. Но вы вспомните великого Бориса Андреева, который практически лишился рассудка лишь из-за того, что ему так и не удалось сыграть Короля Лира.
А стыдливо-робким Смирнов был на удивление. Пашков вспоминал, что долгое время никто ни в театре, ни в дальнейшем в труппе Ансамбля оперетты даже не подозревали о значительных фронтовых заслугах его друга. Открылись они случайно. Произошло это в 1954-м году в секретном городе Капустин Яр. Там находился громадный военный полигон, где испытывались ракеты. Естественно, охрана стояла на каждом шагу. Но Алексею очень хотелось побродить по окрестностям, поискать редкий экземпляр для своей коллекции. (Всю жизнь Смирнов собирал разных рептилий, букашек, паучков и других насекомых. Одних спиртовал, других засушивал по известной только ему методике. А ещё умело вырезал всякие поделки из корней и веток – М.З.). «Ходили мы с ним, ходили, пока не перелезли через колючую проволоку. Откуда ни возьмись, возникли бойцы с автоматами. И повели нас под белы ручки вдоль речки Капустинки. Смотрим, сидят какие-то люди в трусах. Загорают, уху варят. И вдруг мой Лёша бодрым строевым шагом направился к одному из них: «Товарищ Маршал Советского Союза, разрешите доложить: взводный 169-го Краснознаменного минометного полка гвардии лейтенант Алексей Смирнов, служивший под вашим началом на 1-м Украинском фронте!». Присмотрелся я – ба! Да это же сам Жуков! До этого я его видел только в газетах, в кинохронике - в кителе, при орденах и медалях. А тут - невысокий пожилой мужчина в полосатых трусах, с животиком. «Что вы здесь делаете?»- спросил Лешу. «Выступаем, Георгий Константинович, в местном Доме офицеров» - «Хорошо, вечером приду, посмотрю». И пришёл. И рассказал нашему театральному руководству о том, какой герой служит в коллективе. А потом ещё и устроил банкет для всех артистов – с икрой, с несколькими сортами колбасы, с овощами и фруктами. Правда, сам за столом не присутствовал. Вот тут мы у Лёши и стали выпытывать про его боевые заслуги. Прямо клещами из него тянули сведения. Стеснялся, отнекивался. Я даже не знаю почему, но он никогда не рассказывал о своих военных приключениях. В это даже трудно поверить, однако он не ходил на встречи боевых побратимов. И вообще, если бы кто другой имел такие фронтовые заслуги, то по меньшей мере улучшил бы свои жилищные условия. Ведь стоило ему только предъявить в Ленгорсовет документы о своих заслугах и о маминой болезни – никуда бы начальство не делось, дало новую квартиру. Не пришёл, не потребовал».
Убедившись окончательно, что жену ему никогда не найти, Алексей Смирнов решил усыновить ребёнка. А надо сказать, что дети, как и животные, очень его любили. Артист Виктор Косых (в фильме «Добро пожаловать, или Посторонним вход запрещён» исполнил главную роль пионера Кости Иночкина) как-то рассказывал, что ребята во время сьёмок днями напролёт висели на дяде Лёше (по фильму - завхоз пионерлагеря). И для всех он находил доброе слово, хоть маленький, но гостинец. Это святая правда насчёт детской любви. Актёр часто посещал дом-интернат для детей-инвалидов. Приносил туда собственноручно изготовленные деревянные игрушки, от которых малыши были в восторге, конфеты, пряники, ситро. Там он обратил внимание на Ваню - замкнутого, тихого мальчика с врождённым пороком сердца. Алексей Макарович предпринял энергичные усилия, чтобы усыновить ребёнка, но ему это не удалось. Органы опеки, прознав, что на руках артиста - психически больная мать, категорически выступили против.
Смирнова та досадная неудача вышибла из седла капитально. Он и раньше, случалось, грешил относительно «зелёного змия», но тогда впервые в жизни ушёл в длительный запой. И как раз в это время – так Высшим Силам было угодно – спасительный круг старшему товарищу кинул Леонид Быков, пригласив его в свой великий фильм «В бой идут одни «старики». И это притом, что чиновники от кино резко выступали против того, чтобы на роль авиамеханика Макарыча утверждался ленинградский актёр Алексей Смирнова. «Не бывать этому никогда! У него же тупое лицо!» Быков парировал: «Позвольте, но этот человек, как вы утверждаете с «тупым лицом» - фронтовик, кавалер ордена Красной звезды и двух орденов Славы!» - «Это ещё ни о чём не говорит» - «Это говорит лишь о том, что без Смирнова я фильм ставить не буду!»
Вот после этой картины к Алексею Макаровичу пришла настоящая слава. С учётом двух предыдущих фронтовых мы можем полагать, что, наконец-то, артист Смирнов стал полным кавалером Славы. Конечно, и без него состоялась бы столь замечательная картина. Кто бы что ни говорил, но в искусстве, как и в жизни, незаменимых людей не бывает. И всё-таки мы должны благодарить Бога за то, что два великих актёра сошлись в двух фильмах о Великой Отечественной войне. Причём, «В бой идут одни «старики» - безусловно, лучшее, что снято о той войне. Есть в фильме какая-то созидательная энергетика, идущая от трагикомических отношений комэски Титаренко и его механика Макарыча. Кроме всего прочего, они ещё удивительно точно олицетворяют собой бессмертное фронтовое братство русского и украинца, которое не может, не должно быть предано забвению, несмотря ни на какие катаклизмы нынешнего шизанутого бытия.
В последние годы жизни здоровье Смирнова значительно ухудшилось. Так аукалась его бесшабашная фронтовая удаль. Да одна переправа на плечах с миномётом вплавь через январский Одер чего стоит. А ведь боевых приключений Смирнова на той войне с лихвой на взвод хватит. Кроме того во всех своих 85-ти фильмах артист ни разу не прибег к помощи дублёра. Полагал это ниже своего профессионального достоинства. Ну, и, само собой разумеется, что частые обращения к алкоголю здоровья фронтовика тоже не укрепляли. Дошло до того, что из-за своих болячек Смирнов даже не смог сняться в картине Леонида Быкова «Аты-баты, шли солдаты», куда тот его настойчиво приглашал. Последней крупной работой Алексея Макаровича оказалась комедия чехословацкого режиссёра Олдриха Липского «Соло для слона с оркестром». Там он сыграл роль клоуна по фамилии… Смирнов. Затем снялся ещё в трёх картинах. Однако его появление в них ограничилось короткими эпизодами. В фильме «Ваша профессия» его фамилия даже не указана в титрах. Окончательно сломила волю к жизни Смирнова настоятельная необходимость отдать мать в дом для престарелых. Из-за прогрессирующей болезни она перестал его узнавать. Медсестра Алла Кононова рассказывала, что Алексей Макарович тогда ушёл в запой страшный. Он даже выпил всё содержимое из банок, в которых находились заспиртованные скорпионы, змеи и другие пресмыкающиеся.
Актёр был госпитализирован в Мариинскую больницу. Доктор Анна Крапивина диагностировала у него ишемическую болезнь сердца, атеросклероз, недостаток кровообращения, жидкость в лёгких, выраженную одышку и отёк ног. За две недели пребывания Смирнова в больнице его никто не навестил. Зато он пользовался большой популярностью у персонала. Ему всячески пытались угодить, в том числе бегая по его просьбе за алкоголем. 7 мая 1979 года, в день выписки, Алексей Макарович Смирнов вообще купил ящик коньяку. И тогда же совершенно случайно узнал о трагической гибели Леонида Быкова, которая произошла ещё 12 апреля. Говорят, что он молча вернулся уже одетый в свою палату, выпил бутылку коньяку, лёг на кровать и умер.
Мать его пережила на два года. Её захоронили в могилу сына. (Южное кладбище Санкт-Петербурга. 3-й Рябиновый участок, 21-й ряд, 9-я могила). Не могу гарантировать точности дальнейших сведений. Однако говорят, что Ваня из дома-интерната, став совершеннолетним, устроился вахтёром на машинный завод. Жил одиноко. 7 мая 1992 года – ровно через 13 лет после смерти Алексея Смирнова – он ввёл себе в вену большую дозу усыпляющего вещества. Оставил пакет. В нём была деревянная игрушка, подаренная когда-то Алексеем Смирновым, несколько фотографий, того, кого он считал своим отцом и записка: «Папа, прости, что я не пришёл на твои похороны. Узнал об этом слишком поздно». Похоронили Ивана Алексеевича под фамилией Смирнов. При получении паспорта Ваня взял фамилию и отчество дяди Лёши.
*
«Звёздного гонора у него не было. Наоборот, в пивнушке на ВДНХ он старался сесть в углу и быть как можно незаметнее. К стойке за пивом ходил я, потому что народ буквально не давал ему прохода. Каждый стремился выразить ему своё почтение-восхищение, а Алексей Макарович дико смущался. Он был в высшей степени интеллигентным человеком, очень начитанным, очень тонким. Казалось бы, я по сравнению с ним был пацаном в большом кино, но он ни разу не дал мне повода усомниться, что на съёмочной площадке главным является режиссёр». Игорь Вознесенский, режиссёр.
«Алексей был очень светлым и добрым человеком, никому не мог отказать в любой просьбе. Умел удивительно располагать к себе. А ещё был трогательным и каким-то незащищённым. Да, он был одиноким, но на эту тему старался не распространяться». Наталья Крачковская.
«Однажды на съёмках «Айболита-66» он поразил меня своим уникальным знанием японской поэзии. Мы сидели ночью на берегу моря у костерка, и Лёша читал и читал стихи. В такие минуты он был открыт как никогда». Илья Рутберг, актёр.
«Приуменьшать его вклад очень самонадеянно и глупо, это всё равно что с презрением относиться к реке, уважая только океан. Это довольно чистая река. Он типичный пример Лицедея. Место, которое он занял, было вакантно до него и остаётся таковым поныне. Наверное, закономерно, что он так рано умер, не выдержав этой жизни, этого одиночества, этой неприкаянности. Он ничего не видел, кроме кино, кроме съёмочной площадки, сырой простыни и гостиницы». Ролан Быков, режиссёр.
«Он был великой скромности человек. Он о своих подвигах никогда не рассказывал. Но награды, ордена Славы говорят сами за себя. И медаль «За отвагу». Он недюжинного мужества был человек: не ныл, не плакался, он улыбался, он смеялся, он нас смешил. Великой щедрости дар». Елена Санаева, актриса.
«Прежде всего, в Алексее Макаровиче удивлял разрыв «между формой и содержанием». Внешне казалось, что это такой увалень, невежда, мужлан, который прочёл всего две книжки, да и в кино его взяли будто бы из-за фактуры. Но все это - маска, за которой скрывался умный, ранимый, начитанный человек, который действительно много знал и много чем интересовался. Он никогда этим не хвастал, никого и ничего не цитировал. Был, так сказать, весь в себе». Яков Костюковский, драматург.
И последнее. По-настоящему смешных актёров в советском, российском кино чрезвычайно мало. Именно таких, как Сергей Филиппов, Юрий Никулин, Валерий Крамаров. Чтобы обликом своим, самой своей сутью излучали бы смешное. Алексей Смирнов был именно таким актёром. Неповторимым, уникальным.
Михаил Захарчук.

Когда страна приказывала быть Героем
Звание Героя Советского Союза установлено Постановлением ЦИК СССР от 16 апреля 1934 года. Дополнительный знак отличия для Героя - медаль «Золотая Звезда» - Президиум Верховного Совета СССР учредил 1 августа 1939 года. Первыми Героями Советского Союза стали полярные лётчики Анатолий Ляпидевский (медаль № 1), Сигизмунд Леваневский, Василий Молоков, Николай Каманин, Маврикий Слепнёв, Михаил Водопьянов, Иван Доронин за спасение терпящих бедствие пассажиров и членов экипажа парохода «Челюскин».
К началу войны высокое звание получили 626 человек. Подавляющее число Героев Советского Союза появилось в период Великой Отечественной войны - 11 тысяч 657 человек (из них 3051 посмертно), в том числе дважды 107 (из них 7 посмертно). Это были представители разных народов многонационального Советского Союза: русские — 8160; украинцы — 2069; белорусы — 309; татары — 161; евреи — 131; азербайджанцы — 97; казахи — 96; грузины — 90; армяне — 145;[3] узбеки — 69; мордвины — 61; дагестанцы — 57; чуваши — 44; башкиры — 39; осетины — 37; марийцы — 18, туркмены — 18; литовцы — 15; таджики — 14; латыши — 13; киргизы — 12; удмурты — 10; карелы — 9; эстонцы — 8; турки-месхетинцы — 8; калмыки — 8; буряты — 8; кабардинцы — 7; чеченцы — 7; кумыки — 6; адыгейцы — 6; крымские татары — 6; абхазцы — 5; якуты — 3; молдаване — 2; тувинцы — 1.
Всего за время существования СССР звания Героя Советского Союза были удостоены 12 776 человек (без учёта 72 лишённых звания за порочащие поступки и 13 отменённых Указов как необоснованных), в том числе дважды — 154 (9 посмертно), трижды — 3 и четырежды — 2. В общем числе Героев Советского Союза 95 женщин. Среди Героев Советского Союза 44 человека — граждане зарубежных государств.
За исключением последнего абзаца, все вышеперечисленные сведения я твёрдо помню со школьной скамьи. Нас учителя так воспитывали, что звание Герой Советского Союза было для меня, к примеру, чем-то запредельным и в понимании и восхищении им. Звание Героя Социалистического Труда тоже, конечно внушало, почтение. Но всё же не такое. Хотя и было мне уже известно, что «медаль за бой, медаль за труд из одного металла льют». Возможно, и потому, что в нашем селе Дорошовке, что на Виннитчине, жил Герой Соцтруда – комбайнёр Иван Гнидюк. Со временем его фамилия даже как-то нивелировалась и люди просто говорил: Иван Герой. С его братом, тоже комбайнёром Феодосием, мы были соседями. И я даже знал, что младший тоже хотел стать Героем, но пришлось ему довольствоваться в итоге только орденом Ленина. А ещё в нашем Ямпольском районе трудилась свекловодом Герой Социалистического Труда Екатерина Захарчук. Этим обстоятельством я уже откровенно городился и даже привирал пацанам, что нахожусь с героиней в дальней родственной связи. Хотя, если копнуть, то, возможно, так оно и было.
В те далёкие годы моего детства Герои Советского Союза появлялись в стране не часто. Но ежели всё же появлялись, то это всякий раз случалось событием из ряда вон выходящим. Скажем, полёт Юрия Алексеевича Гагарина. Или старты других космонавтов: Германа Титова, Андрияна Николаева, Павла Поповича, Валентины Терешковой, Валерия Быковского радостно и празднично прибавляли стране героев. И нашу великую радость по такому поводу возбуждали. Вот ей-богу, каждый космический полёт тогда становился общедержавным праздником. Помню и другие свои детские изумления, связанные с этим высоким званием. Так в начале 1960 года военнослужащие Советской Армии Зиганшин, Поплавский, Федотов и Крючковский 49 дней провели в открытом океане на утлой барже. Сначала они съели ремень, порезав его мелко в лапшу. Затем сварили ремешок от рации. Потом варили в океанской воде кирзовые сапоги. Люди теряли в весе по 800 грамм каждый день. Зиганшин, весивший 70 килограмм, похудел до 40. В этих запредельно экстремальных условия советские солдаты смогли не только выжить, но и сохранить человеческое достоинство. Чему потом сильно американцы, спасшие наших солдат, восхищались. Они, наверное, думали, что в подобных ситуациях люди должны были для собственного спасения есть друг друга, что ли? Наши газеты и радио каждодневно называли ребят героями, но высокого звания им так и не присвоили. Было не понятно: почему? И никто этого мне тогда не объяснил. Зато через четыре года вдруг Героем Советского Союза стал президент Египта Гамаль Абдель Насер. Сразу же появился анекдот-частушка: «Живёт в песках и жрёт от пуза/ Полуфашист, полуэсер/ Герой Советского Союза,/ Гамаль Абдель на-всех-Насер».
Много позже я услышу песню Володи Высоцкого, чьим добрым отношением одарит щедрая жизнь: «Потеряю истинную веру -/ Больно мне за наш СССР:/ Отберите орден у Насера -/ Не подходит к ордену Насер!/ Можно даже крыть с трибуны матом,/ Раздавать подарки вкривь и вкось,/ Называть Насера нашим братом,/ Но давать Героя - это брось!/ Почему нет золота в стране?/ Раздарили, гады, раздарили./ Лучше бы давали на войне,/ А Насеры после б нас простили!»
То есть понятно отсюда, что при всех сложнейших извивах общественной жизни великой державы СССР её главная награда всегда сохраняла в народе тот высокий статус, неподдельное уважение, которые и был в ней заложены отцами-основателями в 1934 году. Звание Героя Советского Союза действительно являлось высшей степенью отличия и присваивалось за личные или коллективные заслуги перед Советским государством и обществом, связанные с совершением действительно геройского подвига. То был бренд уникальный, принадлежащий исключительно Советскому Союзу. Присваивалось геройское звание только Президиумом Верховного Совета СССР. Подчёркиваю это потому, что в годы Великой Отечественной войны Верховный орган страны делегировал свои полномочия по многим наградам командирам на места. Да, при этом, к великому сожалению, в те времена случалось и такое, что геройские звания приходили в части и соединения по разнарядке свыше безотносительно к реальной боевой обстановке. С этим я столкнулся, когда писал повесть об отце Муслима Магомаева. Старший сержант Магомед Магомаев был посмертно представлен к званию Героя Советского Союза (об этом мне рассказал командир его полка полковник Похлебаев), но награждение не состоялось потому что на всю 301-ю стрелковую дивизию не было «спущено» ни одной Звезды Героя. Зато в другом случае подобное централизованное планирование геройства видится сейчас более, чем оправданным. Известно, что за форсирование Днепра в районе Смоленска и ниже, и в дальнейшем равных Днепру рек по трудности преодоления командиров частей и соединений, чьи подчинённые брали водные преграды, автоматически представляли к званию Героя Советского Союза. Конкретно за форсирование Днепра 2438 воинам было присвоено звание Героя Советского Союза, что больше, чем суммарное число награждённых за всю предыдущую историю награды. Такое массовое, беспрецедентное награждение случилось единственный раз за всю историю войны.
Случались в ту войну и другие досадные недоразумения. Известный военный писатель Владимир Карпов рассказывал автору этих строк: «Со своими боевыми товарищами я регулярно доставлял «языков». У нас, как и в других родах войск, существовали свои неписаные законы и даже нормы, по которым отличившихся представляли к тем или иным наградам. Летчиков, например, за 20 – 25 сбитых самолетов полагалось представлять к званию Героя Советского Союза. А разведчиков - за двадцать «языков». У меня был случай особый, поскольку я - выходец из штрафников. Поэтому командир полка, желая, чтобы высшее почетное звание мне все же присвоили и чтобы никаких сомнений в инстанциях не возникало, представил наградной материал, когда на моем счету было участие в захвате 45 «языков». Причем обо всем этом сам я не знал, как не ведал и хода командирских мыслей. Однажды он вызвал меня в штаб. Был необычно хмур. Молча протянул мне наградной лист, поперек которого красным карандашом было размашисто начертано: «Вы думаете, кого представляете?!»
- Ничего, Володя, не огорчайся, - сказал, и желваки забегали на его исхудавшем лице. - Правда, брат, всегда восторжествует. Есть она на земле, есть...
Опуская бесчисленные подробности той эпопеи с геройством, замечу, что благодаря Кортунову и еще члену военного совета 39-й армии генерал-майору Василию Романовичу Бойко я все же получил высокое звание».
Если вернуться к той статистики, с которой я начал свою личную оду героям, то придётся всё же признать: не смотря на жесточайший отбор кандидатов в Герои, проникали туда и люди, недостойные столь высокого звания. Взять того же Хрущёва. Он не только сдуру подарил высшую награду страны Насеру, но и трижды подряд «присваивал» себе любимому звание Героя Соцтруда, а под занавес карьеры стал ещё и Героем Советского Союза! Леонид Ильич Брежнев вообще был четырежды Героем СССР! Столько Звёзд имел ещё только один человек – великий маршал Георгий Жуков. Однако даже и при таком наградном «волюнтаризмае», в безусловном и подавляющем большинстве своём, Герои Советского Союза являли собой образцы не только исключительного мужества и самоотверженности, но и высочайшей человеческой нравственности. Что же касается «отсева», «брака», то среди Героев он был ничтожным – 0,6 процента. Таки образом мы имеем полное основание утверждать: социалистическое общество при всех своих теперь нами осмысленных недостатках сумело, тем не менее, вырастить из своей среды уникальную, нигде более в мире не имеющую аналога, героическую элиту, для которой в принципе не существовало невыполнимых задач. Это, к слову, и почти не изученный феномен, который ждёт ещё своих исследователей.
…Так получилось, что до курсантских погон мне не доводилось «вживую» встречаться хотя бы с одним Героем Советского Союза. Видел их только в кино, по телевизору и в недосягаемых президиумах. Говорю же – редким было то звание. А во Львовском политучилище нам читал танковое дело полковник Иван Ревков. 7 мая 1944 года при штурме Сапун-горы экипаж танка, в то время командира взвода гвардии лейтенанта Ревкова, заряжающего гвардии старшего сержанта Ханова, радиста Минина и механика-водителя гвардии старшего сержанта Водолазкина пошёл в атаку. После того как два танка взвода были подбиты, машина Ревкова сражалась в одиночку. Экипаж сутки вёл бой, отражая атаки немецких автоматчиков и танков. Механик-водитель Водолзакин был ранен, но не ушел из боя. К концу дня перед позициями четырёх танкистов остались подбитыми 3 танка, 4 пушки, 6 огневых точек, 6 станковых пулемётов и 145 убитых солдат и офицеров противника. Через два дня экипаж Ревкова уничтожил ещё 4 немецких танка, 6 пушек, шестиствольный миномёт, 12 огневых точек, 18 станковых пулемётов, разбил 3 дота и 5 дзотов, 4 автомашины и 15 повозок с грузом, уничтожил 180 солдат и офицеров противника. Указом Президиума Верховного Совета СССР от 24 марта 1945 года гвардии лейтенанту Ревкову Ивану Ивановичу было присвоено звание Героя Советского Союза с вручением ордена Ленина и медали «Золотая Звезда». Такого же звания удостоился и механик-водитель танка гвардии старший сержант Водолазкин. Заряжающего старшего сержанта Ханова наградили орденом Ленина, а радиста Минина - орденом Красного Знамени.
Трудно найти человека более далёкого от техники, чем автор сих строк. Но два года я учил танковое дело с таким рвением, как будто собирался по выпуску командовать бронированной машиной. В итоге экзамен по матчасти танка и его вождение сдал на «отлично». И был не одинок в своём прилежании. Все мои однокашники (и я с ними!) до сих пор гордимся тем, что танковому делу нас обучал Герой Советского Союза полковник Ревков. Не всякому курсанту выпадала такая честь. Кстати, если вы, читатель, найдёте в Википедии статью о Герое Ревкове, то прочитаете там и мои благодарные воспоминания об Иване Ивановиче.
Дальнейшая многолетняя работа в «Красной звезде» позволила мне печатно восхититься многими советскими национальными Героями. С некоторым даже подружиться. Чем, признаться, до сих пор откровенно горжусь. И высшая степень возможной наивности полагать, что все они оказались случайно на моем пути, но не оказали на меня никакого влияния. Писал я о Героях Советского Союза Е.Антонове, Р.Аушеве, С.Ахромееве, Г.Байдукове, П.Батицком, А.Белобородове, Г.Береговом, В.Варенникове, Е.Высоцком, П.Грачёве, А.Гречко, В.Гризодубовой, Б.Громове, В.Джанибекове, Г.Жукове, К.Заслонове, Р.Ибаррури, М.Калашникове, В.Карпове, И.Кожедубе, А.Колдунове, Д.Лелюшенко, А.Матросове, А.Снесареве, Г.Титове, Д.Устинове, А.Фёдорове, В.Чкалове. Двух Героев-афганцев (из 85-ти) подполковника Николая Ковалёва (посмертно) и сержанта Игоря Чмурова именно я впервые представил советским читателям. Тогда это высокое звание присваивалось бойцам «за речкой», то есть в Афганистане, исключительно закрытыми указами Президиума Верховного Совета СССР. Поэтому чтобы обнародовать геройский подвиг солдата или офицера требовалось специальное разрешение начальника Генерального Штаба ВС СССР. Не всегда, и не всем оно выдавалось.
Всякий раз, когда я знакомился с людьми, совершившими геройские подвиги, или же только с их биографиями, мне всегда хотелось отыскать в их характерах, поведении или даже во внешности какие-то особые черты, те самые исключительности, которые с детства благоговейно виделись мне во всех героях. Но, как правило, я убеждался: ничего такого особенного, что бы отличало их от нас, простых смертных, в них-то и нет. Никакой экзальтированности, романтической приподнятости, уникальности. Ни один человек со Звездой Героя ни разу при мне даже ею не похвастался. Может быть, и в самом деле, как поётся в той песне: «Когда страна быть прикажет героем, у нас героем становится любой»? Да нет, конечно, это поэтическое преувеличение. Однако, согласись, читатель, весьма знаменательное преувеличение.
Летом 1984 года в той же «Звёздочке» был опубликован мой большой материал «Село Геройское», которым тоже есть некоторое основание гордиться. Всё дело в том, что ещё в годы Великой Отечественной войны этот населённый пункт носил другое название – Прогнои, в обиходе - Гнойное. А потом его выходцы: Висовин Константин Гаврилович, Дубинда Павел Христофорович, Оводовский Григорий Яковлевич, Танский Николай Георгиевич стали Героями Советского Союза. Дубинда - вдобавок ещё и Полным Кавалером ордена Славы. Уже в мирные годы к ним присоединились односельчане, два Героя Социалистического Труда – гарпунёр китобойной флотилии «Слава» Николай Николаевич Гниляк и капитан-директор рыболовецкого траулера «Крылов», что на Балтике - Василий Васильевич Михасько. В их честь и были переименованы Прогнои в Геройское.
…Последним советским человеком, которому была вручена медаль «Золотая Звезда» Героя Советского Союза стал водолазный специалист капитан 3 ранга Леонид Михайлович Солодков. Он участвовал в сложном эксперименте, имитирующем длительную работу на глубине 500 метров под водой. На торжествах при вручении награды случился досадный казус, как нельзя лучше характеризующий то дурное время, что выпало на нашу общую долю. Взяв из рук маршала авиации Е.Шапошникова коробочку с Золотой Звездой, офицер промямлил: «Спасибо». А все избранные военнослужащие до него в продолжении 57 лет гордо произносили: «Служу Советскому Союзу!» Мне могут возразить, что к тому времени (16 января 1992 года) СССР уже 22 дня как не существовало юридически. Ну так и нечего было издеваться над высшей наградой великой страны. А 20 марта 1992 в России было учреждено звание «Герой Российской Федерации». При этом за Героями Советского Союза остались те же права, что и у Героев России. Примечательно, что четверо Героев Советского Союза получили также звания Героев России: космонавты Сергей Крикалёв и Валерий Поляков, учёный-полярник Артур Чилингаров и полковник Российской Армии Николай Майданов (посмертно).
Во всех бывших советских республиках, за исключением трёх прибалтийских, тоже учреждены геройские звания. Есть они также на Кубе, в Китае, Мозамбике и Непале. Во Вьетнаме звание Героя присваивают исключительно людям военным. Наверное, это справедливо. Как верно и то, что подробные награды целиком скопированы с Героя Советского Союза. Хорошее наследие от великой исчезнувшей страны.
Полковник в отставке Михаил Захарчук.

http://rosgeroika.ru/library/2014/april/cherez-millenium-4

http://rosgeroika.ru/geroi-nashego-vremeni/2014/march/nashemu-sajtu-god

Горечь от западной «сладости»
Долго, однако, мы запрягали с украинской проблематикой. А почитай, что четверть века носом на завалинке клевали. Меж тем всё это время на Украине велась постоянная и злобная антирусская пропаганда. Цинично, методично и оголтело. Мне далеко за примером ходить не надо. Вспоминаю покойного отца. Родился он в 1922-м – году образования СССР. В первые дни Великой Отечественной был мобилизован на фронт. Попал в окружение, но сбежал домой. Три года прожил при оккупации, «под румынами». В 1944 году его мобилизовали вторично. Под Ясами батько получил тяжелейшее ранение – два месяца практически не двигался и не разговаривал, но каким-то чудом всё же выжил. Потом ещё дважды был ранен и дважды контужен. Мы его так и похоронили с осколком крупповской стали размером в паспортную фотографию 3х4. Врачи предупреждали: начнем вынимать железку – возможен летальный исход. И умер отец просто от болезни. На его долю ещё выпал жуткий послевоенный голод 1947 года. В нашем селе тогда случилось три факта каннибализма: матери съели своих детей. Год отец просидел в тюрьме «от звонка до звонка» за банальное самогоноварение. Затем 33 года проработал учителем в Дорошовской восьмилетней школе Винницкой области. Из них 24 года настойчиво пробивался в партию. Туда его не пускал коллега-учитель. Бывший отцовский друг писал во все инстанции: таким сволочам, как Захарчук, не место в партии Ленина. Он был при оккупации, сидел в тюрьме и вообще - антисоветский элемент. Отец же рьяно стремился доказать, что он есть истинно советский человек. И, в конце концов, это ему удалось при поддержке первого секретаря Ямпольского райкома партии Героя Соцтруда Павла Лукьянчикова. (Люди постарше должны его помнить как инициатора всесоюзного почина по выращиванию 50 центнеров сахарной свеклы с каждого гектара). Так вот, когда отец заполучил-таки партбилет – заплакал. Второй раз в жизни я видел его слёзы. Первый раз - в 1958 году, когда сгорел наш дом, а мы с сестрой опять же чудом спаслись.
Выйдя на учительскую пенсию, отец ещё несколько лет проработал в колхозной строительной бригаде. А в конце 80-х стал трудиться только на собственном огороде. Всё лето потихоньку ковырялся на грядках, и всенепременно таскал за собой радиоприемник «Океан», слушая исключительно украинское радио. И через несколько лет стал националистом покруче тогдашнего одиозного депутата Хмары. Россия превратилась для отца в имперского монстра, советская власть - в рабовладельческую, а родная Коммунистическая партия, членом которой он истово стремился стать половину взрослой жизни, - в ненавистную иезуитскую организацию. «Всэ життя мэни знивэчылы (обезобразили), комунисты кляти!» Да что там говорить, если я, его родной сын, полковник советской, потом российской армии, стал почти олицетворением захватчика, который спит и видит, как бы прибрать к рукам бедную Украину, вновь превратив её «в колонию России». Говорил, не скрывая досады: «Бо як бы ты був справжним украинцэм, то давно вжэ пэрэйшов бы в нашу армию, як багато хлопцив тэ зробылы».
Учитель истории, к слову, не самый плохой учитель, отец, словно кем-то заколдованный, напрочь позабыл все её горькие уроки, особенно в части прошлого Украины. В наших спорах об этом и не утруждал себя никакими доказательствами. Чаще парировал мои аргументы простой, но неистовой верой в то, что «прысяга – папирець и слово пустэ», «воля Украины кращэ, чым нэволя», «а ты ниякый нэ патриот, бо нэ пышаешся тым, що украинэць!». На логичные вопросы, когда, где и кто его лично неволил – не отвечал. А когда я сказал ему однажды, что глупо гордиться национальностью, ибо, чем же в таком случае должен гордиться сын негра и чукотской девушки – тоже возможное творенье божье, - плюнул и вышёл из хаты. В другой раз я попробовал было доказать ему, что без поддержки России украинцы как этнос (а шире – все народы, прилегавшие по периметру к России) никогда бы не выжили в силу троглодитских устремлений стран их окружавших. Скажем, о такой нации, как грузинская мы бы уже давно забыли – её бы турки элементарно стёрли с лица земли, если они, походя, вырезали более миллиона армян. И потому конкретный Богдан Хмельницкий – Богом посланный гетман, спасший украинский этнос под могучим крылом России от физического истребления. А этого великого человека сейчас «паплюжать и ганьблять» («изничтожают и презирают» - мы с отцом общались исключительно по-украински) люди, недостойные ногтя на его мизинце.
«Ты их бильшэ, слухай: ти пыхати (высокомерные) кацапы, що захотять, тэ й напышуть в истории» - «Нет, отец, это как раз написал наш с тобой земляк, чистокровный хохол Николай Иванович Костомаров в «Русской истории в жизнеописаниях ее главнейших деятелей»: «Между тем поляки нашли себе союзников в крымцах. Ислам Гирея уже не было на свете: одна малороссиянка, взятая в его гарем, отравила его в отмщение за измену её отечеству. Новый хан Махмет-Гирей, ненавистник Москвы, заключил договор с поляками. Зимой в ожидании вспомогательных татарских сил, поляки опять ворвались в Подол и начали резать русских. Местечко Буша (наша Дорошовка – напротив через речушку Мурафу – М.З.) первое испытало их месть. В этом местечке, расположенном на высокой горе и хорошо укрепленном, столпилось до 12 000 жителей обоего пола. Никакие убеждения польских военачальников Чарнецкого и Лянскоронского не подействовали на них, и когда, наконец, поляки отвели воду из пруда и напали на слабое место, русские, видя, что ничего не сделают против них, сами зажгли свои дома и начали убивать друг друга. Женщины кидали в колодцы своих детей и сами бросались за ним. Жена убитого сотника Зивисного села на бочку пороха, сказавши: «Не хочу после милого мужа достаться игрушкой польским жолнерам», и взлетела на воздух. Семьдесят женщин укрылись с ружьями недалеко от местечка в пещере, закрытой густым терновником. Полковник Целарий обещал им жизнь и целость имущества, если они выйдут из пещеры; но женщины отвечали им выстрелами. Целарий велел отвести воду из источника в пещеру. Женщины все потонули; ни одна не сдалась. После разорения Буши, поляки отправились по другим местечкам и селам; везде русские обоего пола защищались до последней возможности; везде поляки вырезали их, не давая пощады ни старикам, ни младенцам. В местечке Демовке происходила ужаснейшая резня там погибло 14 000 русского народа. Коронный гетман писал королю: «Горько будет вашему величеству слышать о разорении нашего государства; но иными средствами не может смириться неукротимая холопская злоба, которая до сих пор только возрастает».
Дослушав цитату, отец, молча полистал томик Костомарова, убедился в моей правоте, и понуро побрёл на двор. Крыть ему, по обыкновению, было нечем, но, как говорится, принципами поступаться не желал даже в ситуации для себя патовой. Хотя должен же был понять: даже самые сумасбродные, малохольные и дикие «исследователи прошлого», которых на моей родине сейчас - пруд пруди, не найдут в многовековой истории украинцев и россиян даже приблизительно таких примеров, как описанный Костомаровым. Однако с Польшей у Украины ныне дружба – не разлей вода. А с Россией – перманентная война: по газу, по нефти, по флоту, по голодомору, по праздникам, по будням, по границе, по Гоголю, по майдану, по Крыму, Донбассу и далее, по языку… Да куда ни кинь – везде, как мосол из горшка торчащий, именно и принципиально только украинский клин в соседских отношениях с россиянами. Во всех бедах прошлых, нынешних и даже возможных для большинства моих земляков виновата исключительно злая Россия. Грешен, думаю сейчас, что батько мой так и на тот свет ушёл с горестной для себя мыслью: все беды Украины от России проистекают. И наши споры с ним ровным счётом ничего здесь не решали. Я наведывался на родной очаг от силы два-три раза в году. А местная пропаганда каждодневно и люто долбила его душу и голову одними и теми же визгливыми причитаниями: пьяная Россия мешает гордой и свободолюбивой Украине стать полноправным членом западного мира.
…Минувшим летом попал я в компанию земляков. Среди нас оказался и бывший член Винницкого обкома партии. Попросил слово для третьего тоста. Ну, думаю, наверняка, воин-интернационалист в прошлом, коли о славном таком тосте печется. Однако он поднял свой бокал за… «скоришэ прыеднання Украины до складу НАТО». Пришлось мне обескураженному деликатно заметить, что Украине никогда не стать плотью НАТО. Она навсегда останется У-крайней плотью. Все поняли мой «тонкий намёк на толстые обстоятельства». Что тут началось! Короче, пришлось нам свернуть застольное мероприятие. И я вдруг с ужасом для себя понял, что мои друзья, все как один выросшие при советской власти, воспитанные на нерушимой дружбе украинского и русского народов, все послужившие в советской Амии или Военно-Морском флоте,- все они уже готовы присоединиться «до складу НАТО». Вот какова она, сила тотального и непрерывного идеологического воздействия, против которого, положа руку на сердце, мы в России ровным счётом ничего не сделали за истекшие четверть века.
Мы печемся всем миром о национальной идее для россиян. И пока не находим её. А на Украине такая идея, уже, как минимум, два десятка лет довольно исправно работает (в полном отсутствии альтернативы). И заключается она во вселенском сутяжничестве, в откровенной вражде по всем мыслимым фронтам с «ненавистной Россией». Как бы и кем бы это ни отрицалось, однако сегодня на Украине высшая политическая доблесть подавляющей части так называемой элиты тамошнего общества, самое ярое проявление патриотизма (не говоря уже о национализме) заключаются, прежде всего, во всяческом задирании с великим северным соседом. Человек может быть очень посредственным специалистом, совершенно никудышным политиком, но если он на каждом углу костерит и несет по кочкам Россию - такой на Украине ныне не пропадет. И сегодня, сейчас, давайте называть вещи своими именами, а иначе нет смысла,- большая часть простого населения Украины непоколебимо убеждена: если бы не вмешательство России, то они бы все уже давно зажили в дружной и богатой европейской семье, получали по 2 - 3 тысячи евро зарплаты и по 1 тысяче евро пенсии. Нынче очень многие мои земляки (а я общаюсь с ними каждодневно) на голубом глазу полагают, что «весь народ вышёл на майдан против ненавистного ставленника Москвы Януковича». Американцы и европейцы, так усиленно лелеющие профашистский майдан – это «злостная выдумка и пропаганда Москвы». «На самом деле тех фашистов на майдане - от силы пару сотен. Ну на край - тысяча. Но вам ваше продажное телевидение кричит, что весь Киев под властью западенских фашистов» - «Может быть, вы и правы,- отвечаю,- но если в кастрюлю борща бросить ложку говна, то там будет уже только говно» - «И як тоби нэ соромно такэ говорыты про свий народ?» - «А вам, таким «щырым» патриотам Украины не стыдно стоять на майдане рядом с фашистским отребъем?» Впрочем, на эту тему с земляками бессмысленно дискутировать. У многих из них в глазау, как у того сказочного Кая, по ледяному осколку при взгляде на Россию.
…Вернусь опять к собственной семье, ибо в ней как в капле воды видна великая трагедия всего украинского народа за последнюю четверть века. Дом наш в Дорошовке стоял на высокой горе. Быстро стареющим родителям с каждым годом всё тяжелее было на неё взбираться. Особенно - в непогоду. Да и село наше стало тихо умирать. Тогда я дал сестре денег, она доложила своих и в 1998 году купила отцу с матерью большой кирпичный дом в селе Грузевица Хмельницкой области. С мужем прапорщиком Галя проживала в самом областном центре, в шести километрах от родителей. Радовался я как редко когда в жизни. Проблема, решения которой годами не просматривалось, вдруг образовалась столь замечательным образом. Беда, однако, свалилась на наши головы, откуда ждать её никто не мог. Сестра воспалилась шальной мыслью уехать на работу в Америку. «При моём медицинским образованием,- говорила с фанатичным блеском в глазах,- с моим умением делать массажи, я там за пару лет озолочусь!». Отец при этом помалкивал, а мама, словно предчувствуя горе, всхлипывая, предупреждала: «Галю, бийся Бога! Ты ж там на чужыни пропадэш. Та й що мы бэз тэбэ будэмо робыты?» Сестра о Боге уже не думала. И о родителя – тоже. Равно, как и не слушала моих увещеваний насчёт того, что за морем телушка – полушка, да рубль перевоз. Она заставила мужа заложить в банк великолепную трёхкомнатную квартиру за… 6,5 тысяч долларов! В те поры так ценилась в Хмельницком советская недвижимость. 5 тысяч уплатила, как потом оказалось, бандеровке-аферистке, которая обещала сестру транзитом отправить в США с устройством на работу в богатую семью. И – кинула Галю, как обыкновенная напёрсточница. Банк, естественно, отнял квартиру, которую прапорщику Гнаткову дала ещё советская армия.
Казалось бы, самое время было сестре окститься и остепениться – такое страшное знамение. Тем более, что и отец наш стал сильно недомогать. Но Галя уже, словно бесом, была одержима «цветущим и сияющим Западом». И как только отца не стало в начале осени 2001 года, она на следующий день после похорон нелегально отправилась в Италию на поиски счастья. Тогда миллионы украинцев ехали из нэзалэжной на заработки в Россию, другие миллионы – в Европу. Сестра уже Россию на дух не переносила. Ну да Бог ей судья. А мама наша осталась одна. Мы ей регулярно позванивали, да что толку с тех звонков. У мамы стало барахлить давление, о котором и не подозревала – болит голова и болит. И однажды её настиг смертельный удар. Которого бы никогда не случилось, если бы Галя находилась рядом. До отъезда в Италию она была старшей медсестрой в первой городской больнице. И уж, конечно бы, не позволила маме с давлением в 220 работать при жаре на огороде. Но сестра моя в это же самое время ухаживала за престарелой итальянской мотроной, выгребая из-под той нечистоты.
Звонит мне в день похорон: «Ти й шо, Мишка, выизжаты мэни?» - «Если приедешь завтра – увидишь свежий холмик. А через год он слегка усохнет. Вот и вся разница. Так что продолжай складировать свои евро». Сестра дала зарок восстановить квартиру в Хмельницком и ради этого не гнушалась ничем. Однажды трудилась на фабрике. Развелась с Гнатковым, вышла замуж за престарелого итальянца. И с ним развелась. Весьма прилично изучила итальянский. Но всё равно выше домработницы и сиделки не поднялась. Последнюю свою подопечную, почти девяностолетнюю онемевшую старуху несколько лет удерживала между жизнью и смертью. Этому умению Гали удивлялись сын пациентки и даже местные врачи. Она мне хвасталась, с каким немыслимым трудом «сохраняет свою работу». А я с грустью и, грешен, со злостью думал: «Ты бы за мамой так ухаживала, она бы до сих пор жила. Ведь её мама - наша бабушка Докуня - умерла в 96 лет».
Двухкомнатную квартиру Галя в итоге купила, отбыв двенадцатилетнее заключение. Вот цена этой квартиры, этого добровольного тюремного заточения и вообще всей этой западной «сладости». Потеря квартиры трёхкомнатной. Смерть матери. Развал семьи. Куча болячек. Плюс - сумрачное сознание, неминуемое, если годами сидишь в четырёх стенах с больным человеком. В один из таких кризисных моментов Галя отдала дикую, другого слова и не пытаюсь находить, команду младшему сыну. Тот поехал в Дорошовку и снял цинковое железо с нашей хаты, где мы родились и выросли. Когда я, спустя какое-то время, увидел развалины дома, который своими руками возводил – разрыдался: Господи, за что Ты так наказал мою сестру?! Сейчас мы не общаемся. Не могу слушать клинические проклятия сестры в адрес страны, где сам живу полвека…
Увы, но и моя ридна Нэнька Украина, видно, чем-то серьёзно погрешила перед Всевышним, коли Он наградил её Петлюрой, Банадерой, Кравчуком, Кучмой, Ющенко, Тимошенко, Януковичем, Тягнибоком, Кличко, Ярошем, Яценюком, Турчиновым, Музычко и прочими подлыми личностями. Однако в своей ненависти к России нынешние политические гопники вообще явили нечто запредельное по своей дикости. И это особенно видно на примере полуфашистского майдана. Ясное дело, что оголтелых, пещерных русофобов науськивают против России не только США, но и дряхлеющая Европа. Благодаря такому коварному тандему окончательный и полный разрыв между Украиной и Россией, практически, уже неизбежен. «Потому что, если бы Россия не вмешивалась,- пишет мне в Инете школьная подруга,- мы бы сами разобрались со всем» - «Вы уже четверть века не можете этого сделать, ибо не знаете, чего хотите. То годами орали за нэзалэжнисть, а потом дружно кинулись в объятия Евросоюза,- отвечаю.- И на вашем майдане не было, к сожалению, ни одного русского политика. Зато толпами бродили американцы, европейцы и даже клинический гастукоед. Вы уже давно не самостоятельная страна, а всего лишь удачно разработанный заокеанский проект против России. За него и цена уплачена: 5 миллиардов долларов. Ибо лишь круглые идиоты могу думать, что голодранцы-украинцы нужны сытой Европе. Ровно, как румынские цыгане нужны Парижу» - «Ты с потрохами продался москалям, поэтому и говоришь такое о своём народе» - «У тебя есть ещё один и последний аргумент - сказать мне: сам дурак».
Повторяю: обсуждать нынче с большинством украинцев создавшуюся ситуацию бессмысленно. Они качественно, злостно зомбированы. И дойдут до ума лишь тогда, когда их окончательно разденет и по миру пустит Европа. Но мы в России должны жёстко себя спросить: что противопоставили американскому проекту? И честно себе ответить: ничего. Ровным счётом. Положа руку на сердце, признаемся: соседями-братьями никто у нас всерьёз все постперестроечные годы не занимался. Мы отдали их, захмелевших от нэзалэжности, на откуп заморским коварным троглодитам и ещё благородно возмущаемся: почему хохлы такие несговорчивые, хитрые и вредные?
Ведь как нам в общих чертах представляется сложившаяся ситуация в российско-украинских отношениях? Да, России, конечно бы, хотелось иметь под рукой послушного младшего брата, или сестру, или соседа-партнера - как будет угодно - хотя бы в белорусском варианте. Ну, а нет, так нет. Наш грозный медведь, в крайнем случае, запросто обойдется без Украины. Что так и есть. Апелляция к известной статистке, доказывающей взаимную экономическую интеграцию, тот факт, что «нам друг без друга прожить нельзя», на самом деле - филькина грамота и давно уже не работает. Западняне украинские это первыми и продемонстрировали. В начале девяностых они паровозы дровами топили, но «клятым москалям» не кланялись. России, стало быть, и подавно плевать на Украину с высокой колокольни. Поэтому только её так называемые государственники (Зюганов, Затулин, Жириновский, раньше Лужков, ну, ещё сто, максимум тысячу человек на огромную 150-миллионную России) что-то там суетились насчёт Севастополя и Черноморского флота. Остальному российскому населению до очень тусклой лампочки была вся скопом хохлацкая проблематика. О чём красноречиво свидетельствуют отечественные бумажные и электронные СМИ. Они освещали эту проблематику весьма и весьма скудно, спорадически. В основном, на уровне межгосударственных протокольных мероприятий или когда младшие братья что-то там учудят: на гривне портрет древнерусского князя отпечатают, назовут улицу именем Джохара Дудаева, устроят какой-нибудь очередной шабаш с участием придурков из одиозной УНА-УНСО или с серьезным видом обоснуют, что Ной, Будда, к примеру, были чистопородными украинцами. (Надо сказать, недостатка в подобных чудачествах с украинской стороны не наблюдается). Ну и всё! Дальше и глубже политологическое и философское осмысление явно нездорового, хотя и животрепещущего «российско-украинского вопроса» не развивалось в продолжение вышеуказанного периода. У нашего истэблишмента были, как говорится, заботы и поважнее. А хохлы, что ж, перебесятся и успокоятся. Да и куда они денутся с дыркой в одном месте?
Ещё когда мы первый раз вляпались с поддержкой Януковича, было ясно: ставку на этого совершенно никакого политика нельзя делать ни в коем случае. Но у нас «другого сукиного сына не оказалось». Ну ладно стал он с грехом пополам президентом. Так надо было направить ему хотя бы толкового посла. Увы, у нас же кроме Зурабова никого не нашлось. Нет, была ещё худшая кандидатура – Сердюков. А потом ещё удивляемся: чего так не ладятся наши дела с Украиной? Да если бы я был послом, моя палатка стояла бы на майдане с первого дня его существования. И с моих рук ели бы пончики майданутые. Меня упрекнут: так мы же выделили «немного зелени» братьям. Да, но уже под полыхающий майдан. А где это бабло было раньше? Почему оно не работало против тех же 5 американских миллиардов? Вот то-то и оно…
…За годы «нэзалэжности» с украинской стороны в российскую печатано и изустно выплеснуто столько обид, претензий, привередливых и злобных негодований, упреков, амбициозных заявлений и даже откровенных угроз, что если бы всё это каким-то мистическим образом материализовать - от России на карте мира осталось бы мокрое место. Когда бы российские СМИ и политики позволили себе хотя бы сотую долю подобного украинского жлобства - война бы точно полыхала от Москвы до Крыма. И за то же время с берегов сивого Днепра - ни единого действия обнадёживающего, поступка доброго, жеста сердечного, такого, чтобы всем стало понятно: младший брат пусть не совсем остепенился, но хотя бы перестал капризничать и привередничать по поводу и без оного. Самое печальное, что обнадеживающих симптомов в этом смысле и не наблюдается. Баланс разнообразных политических сил на Украине давно уже поддерживается, к сожалению, не идеей экономического рывка, не заботой о народном благосостоянии и не поиском какого-то кардинального осевого движения, способного восстановить коллективный здравый смысл в украинском обществе. Наоборот, похоже, что это общество продолжает плясать под дудку четырёх-пяти процентов так называемых западенцев, которые оседлали духовную жизнь огромной нации и поливают экскрементами страну, неоднократно спасавшую эту нацию.
С тоской и душевной болью приходится констатировать, что на обозримом политическом украинском небосклоне и не видно пока тех самых конструктивных сил, которые могли бы повести страну по верному пути. «Партия регионов» во главе с лидером, получив места на верхней палубе государственного корабля, превратили его в свою кормушку. Про стан оранжевых и говорить не приходится. Там вообще клиника, оформленная в народном творчестве, как «оранжутаны майданутые». Что же касается коммунистов, то они никогда на Украине в особом почёте не состояли. После того, как их престарелый лидер ударился в альковые похождения, так и вовсе перестали силой быть. А мудрая новая общественная сила моей многострадальной Украине ох, как нужна! Такая сила, которая смогла бы спокойно и без надрыва показать народу украинскому и величие, и тяжесть очень трудной, но всё-таки славной его совместной истории с российским народом.
Да были в прошлом ошибки и трагедии, очень тяжкие, как тот же голодомор, к примеру. А до него ещё случились: революция, гражданская война, коллективизация. Однако пострадал от всех этих катаклизмов весь советский народ, а русские люди – более прочих – ими в ножки за то все остальные должны кланяться. Зато в годы Великой Отечественной войны русский и украинец шли плечом к плечу. И вместе добыли Великую Победу. Итоги которой не просто кощунственно пересматривать, а грешно на этом свете - перед всем миром, а на том – перед Богом. Потому что за неё заплачена космически непостижимая для слабого человеческого ума цена - без малого тридцать миллионов жизней советских людей! Из которых почти треть – украинцы. Таких потерь человечество не знало за всю свою цивилизованную историю.
Конечно, были среди украинцев и такие, кто сознательно или по заблуждению пошли на услужение мировому злу Гитлеру. Только даже если по-христиански сейчас их всех простить (пусть и так!), то всё равно ведь нельзя, стыдно перед теми же миром и Богом поднимать на щит их недобрые деяния. Как нельзя полагать доблестью и мазепство – худший вид предательства, потому что совершено оно было не по слабости характера, когда бы его можно простить, а по обдуманному загодя злому намерению. Что никогда прощено быть не может. И вообще нельзя строить историю молодой державы украинской на постоянных исторических мухлежах, передержках, лицемерии и непорядочности, на сплошном поклонении и возвеличивании предателей, фашистов.
Именно в этом отношении «старшими братьями» сделано до обидного мало для «образумливания младших». И уж чего «старшие» точно в упор не замечали, так это того, что за их забором на протяжении четверти века длилась против них полномасштабная идеологическая война. Они спали, как уже говорилось, посапывая. Вообще, что следовало бы предпринимать в создавшейся ситуации, которая сама ведь никогда не рассосётся? Как говорится, есть конкретное предложение: надо что-то делать! Знать бы ещё что?
В данном конкретном случае всё осложняется ещё и тем, что, как правильно заметила выдающийся мыслитель и поэт Лина Костенко, нынешней политической элите Украины катастрофически не хватает шляхетности – это такое сложное понятие, включающее в себя благородство, высоту помыслов, честность и активное стремление к добру. Нынче эта самая элита очень смахивает на грузинскую времён Саакашвили, о которой Мераб Мамардашвили сказал: «Грузинская интеллигенция не использовала последние пять лет, чтобы сказать правду своему народу. Вместо того, чтобы бороться с уже привившимися дурными качествами – с ложно понятым патриотизмом, отсталостью, влюблённостью в себя, спесивостью, убежденностью, что мы самые хорошие, самые умные, самые красивые и никто нам не нужен, - интеллигенция подыгрывала порокам, укоренившимся в народе».
Что называется, не в бровь, а в глаз и о моих дорогих земляках. Но это опять же только констатация, а делать-то что? Как донести до украинцев то незамысловатое обстоятельство, что на интеллектуально и ментально далёком Западе они всегда будут тем, чем двенадцать лет кряду являлась моя родная сестра, жившая в Италии на вполне, кстати, законных основаниях, – слугами у богатых аборигенов. И никем иным никогда они уже не будут по определению. Какие нужны мероприятия, действия государственные и общественные, чтобы убедить опять-таки украинцев: лишь вместе с русскими они могут представлять в той же Европе силу, с которой будут считаться, а порознь их всегда будут полагать второсортными представителями слаборазвитых государств? Наконец, кто сегодня сможет поднять знамя единства двух великих славянских народов, у которых не только общая история, но и должно быть, по определению, благополучное общее будущее? Вопросы, что называется открытые.
…Россия – Земля. Украина – Луна, бывшая когда-то частью Земли, но оторвавшаяся от неё. Не исключено, что Луне хотелось бы улететь от Земли восвояси. А Земля, наверняка, желала бы избавиться от приливов и отливов, провоцируемых Луной. Но это невозможно, в силу наличия основополагающих законов физики и механики. А если бы даже такое почему-то произошло, то случился бы катаклизм непостижимой и страшной силы. Но некоторым украинским идиотам, в силу скудости их убогого разумения, подобные «космические» рассуждения до тусклой лампочки. Как когда-то коммунисты-ленинцы, они совершенно искренне полагают, что если немного поднатужиться, поднапрячься, то вполне можно будет отменить эти самые физические и механические законы природы - ничего страшного не произойдёт. И что же мы, два великие братские народа так и пойдём на их куцем поводу?
Михаил Захарчук.

5 марта – 95 лет со дня рождения А.И.Фатьянова
Грусть и радость песен Фатьянова
Большая советская энциклопедия не знает такого поэта. А в Энциклопедическом словаре написано буквально следующее: «Фатьянов Ал. Ив. (1919-59), рус. сов. поэт. Популярные песни (сб. «Поёт гармонь», 1955, «Соловьи», 1960), поэма «Хлеб» (опуб. 1960)». Всё, включая знаки препинания.
То есть, читателю, как минимум, ясно, что при жизни Алексей Иванович увидел только один собственный сборник. Между тем, в тяжелейшие годы войны и в первые восстановительные десятилетия после неё, более популярного поэта-песенника в Советском Союзе не было. И это притом, что нехватки песенных сочинителей отечественная поэзия отродясь не испытывала. Начни я сейчас перечислять их имена – никакого места не хватит. Но Фатьянов был всегда лидером. «Соловьи», «На солнечной поляночке», «Ничего не говорила», «Где ж ты, мой сад?», «Первым делом, первым делом самолёты», «В городском саду играет духовой оркестр», «Тишина за Рогожской заставой», «Давно мы дома не были», «Где же вы теперь, друзья-однополчане?», «Три года ты мне снилась», «На крылечке» - эти и другие его песни (многим более двух сотен, добрая половина чрезвычайно популярны!) пел, без преувеличения, весь народ. Помню, как они каждодневно звучали из чёрного, круглого, бумажного репродуктора, который не умолкал в нашей сельской хате с 6 утра и до 12 ночи. И я все знал наизусть (Бог наградил какими - никакими голосом и слухом), понятия, конечно, не имея, кто их написал. Так бы и оставался, наверное, в неведении, поскольку Фатьянов умер, когда мне исполнилось одиннадцать лет. А уж как его замалчивала пропаганда – об этом видно вначале, да ещё и впереди нам предстоит поговорить. Но щедрой судьбе было угодно подарить мне дружеские отношения с Евгением Бирюковым. И вы сейчас поймёте, какое он имел отношение к Фатьянову.
Юрий Евгеньевич - из первого, военного призыва учащихся Суворовских училищ. Служил в войсках на различных должностях. Был преподавателем советской поэзии на кафедре культуры в Военно-политической академии, где я учился и где мы сдружились. Начиная с суворовских лет, Бирюков сочинял стихи и писал к ним музыку. К нему благоволил Исаак Дунаевский. Почти полвека неутомимый энтузиаст собирал песни, в основном, военные. Его коллекция на эту тему - самая объёмная в мире – более пятидесяти тысяч сочинений. Двадцать лет вёл на Центральном советском телевидении передачу «Песня далёкая близкая». Автор многим более двух десятков книг о советской песне. Выпустил многотомное издание «Наши деды - славные победы. Антология русской военной песни. ХVII-ХХ вв.». Первый том был удостоен гранта Президента Российской Федерации. В 1957 году двадцатидвухлетний Юрий Бирюков пишет музыку к фильму «Дом, в котором я живу». Блестящая песня оттуда - «Тишина за Рогожской заставою» - родилась на слова Фатьянова. Они дружили до самой смерти Алексея Ивановича…
- Поверь, не хвастаюсь,- говорил мне, как всегда, увлечённо и эмоционально Юрий Евгеньевич,- но я для отечественной песни сделал не так уж и мало. А, пожалуй, что для неё, родимой, никто больше моего и не расстарался. Но всё забудется. Да уже забывается. Кто кроме специалистов заинтересуется сейчас моими исследованиями? А вот «Тишину за Рогожской заставою» люди будут петь долго. В этом смысле меня какое-то высшее Провидение на Алёшу Фатьянова вывело. Без него я бы такой песни никогда в жизни не написал, хотя у меня их больше сотни и многие довольно популярные. У него было на редкость цельное, уникальное лирическое дарование. Вот вроде бы самые простые слова использовал. Однако так их припаивал одно к другому, что между ними сама собой музыкальная аура возникала. Этому нельзя научиться, это – от Бога.
Вот смотри: «Мне тебя сравнить бы надо/ С песней соловьиною,/ С тихим утром, с майским садом,/ С гибкою рябиною,/ С вишнею, с черёмухой,/ Даль мою туманную,/ Самую далёкую,/ Самую желанную». Казалось бы, элементарное перечисление явлений, вещей, даже без видимых потуг на аллитерацию, или другое поэтическое ухищрение. Но начнёшь их петь, и клубок к горлу подкатывает. И чем дольше живёшь, тем больше не понимаешь даже, но естеством стареющим своим ощущаешь: тут весь поздний Гауптман отдыхает. В тридцати двух поэтических строках Фатьянова больше эмоций и переживаний, чем во всём хвалёном спектакле немца «Перед заходом солнца».
Алексей Иванович обладал удивительной и трудно постижимой поэтически-песенной магией. В кино она особенно проявлялась. Приведу несколько примеров. Был в Москве сначала такой спектакль «Свадьба с приданным», а потом и одноимённый фильм. Сказать о нём, что плохой – ничего тебе не сказать. Этот образец того, как не надо делать кино я бы показывал студентам ВГИКа. Но как ни странно, картину в начале семидесятых восстановили и теперь она нет-нет, да и крутится «по ящику». Всё благодаря удивительным песням Фатьянова и Бориса Мокроусова: «Зацветает степь лесами», «На крылечке твоём» и куплетам бригадира Курочкина «Хвастать, милая, не стану». Люди пропускают бездарные, надрывно из пальца высосанные диалоги, нелепый картонный видеоряд, зато наслаждаются молодыми голосами Веры Васильевой и Владимира Ушакова. Лучше них никто этот удивительный романс «На крылечке» с тех пор не спел. Я уже не говорю о просто-таки потрясающем поэтическом оракульстве Фатьянова. Наблюдая отношения Веры и Володи, Алексей написал: «Я люблю тебя так,/ Что не сможешь никак/ Ты меня никогда,/ Никогда, никогда разлюбить». И герои не в кино – в жизни прожили более полувека неразлучно, в завидной любви друг к другу! Куплеты Курочкина из этого фильма вообще убойные. «Или я в масштабах ваших недостаточно красив?», «До чего же климат здешний на любовь влиятелен». Слова «масштаб» и «климат» абсолютно не поэтические, тем более, не песенные – ими могли баловаться только такие оригинальные наши поэты как два Николая – Глазков и Олейников. Но ты посмотри, какой же потрясающий комический эффект возникает!
Фильм «Солдат Иван Бровкин» - тоже не могучее произведение кинематографического искусства. К тому же писатель Иван Стаднюк открыто обвинял сценариста Георгия Мдивани в плагиате с его «Максима Перепелицы». Ну да не в этом дело. Музыка к двум песням из этого фильма «Шла с ученья третья рота» и «Если б гармошка умела» на слова Фатьянова написана таким композитором, как Анатолий Лепин. На его счету: 8 оперетт, 1 опера, 3 балета, 5 сюит, 3 концерта и 500 песен. И я не скажу, что вся музыка этого творца бездарна, вторична, неинтересна. Но выше «Гармошки» он нигде и ни в чём не поднялся. Потому как никто больше не написал ему: «Не для тебя ли в садах наших вишни/ Рано так начали зреть?/ Рано весёлые звёздочки вышли,/ Чтоб на тебя посмотреть». Русский человек, поющий такую песню, на многое в жизни способен. В том числе и на подвиг. Ведь в чём вред современной агрессивной попсы? Да в том, что она формирует своими дикими звуками и нелепыми словами маленького злого, нервного человечка, который постоянно вынужден компенсировать понижение самооценки повышением агрессивности. Вот мы сейчас и живём в невообразимом резервуаре ненависти. Ну чего ещё можно ожидать от этого сплошного музыкального дыма и грохота? А во времена, когда творил Фатьянов и его товарищи, среди людей решительно превалировали добрые чувства и любовь. Даром, что они такую страшную войну пережили.
Ещё более удивительное чародейство Фатьянова проявилось в фильме Марлена Хуциева «Весна на заречной улице». Изначально ведь никакой такой улицы в городе нет и быть не может, потому что это город-спутник возле металлургического комбината. Но какие-то намётки в сценарии Алексей Иванович ухватывает и сочиняет: «Когда весна придёт, не знаю./ Придут дожди... Сойдут снега.../ Но ты мне, улица родная,/ И в непогоду дорога./ На свете много улиц славных,/ Но не сменяю адрес я,/ В моей судьбе ты стала главной,/ Родная улица моя!» И происходит удивительная вещь: песня становится олицетворением всего фильма. И это, заметь, притом, что есть в картине ещё одна судьбоносное для страны сочинение «Школьный вальс» таких выдающихся советских мастеров, как Исаак Дунаевский и Михаил Матусовский. Песни как бы соревнуются между собой, но побеждает с огромным отрывом «Весна…». Уже после фильма в Одессе и Запорожье появляются Заречные улицы и даже газета с одноимённым названием.
…Дед Алексея по отцу - Николай Иванович - владел иконописными мастерскими и подсобным производством в Богоявленской слободе (ныне посёлок Мстёра Вязниковского района Владимирской области). Дед по матери - Василий Васильевич Меньшов - работал специалистом-экспертом по льну на фабрике знаменитого промышленника Демидова. Оба деда были старообрядцами. Родители будущего поэта Иван и Евдокия Фатьяновы построили в центре города Вязники двухэтажный каменный дом с колоннами напротив Казанского собора. Торговали пивом, обувью, которую шили в собственных мастерских, владели частным кинотеатром и обширной библиотекой. После октябрьской революции 1917 года всё имущество Фатьяновых национализировали, дом отобрали и разместили в нём телефонную станцию (ныне там музей Алексея Фатьянова). Семья перебралась в дом Меньшовых в пригороде Вязников, где и родился поскрёбыш Алексей (перед ним - Николай, Наталья, Зинаида). Крестили Алексея Фатьянова в Казанском соборе города Вязники. Во времена НЭПа семья Фатьяновых вновь вернулась в свой дом. Там мальчик получил своё начальное образование, о котором впоследствии писал: «Отец массово доставлял мне книги сразу же, как только я смог себе твёрдо уяснить, что «А» - это «А», а «Б» - это «Б». Всё своё детство я провёл среди богатейшей природы среднерусской полосы, которую не променяю ни на какие коврижки Крыма и Кавказа. Сказки, сказки, сказки Андерсена, братьев Гримм и Афанасьева - вот мои верные спутники на просёлочной дороге от деревни Петрино до провинциального города Вязники, где я поступил в школу и, проучившись в ней три года, доставлен был в Москву завоёвывать мир. Мир я не завоевал, но грамоте научился настолько, что стал писать стихи под влиянием Блока и Есенина, которых люблю и по сей день безумно». Учился Фатьянов в театральной студии Алексея Дикого при театре ВЦСПС. По окончанию был принят в Центральный театр Красной Армии. С 1940 года - в ансамблях Орловского военного округа, Брянского фронта, Уральского и Московского военных округов.
- Юрий Евгеньевич, сведения о военном периоде биографии Фатьянова чрезвычайно противоречивы. Мне встречалось, к примеру, что был он старшим лейтенантом артиллерии (даже фото есть), что стал лауреатом Сталинской премии. Наконец, что в конце войны попал даже в штрафбат. Что здесь правда, что – вымыслы?
- Ну, могу точно сказать, что офицером Фатьянов не был. А, значит, как минимум, в штрафбат попасть не мог – туда направляли только офицеров. Думаю, что не пришлось ему воевать и в штрафной роте. Во всяком случае, никаких документов на сей счёт не существует. Но вот откуда появилась столь «правдоподобная» версия, представить не сложно. Алексей Иванович был завлитом в ансамбле генерал-мойра Александрова. Однажды дирижёр уехал на кратковременную гастроль, оставив в гостинице свою молодую жену, бывшую танцовщицу собственного же коллектива Лаврову. А когда вернулся, застал её в маленькой комнате завлита, мирно спящей на кровати последнего. И хоть Фатьянов сидел за столом, занимаясь делом: корректировал программу, писал вставки в номера, соединения между песнями, с ним поступили, как в известном анекдоте: то ли боец шапку украл, то ли у него шапку увели, но замешан был. Разгневанный генерал в течение нескольких часов отправил Фатьянова на фронт. Скорость и натиск в решении судьбы худо-бедно уже известного поэта-песенника и послужили поводом для столичного люда полагать: Александров в ревнивом бешенстве избавился от своего молодого соперника и определил его в штрафбат. Фатьянов впоследствии, когда, бывало, подвыпьет, не раз и сам поддавал «огня в полымя»: «Да ты хоть знаешь, как меня генерал Александров в штрафбат отправлял?» Меж тем, странное дело, но о своих всамделишных фронтовых подвигах Алексей Иванович распространяться не любил. Хотя имел на то полное и заслуженное право. Ну кто ещё из поэтов той поры мог бы похвастаться медалью «За отвагу», которой Фатьянова наградили за участие в кровопролитных боях под венгерским городом Секешфехерваром. Награда похлеще будет иного боевого ордена, который можно было получить и в тылу. А эту медаль просто так не давали.
- Значит, это правда, что Алексей Иванович злоупотреблял по части «дружбы с зелёным змием»?
- Да как тебе сказать… Пьяного, что называется, в стельку я его видел очень редко. Но кутнуть, так чтобы чертям стало тошно, Лёша действительно и мог, и любил. Чем-то напоминал мне в этом смысле Есенина. Именно удалью, бесшабашностью, эпатирующей щедростью был похож на своего всегдашнего кумира. Ведь мы могли приехать в его Вязники с очередным творческим гонораром и угощать практически половину взрослого населения города. Молоды были и потому взвешенностью собственных поступков не страдали. А сколько раз Алексей подвыпившим попадал в милицию. Не на пустом же месте появились даже стихи: «Видели Фатьянова,/ Трезвого, не пьяного!/ Трезвого, не пьяного?/ Значит,- не Фатьянова». И этих слов из песни ведь не выбросишь. Сейчас подобные «штрихи» из биографии моего старшего товарища смакуются с особым, раблезианским размахом. Но редко кто даёт себе труд вдумчиво разобраться в его творчестве, в том, почему он пил и почему так рано ушёл из жизни. Правда, на десять лет Есенина всё же пережил. Но всё равно Всевышний забирает своих любимцев молодыми…
- Как мне представляется, Фатьянов был при жизни недооценён…
- И ты туда же. Да кто вам всем внушил, что «проклятый социализм» только то и делал, что гноил и гнобил творческих людей? Не было этого! Как никто в своё время не «душил» Высоцкого. Это уже задним числом такой заупокойный «либерастический миф-клише» сочиняется каждому советскому творцу. Десять лет назад в серии «Жизнь замечательных людей» вышла книга «Фатьянов» Татьяны Дашкевич. Скажу сразу: Алексею Ивановичу повезло с биографом. Я с Таней встречался. Она большая умница, многогранный творческий человек и написала замечательный портрет моего друга. С любовью написала. Но её женский сострадательный мотив стал едва ли не главным в книге: поэта, дескать, обижали все, кому не лень. Ага, Лёшу обидишь! Человека, который не единожды ходил в атаку. Который чинуше любого ранга запросто мог сказать всё, что о нём думает и вообще послать последнего по матушке. Однажды его дальнюю родственницу Таню Репкину Сергей Михалков определил в воспитательницы к одиннадцатилетнему Никите. Когда Фатьянов об этом узнал, пошёл не трезвый к дому, где жил баснописец и в три часа ночи барабанил во входную дверь своими пудовыми кулачищами, причитая: «Чтобы мою родственницу, да с двумя высшими образованиями и в прислуги! Не бывать этому! А ещё гимны он пишет! Гимнюк ты, вот кто ты!» Угомонился лишь тогда, когда сама Таня разъяснила, что мечтала о такой работе. Ну и как ты полагаешь, мог ли после всего этого Михалков хорошо относиться к Фатьянову? Но вот странное дело жена автора гимна – Наталья Петровна – души не чаяла в Алексее. Меж тем, когда у него самого родился второй ребёнок Никита (первой была дочь Алёнушка), Лёша нанял прислугу. И водитель на личной «Победе» у него работал. Хотя в основном мужик кемарил на заднем сидении. Дело в том, что жена Алексея – Галина Николаевна очень любила водить.
- Несколько иное я имел в виду, а именно то, что Фатьянова не награждали Сталинскими премиями, орденами, как его собратьев, не писали о его творчестве рецензий, не публиковали его стихов. А ведь с ним дружили Соловьёв-Седой, Твардовский, да почти все тогдашние известные композиторы, поэты и писатели. И никто не протягивал руку помощи…
- Протягивали и многие. Тот же Василий Павлович души не чаял в Алёше. Называл его сынком и не раз горой вставал за друга. Да только Фатьянов всю свою творческую жизнь был классическим enfant terrible - «ужасным ребёнком». Его имя однажды было внесено в списки кандидатов на ту же Сталинскую премию. Но тут родилась дочь, и Алексей Иванович закатил многолюдные крестины со священником и купелью в церкви – всё, как полагается для православного человека. И крёстным был… Соловьёв-Седой. Он, между прочим, на полном серьёзе хотел удочерить Алёнку после смерти её отца – Галя воспротивилась. Но я сейчас о другом. Ты можешь себе представить, чтобы поэта, крестившего в церкви своё дитя, при советской власти наградили главной государственной премией? Я не могу. В другой раз ситуация почти повторилась, но Фатьянов надебоширил, попал в милицию и его в очередной раз исключили из Союза писателей. Ну как можно было дать премию не члену Союза?
Вот случай с Твардовским посложнее будет. Тут понимаешь, какая закавыка: русская поэзия – это невероятный, нигде более в мире не повторяющийся сплав эпики и лирики. В этих исключительных условиях написать песню, которую бы запели люди без понуждения, движимые исключительно собственными желаниями,- так вот сочинить такую песню во много раз труднее, нежели ту же поэму. Александр Трифонович, безусловно, великий русский поэт. Но всё его творчество, за исключением «Тёркина», как бы это поделикатнее сказать, умовое. А песен его люди не поют. Очень даже возможно, что классик ревновал младшего собрата по перу. Потому что, я тебя уверяю, не существует в мире такого поэта, который не мечтал бы, чтобы его пели. Во всяком случае, у меня нет объяснений, почему за многие годы редактирования «Новым миром» Твардовский не напечатал там ни строчки Фатьянова. А последний под артиллерийскими стволами никогда не стал бы об этом просить. Надо знать Алексея Ивановича. Хотя они действительно были дружны - не разлей вода. Что уж тогда говорить о людях, душой и помыслами помельче классика. Они-то уж точно дико ревновали Фатьянова. Ведь его как будто специально Природа создала на зависть всем бездарям и неудачникам. Высокий, светловолосый красавец. Манеры, если захочет,- супер аристократические. Голос великолепный, поёт – заслушаешься. В компании всегда заводило. На пианино себе аккомпанирует. (Очень не любил, кстати, когда ему подпевали). А сам при этом ни тени зависти ни к кому не испытывал. Только однажды заметил, что такой песни, как «Эх, дороги…» Льва Ошанина он бы написать не смог. В другой раз сказал, что «Подмосковные вечера» Матусовского и Соловьёва-Седого - гениальная песня и переживёт века. Но он бы лично переделал строку «Что ж ты, милая, смотришь искоса, низко голову наклоня?». Не знает как, но переделал бы.
…Алексей Иванович с молодости страдал гипертонией. Никогда и никому об этой болячке не говорил. И все окружающие свято верили в его богатырское здоровье. Только не родная сестра Зинаида Ивановна Буренко. Каждый год она силой укладывала строптивца в санаторий Союза кинематографистов, что Болшеве. Здесь она работала главным врачом и очень жёстко всегда «чинила» организм брата. Так было и той тёплой осенью 1959 года. Другой выдающийся русский поэт Ярослав Смеляков, как только узнал о том, что его друг залёг на лечение, сел и написал: «Мне во что бы то ни стало/ надо б встретиться с тобой,/ русской песни запевала/ и её мастеровой./ Володимирской породы/ достославный образец,/ добрый молодец народа,/ госэстрады молодец./ Ты никак не ради денег,/ не затем, чтоб лишний грош,/ по Москве, как коробейник,/ песни сельские несешь./ Песня тянет и туманит,/ потому что между строк/ там и ленточка и пряник,/ тут и глиняный свисток./ Песню петь-то надо с толком,/ потому что между строк/ и немецкие осколки,/ и блиндажный огонёк./ Там и выдумка и были,/ жизнь как есть - ни дать, ни взять./ Песни те, что не купили,/ будем даром раздавать./ Краснощёкий, белолицый,/ приходи ко мне домой,/ шумный враг ночных милиций,/ брат милиции дневной./ Приходи ко мне сегодня чуть, с устаточку, хмелён:/ посмеемся - я ж охотник,/ и поплачем - ты ж силён./ Ну-ка вместе вспомним, братцы,/ отрешась от важных дел,/ как любил он похваляться,/ как он каяться умел./ О тебе, о неушедшем,-/ не смогу себе простить!-/ я во времени прошедшем/ вздумал вдруг заговорить./ Видно, чёрт меня попутал,/ ввёл в дурацкую игру./ Это вроде б не к добру-то,/ впрочем, нынче всё к добру./ Ты меня, дружок хороший,/ за обмолвку извини./ И сегодня же, Алеша,/ или завтра позвони...». Только Фатьянов уже не смог позвонить. 15 сентября он скоропостижно скончался от аневризма аорты.
Хоронили поэта на Ваганьковском тысячи москвичей.
…Ему в родных Вязниках установлен памятник. Там же ежегодно проводится фестиваль песни в его честь. Союзом писателей России учреждена Фатьяновская литературная премия. Юрий Евгеньевич Бирюков стал одним из первых её лауреатов. Тогда же сказал: «Время по своему сортирует и калибрует наши песни. Неумолимая реальность такова, что если какая-то остаётся на слуху людей хотя бы полвека, то она может рассчитывать и на дальнейшую жизнь. У Фатьянова таких песен - несколько десятков. Какие из них дальше понесёт с собой русский народ – не знаю. Но «Соловьи» уж точно прихватит. Как и «Журавли» Гмзатова. Песням этим жить в веках, потому что там души солдат, защитников земли родной с птицами сравниваются – величайший взлёт поэзии».
… Недавно восьмидесятиоднолетний Евтушенко написал: «От России вы меня не оторвёте,/ потому что весь я – плоть от её плоти,/ потому что быть другим я не умею,/ и останусь навсегда не кем-то – ею,/ ну хоть песней, что летит, не тает:/ «Ах, кавалеров мне вполне хватает…». А мне подумалось, что у Фатьянова сотни подобных песенных строк. И его уж точно никому от России не оторвать.
«Если б я родился не в России,/ Что бы в жизни делал? Как бы жил?/ Как бы путь нелёгкий я осилил?/ И, наверно б, песен не сложил». Осилил. Сложил.
Михаил Захарчук.

Всегда радуюсь вашим картинкам. МЗ.

Уважаемая Таня!
Если мне понадобится, смогу ли я воспользоваться теми фото, что вами найдены для Наташки Гундаревой? С ув. МЗ.

№68 20.04.2012
Босая душа, или Каким я знал Высоцкого

В издательстве «Сиди-пресс» вышла книга нашего постоянного автора Михаила Захарчука «Босая душа, или Каким я знал Высоцкого». Прежде чем познакомить читателей с отрывком из этой книги, предлагаем отзыв о ней Владимира Конкина, близко знавшего Высоцкого.

Владимир КОНКИН, заслуженный артист России и Украины.
Более тридцати лет мы поддерживаем с автором этой книги дружеские отношения. Хорошо к нему относилась и моя покойная жена Алла. Уже хотя бы поэтому я с понятным интересом ознакомился с документальной повестью Михаила. Но есть в моём интересе и куда более важный момент: всё-таки вместе с героем Высоцким мы создали в своё время, может быть, один из лучших оте-
чественных многосерийных фильмов «Место встречи изменить нельзя». Не думаю, чтобы кто-то заподозрил меня в самовосхвалении и самолюбовании. Тем более что должен откровенно сказать: безоблачными наши отношения с Владимиром Семёновичем и на съёмочной площадке, и вне её назвать трудно. Об этом в «Босой душе» тоже написано. И, на мой взгляд, достаточно взвешенно написано. Однако самое главное - правильный вывод Михаил сделал: несмотря ни на какие трудности объективного и субъективного характера, мы оба с Высоцким сумели подняться над личными амбициями, что и стало в конечном итоге залогом обоюдного успеха. Мы не подвели ни режиссёра Станислава Говорухина, ни тем более своего зрителя. У него, у нашего замечательного зрителя, Жеглову Высоцкого, как и моему Шарапову, обеспечена долгая кинематографическая жизнь.
Опять же откровенно признаюсь, что не являюсь таким уж страстным приверженцем разнообразного творчества бывшего своего коллеги по кинематографическому цеху. Хотя всё, что им написано, прочитал, всё, что им сыграно, посмотрел. В том числе и по профессиональным соображениям. И вот теперь, прочитав «Босую душу», открыл для себя много такого, чего раньше не знал о Владимире Семёновиче. К примеру, мне очень по душе пришлась глава, раскрывающая военную составляющую поэтического творчества Высоцкого. По-моему, очень колоритно выписан в рукописи и отец Володи, фронтовик, офицер Семён Владимирович.
Поначалу мне показалась несколько затянутой глава про дачное сутяжничество между родными и знакомыми Высоцкого. Но при более внимательном прочтении я понял, что двигало автором: всё-таки дачная эпопея - как бы его маленькая авторская гордость. Мне она, во всяком случае, стала понятной.
Не сомневаюсь я и в том, что для широкого читателя эта книга станет интересной. Может быть, заядлые высоцковеды в ней найдут (и наверняка найдут) некоторые элементы вторичности, но, как я понял, не для них писал Захарчук. А для рядовых читателей. И вот для них, повторяю, «Босая душа» открытием будет.
***
… В 1988 году к 50-летию со дня рождения Владимира Высоцкого я написал документальную повесть «Босая душа, или Штрихи к портрету Высоцкого». И куда с ней не тыркался – везде получал отлуп. Меня никто не знал, да и литературное мастерство моё тогда откровенно желало лучшего. Вдохнул в меня силы, а заодно и уверенность в правоте собственного дела земляк, давно уже покойный писатель Иван Фотиевич Стаднюк. Он очень хорошо, почти по-отечески, ко мне всегда относился. Однажды я возьми да и пожалуйся на то, что его сын Юрий, командовавший тогда Воениздатом, «забодал» мою повесть про Высоцкого. «Да не бери дурное в голову, а тяжёлое в руки, - флегматично заметил Стаднюк и достал свою записную книжку. - Вот позвони по этому телефону в Киев. Скажешь, от меня».
Так я познакомился с Юрием Цюпой – мудрым человеком и глубоким, дельным литератором. Он очень серьёзно поработал с моей рукописью. Между прочим, подсказал «панорамный, информативный ход» со строками информагентства – тогда ТАСС, где я трудился, нынче ИТАР-ТАСС. И он же устроил в литературно-художественном журнале «Радуга», где сам работал редактором, публикацию моей повести в четырёх номерах кряду за 1991 год. Правда, прежде чем приступить к делу, Юрий Иванович поставил непременное условие: «Пусть твою «Босую душу» предварит предисловием отец барда». Против такого «тарана», дескать, не устоит не только моя «Радуга», но и любая иная литературная крепость.
Дальше события развивались следующим образом. Я попросил своего приятеля - администратора Театра на Таганке Янкловича - познакомить меня с отцом Володи Высоцкого. Валера затребовал мою повесть для ознакомления. Быстро прочитал её и, возвращая, сказал с обычной своей бесцеремонностью, почти нагловатостью: «Для меня здесь нет ничего, что могло бы заинтересовать. Но публиковать вещь, безусловно, надо. Ты знал Володю, и он к тебе хорошо относился. Это уже основание, повод, которым не каждый в нашей стране сможет похвастаться. А вот твоё желание с Семёном законтачить – заведомая глупость. Намаешься со стариком. Там уже сплошные старческие комплексы. Впрочем, запиши его телефон: 221-04-01…»
Как в воду Валерий Павлович глядел. Долго и нудно я уговаривал сердитого, вспыльчивого, как спичка, Высоцкого-старшего прочитать мною написанное. И потом ещё дольше корил себя за недальновидную настойчивость. Хотя, с другой стороны, как знать. Да и прав поэт, утверждавший, что «провиденью видно всегда дальше нашего куцего взора»…
Полковник в отставке Семён Владимирович Высоцкий продолжительное время не одобрял поступки и вообще жизненную философию своего сына. Однажды даже признался мне, что из-за Володи у него «сикось-накось» пошла служба. Генералом не стал, хотя закончил академию Генерального штаба, и все его пятнадцать однокашников из заочной группы лампасы получили. Однако после смерти сына отец, к слову, весьма неглупый человек, кардинально пересмотрел своё отношение и к своему, как ему когда-то казалось, непутёвому отпрыску и, главное, к его неординарному творчеству.
Вот это признание дорогого стоит: «Я прошёл всю войну, всякое видел. И могу сказать, что сын был храбрее меня, своего отца. И храбрее, мужественнее многих. Почему? Да потому, что и я, и все мы видели и недостатки, и несправедливость, и глупость людей, нередко высокопоставленных. Но молчали. Если и говорили, то только в застолье да в коридорах между собой. А он не побоялся сказать об этом всем. И не с надрывом, а на пределе голоса и сердца. Внешний эффект, поза не были присущи поэту, певцу и артисту Высоцкому - главным в своей жизни и своём творчестве он считал честность и мужество. Он был настоящим патриотом».
На столь решительную переоценку ценностей наложилась ещё и трагически нелепая смерть второй, чрезвычайно любимой жены Семёна Владимировича Евгении Степановны Лихалатовой, с которой он познакомился на войне. (Женщину убила сосулька, упавшая с крыши собственного дома.) Кроме всего прочего, Высоцкого-старшего начали донимать фронтовые раны. И без того с характером не сахар, Семён Владимирович стал свиреп и раздражителен до крайности. Читая «Босую душу» даже не в очках, а с лупой в руках (на самом деле с лупой!), он натурально терроризировал бедолагу-автора своими придирками и замечаниями.
***
Людмила Абрамова, мать детей Владимира Высоцкого, рассказала мне однажды совершенно потрясающую историю. Оказывается, Евгения Степановна, впервые увидев после войны маленького Володю, тогда почти заморыша, дала себе клятву не иметь детей, а положить все силы свои для того, чтобы воспитать из этого хилого ребёнка настоящего мужчину. Меж тем Семён Владимирович всегда был уверен, что у них с любимой Женей обязательно будут дети. И узнал он о клятве второй жены от неё же лишь тридцать лет спустя! А Володя этого не узнал вовсе.
Возвращаясь к Высоцкому-старшему, замечу: я уже был не рад, что связался со столь, мягко говоря, оригинальным рецензентом. К тому же Семён Владимирович показал-таки мою рукопись А.Е. Крылову, безусловно, первому и главному высоцковеду в стране, как первым и главным биографом барда со временем стал Валерий Перевозчиков, а хранителями его магнитофонных записей - Александр Петраков и Михаил Крыжановский (все четверо, они достаточно объёмно будут представлены в моей книге), и Андрей тоже раздраконил мою, как я уже откровенно признавался, на самом деле не шибко могучую работу. Но что мне оставалось делать, кроме как терпеть. Не мог я хлопнуть дверью в сердцах по многим причинам. При этом шкурный интерес, связанный с публикацией повести в «Радуге», являлся причиной далеко не первостепенной: я согласен был от написанного вновь отказаться. Однажды, когда Семён (близкие и знакомые только так его величали) достал меня своими придирками по самое никуда, я ему прямо заявил: можете порвать мою «Душу» и спустить в унитаз, как грозились сделать, – я не обижусь.
«Да ладно тебе, - сказал тогда добродушно и примирительно Высоцкий. - Ну, погорячился я малость. Так для пользы же дела воспитываю тебя, дурака».
С некоторых пор показушный гнев и редко обоснованная сердитость Высоцкого перестали меня так уж сильно волновать, да и на убыль они пошли стремительно. Старик, слава богу, понял, что перед ним не корыстолюбивый шустряк-самоучка, пытающийся выудить из благодатной ситуации пользу. Я продолжал к нему наведываться даже и после того, как он всё ж таки прочитал рукопись. Окружённый родственниками покойной жены, которых, похоже, откровенно недолюбливал, он как бы в пику им частенько закрывался в комнате только со мной…
- …Эх, Володя, Володя. Не всегда мы, правда, понимали друг друга. Ругались, было дело. И это факт, что я генералом не стал именно потому, что мне не раз тыкали в морду Володиными песнями. Мол, антисоветчик, вражина, клеветник ваш сын. И до тех пор, покуда он будет заниматься подрывной деятельностью против страны и народа, вам генерала не видать, как собственных ушей. Вот так, открытым текстом, мне много раз говорили мои начальники. Да я и сам не единожды беседовал с Володей на эту тему, чего уж там юлить. Ну время такое было, куда ж ты его денешь! Только вот теперь думаю: как хорошо, что не стал я нахрапом сына править под свой аршин. Ну, предположим, получил бы я лампасы и шитые звёздочки на погонах. Ну и что?
Нет-нет, ты это не пиши, не пиши. Это я для твоего кругозора говорю, чтобы ты понимал, почему я так строго стою на страже интересов покойного сына. Он - уже история. Пусть близкая, почти что руками её ещё потрогать можно, но это уже история. И мы с тобой за неё несём ответственность, коль вместе хотим выпустить такую большую повесть - «Босая душа»… Честное слово, мне этот заголовок очень нравится… Действительно, у Володи босая, очень ранимая душа была, и я, родной отец его, не всегда это понимал, прости меня Господи, грешного…

Михаил ЗАХАРЧУК

Тайный сговор Любови Орловой

Любовь Орлова родом из старинной дворянской семьи. Её далёкие предки по отцу восходят чуть ли не к Рюроковичам. Однако лишь советская власть позволила ей стать мировой звездой первой величины. При весьма и весьма скромном «послужном списке»: 10 ролей в театре, 17 в кино, где 15 – у мужа. И «за это за всё» - 2 Сталинских премии, 3 ордена, медаль «За оборону Кавказа», воинское звание полковник. И – фантастическая, не имеющая аналога в советском киноискусстве любовь рядовых зрителей.

Любовь Петровна запросто ведь могла дожить и до перестроечных времен - многие советские актрисы были крепки здоровьем и легко преодолевали девяностолетний рубеж. Эта самая первая звезда социалистического искусства, из-за болезни умерла на семьдесят третьем году жизни. Что по-человечески достойно сожаления, но по-журналистски дает незамутнённую новейшими конъюнктурными наслоениями возможность на чистоту эксперимента по анализу творчества уникальной кинозвезды, так блестяще взращенной тоталитарной системой.
Орлова, благодаря своим природным артистическим данным, великолепному голосу, образованию, но, прежде всего титаническим усилиям мужа Григория Александрова (Мормоненко) работала на популяризацию советской власти самозабвенно, упоенно, получая истинное наслаждение и от самого творческого процесса по созданию социалистических киносказок. Но еще больше получая благ от системы, всемерно поощряющей творчество Орловой. Ведь не секрет, что эта супружеская пара была самой преуспевающей в рамках спартанского быта советского народа. В свинцово-мракобесные времена, когда через «железный занавес» не пролетала даже птица, Александров и Орлова свободно выезжали на Запад, общаясь там с творцами своего уровня. Чего стоят хотя бы встречи Орловой с Чарли Чаплиным. Друг другу они очень понравились, что и не удивительно. За плечами Чаплина была фантастическая слава. Что касается Любови Петровны, то в неё влюблялись все мужчины, от рабочих, солдат, матросов и крестьян до мировых гениев. Есть сведения, что по ней воздыхал и сам Отец всех народов, только тайно и платонически. Возможно, поэтому не случаен следующий анекдот.
Сталин, в упор, глядя на Любовь Петровну своими прищуренными зеленоватыми глазами, тихо спросил:
- Скажитэ, товарищ Орлова, а вас нэ притэсняет ваш муж, Александров?
- Нет, товарищ Сталин.
- Смотритэ, а то если он вам будет мэшать, мы его повэсим.
- За что, товарищ Сталин?
- Разумэется, за шэю.
Это было бы смешно, если бы не было так жутко. С одной стороны. А с другой зададимся простым, как дышло вопросом: могла ли догадываться Любовь Петровна, с какой целью эксплуатируется ее талант? Отвечать утвердительно на такой вопрос дает основание частная жизнь актрисы, организованная и выстроенная, прежде всего ею самой в высшей степени безукоризненно. Орлова всегда жила в башне из слоновой кости - в квартире на Большой Бронной и в двухэтажной даче поселка Внуково. Последняя строилась по эскизам Александрова. Окошки там были в виде сердец. В комнатах находилась дорогая обстановка, керамика Нади Леже. С ней они дружили. У камина лежал коврик, подаренный Пабло Пикассо. Лишь только Александров покидал жилище, Орлова, по свидетельству сестры, брезгливо пинала коврик своей изящной ножкой и приговаривала: «Терплю в доме эту гадость лишь из-за уважения к Грише, а то бы давно выбросила его на помойку!».
Та же сестра вспоминала: «Идем с ней по Внуково. Они с Гришей только что вернулись из зарубежной поездки. На Любоньке - строгий костюм в талию (43 сантиметра!), высокие каблуки (конечно, при росте 158 сантиметров!), на голове шляпка с белой лентой. Прыгаем через лужи. Я надоедаю вопросами про Чаплина. И она раздраженно: «Ну что Чаплин, Чаплин! Каждый год туда езжу, чтобы посмотреть, как одета его жена, а она опять в беременном платье! Поездка прошла совершенно впустую!»
Из-за границы актриса во многих чемоданах привозила дверные ручки, материю для обивки кресел, другие мелочи для дома, которым занималась самозабвенно. Это было её хобби. В квартире на Тверской-Большой Бронной сама обшивала стулья, развешивала занавеси, простиранные прислугой под её присмотром.
Покидала свои убежища Любовь Петровна лишь для киносъемок в фильмах мужа, для работы в театре. И здесь сполна выкладывалась, без удержу славя «социальный оптимизм времени, пафос первых пятилеток, созидательные устремления строителей социализма». Во все эти трескучие лозунги сама она не верила, поскольку обладала холодным умом и дворянским воспитанием. Но шла на уступки мужу, который свято исповедовал социалистические ценности в искусстве и воспевал их со щенячьим восторгом, что особенно вопиюще проявлялось во всех финалах его легковесных кинокомедий, к которым мы еще вернемся.
Другими словами всю свою жизнь Орлова осуществляла молчаливый и тайный сговор с властью, смысл которого можно весьма приблизительно выразить так: «Я вам делаю в кино всё, что вы мне прикажете. За это вы мне разрешаете выстраивать личную, приватную жизнь, как я сама того хочу». В пользу достоверности подобной договорённости свидетельствует тот факт, что актриса пять раз встречалась со Сталиным. Самой продолжительной была их первая беседа в конце 1935 года – 49 минут. Другие встречи проходили в темпе – не более четверти часа. О чём конкретно говорили вождь и кинозвезда – неизвестно. Но даже и за те короткие минуты Любовь Петровна успевала решать все свои злободневные проблемы, как то: неограниченно финансирование фильмов мужа с её участием; прекращение газетной травли по поводу её увлечения богемной жизнью и попойками; поездки за границу; присвоение воинского звания полковник.
О творчестве Любови Орловой существует обширная библиография. Всюду она предстает звездой «теплой, близкой к людям, светящейся радостью, красотой, весельем и счастьем, и этот свет бесконечно радовал и согревал людей». По мнению Д.Паттерсона, того самого негритенка из фильма «Цирк»: «Она удивительно задушевно отзывалась о своем партнере Леониде Осиповиче Утёсове и считала, что совместная работа с ним ее очень творчески обогатила».
Все это ложь. Между экранными образами актрисы и ее человеческой сущностью существовала пропасть, как между советским кино и реальной жизнью. Такой пример.
В молодости мне посчастливилось многажды общаться с Леонидом Утёсовым. Обсуждали мы и кинокомедию «Весёлые ребята». Фильм поставлен по его спектаклю «Музыкальный магазин». Утёсов привлек к работе И. Дунаевского и В.Лебедева-Кумача. Раньше эти творцы, оказывается, даже не знали друг друга! Певец говорил мне, что его герой стал главным в фильме, не смотря на сумасшедшие усилия Александрова «перетянуть одеяло на свою жену». Далее, не секрет, что звезда Орловой как и Александрова взошла именно в той, по существу, полностью утёсовской картине. Потом уже у супругов появились другие фильмы.
Я возьми и наивно брякни: «Небось, Любовь Петровна и Григорий Васильевич по гроб жизни поили вас шотланским виски за такой успешный старт?» - «Да ты что! Они меня терпеть не могли, прости Господи, их, покойничков».
Из песни слов не выбросишь. Орлова, но больше Александров жутко ревновали «Весёлых ребят» к Утёсову. Если бы можно, они выкинули этого еврейчика из картины. Их нежелание дробить всенародную славу с певцом хотя бы поровну сказывалось всегда, начиная со времени дележки наград после выпуска фильма. Тогда Григорий Васильевич и Любовь Петровна получили по ордену за свою работу, а Утёсова наградили ... фотоаппаратом. Не сильно супруги расточали комплименты и композитору с поэтом. А ведь ежу понятно: без чудных песен, вообще, без мелодичного ряда Александровские кинокомедии так,- пшик один. Уберите звук вашего телевизора в момент их демонстрации и убедитесь в этом.
В театре Моссовета Орлова трудилась с такими корифеями сцены, как В.Марецкая, Р.Плятт, Ф.Раневская, Ю.Завадский. Со всеми поддерживала ровные отношения, но сердечной дружбой никого не одаривала. И вообще в свою скрыто-высокомерную душу никого не допускала, чтобы ни писали по этому поводу её восторженные рецензенты.
...Как-то в театре состоялось собрание коллектива по осуждению артиста, замеченного в гомосексуальных наклонностях, после чего Раневская с грустью обронила:
- Бедная страна, в которой человек не вправе распорядиться даже собственной жо…ой.
В самом в кошмарном сне невозможно себе представить подобного «святотатства» из уст Орловой. Во-первых, она не обладала парадоксальностью мышления Раневской. Во-вторых, всю жизнь Любовь Петровна берегла в чистоте свой имидж государственной звезды первой величины, педантично исполняя все тот же тайный сговор с властью, пусть и не скреплённый никакими печатями. Она везде была образцово-показательной. Даже в следующем примере.
Однажды театр Моссовета находился на гастролях. Там вздорная Раневская чуть не сорвала очередной спектакль. Воюя с администрацией, она в тот раз превзошла самоё себя. Перед выходом на сцену, Фаина Георгиевна заявила, что у нее болит живот, и она не пошевелится, покуда администратор лично не сделает ей... клизму! На что бедолага мужественно заявил, что скорее застрелится, чем согласится на подобное унижение. И тогда за дело взялась Орлова: «Поймите, Фуфочка, у нас с вами нет права на подобные капризы. Нас ждет зритель. И ради него я готова вам сама поставить клизму».
На последнем году своей жизни Александров снял документальный фильм «Любовь Орлова». Лубочная работа и быть иной она не могла по причине, о которой следует сказать особо. Судьба, как говорилось, во всем одарила Орлову. В расцвете своих дарований Любовь Петровна не ведала невыполнимых задач в кино, в театре, сыграв здесь Джесси из «Русского вопроса», ибсеновскую Нору, Патрик Кэмпбел из «Милого лжеца» и, конечно же, заглавную роль в «Странной миссис Сэвидж». Примечательный подбор ролей, неправда ли? И это в годы, когда партия и правительство не просто не поощряли западнические увлечения отечественного театра, а люто воевали против них. Но тоталитарное руководство всё прощало Орловой за честную службу последней, но ещё больше за то, она вместе с мужем создала и бесподобно воспела социалистическую «чистую, нравственную, возвышенную любовь», какой она виделась все тому же руководству и прежде всего вождю Иосифу Сталину.
Вспомните любой из фильмов Александрова. Самая «запредельно-эротическая» сцена из этих картин - пляска Мэри-Орловой в трико на жерле пушки, из которой «в небо уйду» – фильм «Цирк». В остальных лентах - спартанские чувства, где стыдливый (но все равно скрываемый – ни одного открытого!) поцелуй - есть лишь элемент киноигры, но ни в коем случае не возбудитель похоти. Какой бы фантазией ни обладал зритель, глядя на чувственные отношения героев Александрова, он (зритель) никогда не домыслит простой постельной сцены между ними. Это невозможно в принципе, поскольку режиссер всегда своим финалом (буквально в каждой картине!) уносил зрителя в заоблачные выси любви к Родине, к партии, к товарищу Сталину, к народу, к стране «где так вольно дышит человек»! Простым, земным человеческим чувствам тут места нет и быть не может по определению.
Кино-финалы Григория Александрова вообще небезынтересно проанализировать с позиций фрейдизма. Они длинны и нелепы. В них режиссер попросту не может кончить, достичь творческого оргазма. Поэтому он всегда пускается по спирали в фантастически ирреальные, абсурдные сцены, и точку в конце фильма всегда превращает в идиотское многоточие. И это все шло от жизни кинорежиссера, в точном соответствии с теорией Фрейда. Сказать, что Григорий Александров обожал супругу или души в ней не чаял, значит, почти ничего не сказать. Он боготворил свою Любовь с их первой встречи до последнего её вздоха и, похоже, сам в могилу сошел, не до конца будучи уверенным, в том, что такое чудо ему физически принадлежало. Если принадлежало вообще...
Любовь Петровна была по-английски сдержанной в проявлении своих чувств. (Милая деталь: они обращались друг к другу на «вы» даже наедине!) Злые языки утверждали, что между Александровым и Орловой никогда не случалось сексуальной близости. Потому что, якобы, Григорий Александрович имел гомосексуальные наклонности и состоял в гейских отношениях с С.Эйзенштейном. Они разошлись только после «Веселых ребят», где автор легендарного «Броненосца «Потемкина» смонтировал своему любовнику самую забойную сцену фильма - драку музыкантов. Об Орловой же судачили, что она до последних дней своей жизни любила первого мужа Андрея Берзина и потому не хотела ему физически изменять. Даже с таким замечательным человеком, «золотоволосым голубоглазым Богом», которым по её же признанию являлся Александров.
Насчет гомосексуальных связей - не знаю, не уверен. С первым мужем Орлова познакомилась в 1925 году. Андрей Каспарович Берзин служил в Наркомземе. Был кругом аристократ, хотя родился в рабочей семье. К супруге относился с обожанием. Вместе с Берзиным трудился Н.Ежов, будущий шеф НКВД. Они с Берзиным однажды повздорили и когда наступил 37-й, Ежов вспомнил свою обиду...
После «Веселых ребят» (самой любимой комедии Сталина) Орлову и Александрова пригласили на прием в Кремль. Подвели к вождю. Тот был в замечательном настроении и сказал: просите прямо сейчас о чем хотите. Орлова, якобы, поинтересовалась судьбой бывшего мужа. Сталин пообещал помочь. Спустя время Орлову вызвали в НКВД. Генерал был краток: «Всё, что мы можем для вас сделать - соединить вас с первым мужем, который находится в Семипалатинске. Согласны?» Орлову не прельстили лавры казахской декабристки. Она похоронила своего мужа при его жизни. Каким-то чудом он не был расстрелян. В 1947 году Берзина, больного раком, отпустил домой, к матери в Латвию. Он зашёл только к сестре жены Нонне. И больше о нём никто ничего не слышал...
Мучилась ли Орлова трагедией собственного мужа? Неизвестно. Она во всём проявляла аристократическую сдержанность. Кроме одной такой малости, как оценка собственных красоты и возраста. И эта слабость, заботливо лелеемая обоими супругами, в конце концов, сыграла с ними злую и жестокую шутку.
В конце 60-х была снята картина «Скворец и лира». Ленту сразу водрузили на полку из-за примитивных, маразматически расставленных идеологических акцентов по американо-сионистской экспансии. (Недавний показ картины по ТВ стопроцентно подтвердил те слухи). Но для нас важен тот факт, что семидесятилетняя Орлова вознамерилась сыграть по сценарию молодую женщину призывного возраста! Александров пошёл на невероятные технические ухищрения, чтобы «омолодить» супругу. Её поминутно гримировали, затеняли лицо спецэффектами. Кинообраз собирали по частям. На крупных планах снимали руки другой актрисы, на лошадь сажали дублершу - ничего не получалось. Тогда Григорий Васильевич послал героиню Орловой под бомбежку, после чего уложил на операционный стол. Хирург произнёс ключевую фразу: «Голову и руки мы сохранили, а лицо не очень. Но ещё поработаем».
Если бы фильм получился, то фанатичную влюбленность Александрова в собственную супругу, героические усилия сохранить её навсегда молодой, можно было бы и простить, как простили мы Бондарчуку то, что Пьера Безухова он сыграл, будучи в два с половиной раза старше своего героя. Однако и раньше снимавший поразительно бездарные картины, которые спасала лишь великолепная Орлова со товарищи, Григорий Васильевич на сей раз превзошёл самого себя. Подобный «бред на полном серьёзе» даже в советском кинематографе случался крайне редко. Так в кинобиографии выдающейся актрисы, без преувеличения мировой звезды первой величины была поставлена вместо грамотной точки (чего Орлова безусловно заслуживала), жирная клякса.
О том, что Орлова не хотела меняться с возрастом, в Москве ходили легенды. Любовь Петровна первой в стране стала прибегать к пластическим операциям. Их было шесть. Она выписывала из заграницы какие-то невероятные гримы, которые позволяли ей «сбрасывать» с себя полсотни лет! Но действовали такие гримы только полчаса. И ровно через это время Орлова убегала от людей в свою машину. В последние годы своей жизни, её сумел уговорить на интервью модный на ту пору столичный кинокритик Н. Актриса беседовала с ним дома сидя... за занавеской!
«И мне никогда не будет больше тридцати девяти лет, ни на один день!» Эта фраза миссис Патрик Кэмпбел, которую много раз произносила со сцены Любовь Петровна, взрывая зал смерчеподобными аплодисментами, и которая буквально была воплощена в её творчестве, стала олицетворением единственной драмы в жизни актрисы. Но Орлова, хвала Всевышнему, той драмы не заметила, не поняла и не осмыслила, уйдя в мир иной с гордо поднятой головой королевы советского кино.
Имеет право. Действительно была великой актрисой, рядом с которой в советском кинематографе поставить некого.
Михаил Захарчук.

9 декабря исполняется 70 лет стихотворению
Константина Симонова «Жди меня»
Всем смертям назло
Если быть точным, то на самом деле это стихотворение опубликовано
в «Правде» лишь 13 января 1942 года. Но к тому времени его уже знали бойцы практически на всех фронтах и очень многие труженики тыла. Всё дело в том, что впервые «Жди меня» прозвучало из уст самого автора на Всесоюзном радио именно 9 декабря 1941 года. Шли 171-е сутки Великой Отечественной войны и 4-й день нашего наступления под Москвой. А радио в те времена было, как мы теперь бы сказали, самым мощным средством массовой коммуникации. Именно оно и понесло в воюющий народ бессмертные строки:
«Жди меня, и я вернусь.
Только очень жди,
Жди, когда наводят грусть
Желтые дожди,
Жди, когда снега метут,
Жди, когда жара,
Жди, когда других не ждут,
Позабыв вчера.
Жди, когда из дальних мест
Писем не придет,
Жди, когда уж надоест
Всем, кто вместе ждет.
Жди меня, и я вернусь,
Не желай добра
Всем, кто знает наизусть,
Что забыть пора.
Пусть поверят сын и мать
В то, что нет меня
Пусть друзья устанут ждать,
Сядут у огня,
Выпьют горькое вино
На помин души...
Жди. И с ними заодно
Выпить не спеши.
Жди меня, и я вернусь,
Всем смертям назло.
Кто не ждал меня , тот пусть
Скажет: - Повезло.
Не понять, не ждавшим им,
Как среди огня
Ожиданием своим
Ты спасла меня.
Как я выжил, будем знать
Только мы с тобой,-
Просто ты умела ждать,
Как никто другой».
Стихотворение очень простое в смысле поэтической техники. Написанное четырёхстопным хореем. Тем самым размером, которым
Успокаивала Агния Барто Таню, уронившую «в речку мячик». Нет в нём ни каких ухищрений, замысловатых метафор, аллитерации.
Единственный необычный троп «жёлтые дожди». И повторяющееся «жди» - как заклинание. Всё остальные слова – русские, первородные, строгие, как в молитве. Но в отечественной поэзии не существует более пронзительного стихотворного сочинения, отразившего многомерные, сложнейшие человеческие реалии «войны и мира» именно в толстовском их осмыслении и понимании. А, пожалуй, что и в мировой поэзии «атомного» двадцатого века не найдётся даже приблизительного аналога «Жди меня». Даром, что человечество в этом веке пережило две мировых войны.
…Прошу прощения у дорогих моих читателей за столь резкий поворот в означенной теме, но если они наберутся терпения, поймут, чем это вызвано. Так вот осенью 1979 года газета «Известия» опубликовала на своих страницах материал с фотографией «Константин Симонов: «Войнабыла огромная, всенародная». Во врезке к нему говорилось: «Одна из последних встреч Константина Симонова с его читателями, если быть точным - предпоследняя, состоялась в Военно-политической академии имени В.И. Ленина и была посвящена его фронтовым дневникам, объединенным в двухтомник «Разные дни войны». Писатель был тяжело болен, но, верный своему обещанию, приехал - пусть в разгар учебного дня, пусть ненадолго. Симонов говорил перед тремя десятками офицеров, его выступление продолжалось чуть больше часа. Генерал-лейтенант Ф.С. Степанов сохранил магнитофонную запись этого выступления.
...Мы слушаем её в кабинете генерала. Глуховатый, в минуты воодушевления звенящий голос Симонова. Его мысль, его боль, его слово. И напряженная тишина внимающего зала, изредка взрывающегося аплодисментами или смехом. И снова тишина, уже другая - шелест пленки после того, как запись обрывается. Генерал медлит, словно все еще ожидает чего-то, и выключает магнитофон...Эта документальная запись еще не воспроизводилась в печати. Впервые печатается и снимок К.М.Симонова среди слушателей академии».
Ещё раз извиняюсь за длинную цитату, но я просто вынужден был привести её дословно, поскольку вся она состоит из, мягко говоря, неправды, откровенного передергивания.
Во-первых, встреча нас, слушателей редакторского отделения ВПА имени Ленина с писателем не была посвящена только его дневникам. Она и задумывалась, и проводилась в гораздо более масштабных целях. Хотя Симонов, правда, говорил, что ему интереснее встречаться с такой специфической аудиторией, имея только что выпущенные две книжки дневников. И отчасти они действительно на той встрече обсуждались. Но, повторяю, главная цель встречи была иной.
Обычно гости нашего клуба «Журналист», в правлении которого состоял автор сих строк, приходили к нам исключительно в часы лекционных занятий, поскольку наши общения во многом носили характер учебного процесса. Для Симонова было сделано исключение. Мы его попросили выступить как раз после занятий потому, что уж больно много людей изъявили желание послушать писателя. В результате, в самом большом лекционном зале дома на Садово-Кудринской собралось около трёхсот (!) человек. Пришли не только преподаватели и слушатели академии, но и многи журналисты из многих столичных военных изданий. О таких переполненных залах обычно говорят: яблоку негде упасть. И тогда - не было, что опять же может подтвердить добрая сотня до сих пор живущих людей. Это, во-вторых, к утверждению о том, что Симонов «говорил перед тремя десятками офицеров».
В-третьих, писатель пришёл к нам вовсе не тяжело больным. В последние годы жизни Константин Михайлович, конечно же, богатырским здоровьем не отличался, но грешно утверждать, что уж так тяжко недомогал. После встречи, кстати, выпил пару рюмок коньяку, чего при обострении болезни никогда себе не позволял.
Скажу больше: мы (преподаватель полковник Тимофей Иванович Ужегов и я) месяца три вели переговоры с писателем по поводу его выступления в пресс-клубе, однако, он не соглашался, чаще всего, ссылаясь на плохое самочувствие, на срочность какой-то работы. А в тот день пришёл в очень хорошем расположении духа и пробыл у нас на факультете почти семь (!) часов. Это, в-четвертых, о «чуть больше часа».
В-пятых, уважаемый генерал тов. Степанов сам лично никаких записей не вел – этим занимались мы вдвоем с однокашником Виктором Андрусовым. И разрешение на такую запись я специально оговорил с Константином Михайловичем, потому что прекрасно знал его щепетильное, почти трепетное отношение к морально-нравственной стороне журналистского ремесла. Понятно поэтому, почему генерал «всё еще ожидает чего-то» - у него, неясно каким образом (упаси, Господь, не хочу сказать, что уворовал), но оказалась лишь меньшая часть записи. Как в редакции «Известий» заполучили фотографию моего друга Ромэна Ароновича Звягельского - тоже непонятно и где-то даже не этично, о чём он сам мне не без горечи однажды признался.
Наконец, в-шестых. Строк двести об этой встрече я написал в свою окружную газету «На страже», и материал этот там был опубликован еще весной 1979 года. Уже хотя бы поэтому эксклюзивным в «Известиях» он не являлся. Ну, да ладно. Ничего крамольного, в принципе, нет в том, что генерал, пусть и не конца внятным путем, пусть и частично обнародовал выступление Симонова в центральной печати. Уж славой-то мы как-нибудь с ними бы сочлись. Куда хуже, что Степанов со своим соавтором-инкогнито допустили много натяжек, отсебятины и просто выдумок. Публикация ими переполнена. И самое для меня непонятное, почему выступление Симонова дано, как монолог, причем, не только с купюрами, но со множественными конъюнктурными исправлениями в угоду тогдашнему времени! (Жаль, что не могу здесь сопоставить подлинник с публикацией). Между тем, вступительная часть выступления писателя была очень краткой – семь минут. Гораздо больше он отвечал на заранее подготовленные вопросы (на редакторском отделении училось 46 человек, каждый сформулировал по одному - два вопроса, в итоге мы отобрали тридцать пять).
Писатель и не возражал против именно такой формы общения, заметив, что подобным образом мы уйдем от неминуемых повторов. Не хочу преувеличивать долю собственного участия в проведении той встречи, хотя, повторяю, я несколько раз общался с Константином Михайловичем по телефону, выступал наряду с преподавателями В.Ковалёвым, Т.Ужегов, бывшим редактором «Красной звезды» И. Фомиченко, слушателями С. Левицким и А. Якубовским.
Наконец, мне удалось договориться со стенографисткой, двумя машинистками и к концу встречи у меня набралось тридцать семь машинописных страниц отчета о конференции. Симонов, когда увидел эту пачку бумаги, искренне удивился и назвал профессиональную прыть «сверхоперативностью». Однако тут же предупредил: прочитать всё это он не в состоянии – очень устал, несколько часов ведь говорил. «Но если у вас завтра найдется пару часов свободного времени, то мы могли бы встретиться в первой половине дня. К тому времени обещаю вам со всем
этим ознакомиться».
Полагаю, читателям легко вообразить ситуацию, когда великий Симонов в присутствии многих офицеров интересовался у меня, старшего лейтенанта, насчет того, могу ли я придти к нему домой. Тогда несложно понять и те чувства, с которыми я на следующий день мчался по адресу Черняховского, дом 4, 7 этаж,113 квартира.
Встретил меня секретарь Л. Лазарев. Сказал, что Константин Михайлович остался очень доволен общением с военными журналистами. И мой материал уже прочитан, выправлен. Тут, закончив телефонный разговор, из соседней комнаты вышел, одетый в теплый темный свитер, сам Симонов. Крепко пожал руку. Потом очень подробно рассказал о сути своих основательных замечаний и правок. Несколько раз возвращался к прошедшей встрече, затрагивал сопредельные с ней темы. Похвалил наши с Серёгой Левицким выступления, как «живые и непосредственные». «Надеюсь, вы понимаете, Михаил Александрович, что мне хотелось провести нашу встречу не просто для галочки, но и послушать вас. Хотя правда и то, что любой писатель, идя на конференцию, в душе рассчитывает, что его так ли иначе похвалят. Но для меня, поверьте, не это было главным. Хотелось послушать людей, которые заинтересованы в твоей работе, и которые скажут важные вещи, могут сказать важные вещи не только по этой работе, но и для будущего. Тут важны даже не конкретные замечания, но и просто какой-то душевный посыл. Важно услышать от людей, куда ты должен идти, что ты должен дальше делать. У вас с товарищем Левицким это получилось во многом потому, что вы не так откровенно, как другие выступающие меня хвалили».
Вообще в продолжение всего нашего не так уж и короткого разговора я ни йотой не почувствовал, что передо мной - живой классик отечественной литературы. Причем, и в ту далёкую пору, и уж тем более теперь, когда пишутся эти строки, и я догнал Константина Михайловича по возрасту,- остаюсь совершенно далеким от наивной мысли о том, что писателю уж так позарез была нужна столь продолжительная беседа с волнующимся старшим лейтенантом. Однако именно такое его доброе, заинтересованное и человечное отношение подвигло меня к поступку, который в иной ситуации я бы себе вряд ли позволил…
Здесь следует принципиально отметить, что поэтический блок вопросов для писателя мы сформулировали вокруг его малоизвестной довоенной поэзии во времена Халхин-Гола и таких стихотворений, как «Жди меня», «Ты помнишь, Алёша, дороги Смоленщины», «Песня военных корреспондентов». Константин Михайлович наотрез отказался обсуждать последние вещи, сказав, что они всем известны и поэтому нет смысла вокруг них «городить какой-то огород». А вот стихотворение «Убей его» достойно обсуждения в профессиональной аудитории именно в силу своей необычности. И вот что было им сказано на встрече: «…По поводу ненависти здесь Ларик Фомиченко (Илларион Яковлевич, многолетний товарищ Симонова, как уже говорилось, выступавший на нашей встрече - М.З) очень горячо и правильно говорил. Понимаете, наверное, без этого чувства невозможно было прожить журналистам четыре года на войне, видеть Харьковский процесс, Майданек, Освенцим, видеть повседневно то одно, то другое злодейство. Это вовсе не значит, что у меня, например, была такая зоологическая ненависть к каждому немцу. Не было такого чувства, что каждый из них - негодяй, мерзавец. Но у меня было ощущение ненависти к этой силе, к этим захватчикам! У меня не было желания наносить национальные оскорбления немцам, говорить, что они вонючие. Такого в моей терминологии вы не встретите, хотя многие наши бойцы так полагали. Но я написал: сколько раз встретишь, столько раз убей его, раз он пришел. В стихотворении есть такое: он хочет, его вина, так хотел он, его вина. Пусть горит его дом, а не твой! Вот смысл в чем! Он хотел, он! Ну, пусть гибнет, другого выхода нет. Не он - тебя, так ты - его. (Имелись в виду знаменитые строки:
«Так убей фашиста, чтоб он,
А не ты на земле лежал,
Не в твоем дому чтобы стон,
А в его по мертвым стоял.
Так хотел он, его вина,—
Пусть горит его дом, а не твой,
И пускай не твоя жена,
А его пусть будет вдовой.
Пусть исплачется не твоя,
А его родившая мать,
Не твоя, а его семья
Понапрасну пусть будет ждать.
Так убей же хоть одного!
Так убей же его скорей!
Сколько раз увидишь его,
Столько раз его и убей!» - М.З.).
А факты неоправданной жестокости к пленным, с которыми иногда сталкивался, я не принимал. Хотя никогда не стеснялся стихов «Убей его». И когда мне на одном поэтическом вечере сказали, что не надо бы читать эти стихи. Здесь, мол, много демократических немцев, я ответил: если они демократические немцы - поймут, а если не поймут – значит, они не демократическ ие (смех, аплодисменты). Так называемые «сторонники мира» сперва снимали у меня в двух изданиях это стихотворение. Но в третьем, я сам, как сторонник мира, не дал этого сделать. В двух книгах меня удалось преодолеть, а дальше не пошло. Вот так.
А как я пришёл в поэзию? Значит, работал я и учился в вечернем рабочем литературном университете. Последних два курса он стал дневной. Я бросил работу токаря и механика. Зубы несколько пришлось положить на полку. И я начал прирабатывать тем, что писал, в особенности, на последнем курсе литинститута, статьи в «Литературную газету». Если вы заглянете в 38-й год, там в комплекте можно обнаружить ряд моих статей на литературные темы, главным образом, на темы поэзии. Не могу сказать, что они были сильно квалифицированно написанные. Зато довольно занозисто по молодости моих лет. Вот так я приобрел первый журналистский, а заодно и поэтический опыт, начав от обратного – с критики поэзии. Потом продолжал учиться, хотел даже кончить аспирантуру.
Когда попал на Халхин-Гол, думал, что там уж точно стану журналистом. Но прибыл я туда довольно поздно, к концу событий. Ортенберг, бывший тогда редактор газеты «Героическая красноармейская», имел предостаточно способных писателй-прозаиков. Поэтому он меня засадил за стихи, запретив писать что-либо в других жанрах. Они имеются в большом количестве в комплекте «Героической». Высоким качеством не отличаются, но в основе каждого лежит подлинный факт. Я недавно просматривал газету. Там стихи, которых я никогда в книги не включал и не включу. Кроме, может быть, одного – максиму - двух. Не скажу, что это был лучший мой поэтический опыт. Его я приобрел потом в «Красноармейской правде», в «Известиях», в «Красной звезде» уже в первый год войны. И отказался от стихотворных рассказов. Видимо, навсегда. Это не мой жанр. Единственное, что врубилось в память - это «Сын артиллериста». Его я написал за день, одним махом. В основе лежит подлинная история. Так что это в какой-то мере журналистская, а не поэтическая работа. А в продолжение всей войны я писал стихи, в основном, только для себя, для собственной души».
Теперь читателям станет понятно, почему я сказал Симонову, что да, конечно же, стихотворение «Убей его» было очень важное и нужное в той, конкретной исторической обстановке. Миллионам людей, которые образно говоря, отложили серпы и молоты и взялись за винтовки, нужно было научиться ненависти. Тем более, что мы к немцам её элементарно не испытывали хотя бы потому что всегда в обозримом прошлом их били. «Но, согласитесь, Константин Михайлович, что «Убей его» - в конечном итоге, всего лишь талантливо сделанная агитка, а «Жди меня» - стихотворение гениальное. Однако вы отказались о нём говорить. Не находите тут некоторой нестыковки, противоречия?» - «Нет, не нахожу. Оно пришлось многим людям по душе именно потому, что было написано для души моей собственной, о чём вчера я вам и говорил. И больше к этому не будем возвращаться» - «Скажите, а почему у вас –«жёлтые дожди»? – «Бог его знает. Так написалось».
На прощание я попросил Симонова подписать три книги для девчат, которые стенографировали и печатали для меня материалы конференции и не смогли этого сделать лично. (К слову, на той памятной встрече Симонов подписал добрую сотню своих книг). На том мы и расстались.
В те поры я не знал следующего воспоминания самого поэта: «Наша “Красная звезда” помещалась тогда в том же самом здании, что и “Правда” и “Комсомолка”. После возвращения из Феодосии я встретился в редакционном коридоре с редактором “Правды” (Пётр Николаевич Поспелов главный редактор «Правды» 1940-49 гг. – М.З.). И он повел меня к себе в кабинет попить чаю. Говорил при этом, что за последнее время в“Правде” маловато стихов. Спросил, нет ли у меня чего-нибудь подходящего. Я сначала ответил, что нет. «А мне товарищи говорили, будто вы недавно тут что-то читали» - «Вообще-то есть, — сказал я. — Но это стихи не для газеты. И уж во всяком случае, не для “Правды”» - «А почему не для “Правды”? Может быть, как раз для “Правды”.
И я, немножко поколебавшись, прочел Поспелову не взятое в “Красную звезду” Давидом Ортенбергом “Жди меня”. Когда я дочитал до конца, Поспелов вскочил с кресла, глубоко засунул руки в карманы синего ватника и забегал взад и вперед по своему холодному кабинету. «А что? По-моему, хорошие стихи, — сказал он. — Давайте напечатаем в “Правде”. Почему бы нет? Только вот у вас там есть строчка “желтые дожди”... Ну-ка, повторите мне эту строчку». Я повторил: “Жди, когда наводят грусть/ Желтые дожди...» – «Почему “желтые”? — спросил Поспелов. Мне было трудно логически объяснить ему, почему “желтые”. Наверное, хотел выразить этим словом свою тоску. Поспелов еще немножко походил взад и вперед по кабинету и позвонил Ярославскому. Пришел седоусый Емельян Михайлович Ярославский в зябко накинутой на плечи шубе. «Прочитайте, пожалуйста, стихи Емельяну Михайловичу» — сказал Поспелов. Я еще раз прочел свое “Жди меня”. Ярославский выслушал стихи и сказал: «По-моему, хорошо» - «А вот как вам кажется, Емельян Михайлович, эти “желтые дожди”... Почему они желтые? — спросил Поспелов. — А очень просто, — сказал Ярославский. — Разве вы не замечали, что дожди бывают разного цвета? Бывают и желтые, когда почвы желтые». Он сам был живописцем-любителем и, наверное, поэтому нашел для моих желтых дождей еще один довод, более логический и убедивший Поспелова больше, чем мои собственные объяснения. Потом оба они попросили меня в третий раз прочесть стихи. Я прочел и оставил их Поспелову, сказавшему: “Будем печатать”. А через несколько дней, вернувшись из-под не взятого еще, вопреки ожиданиям, Можайска, увидел свое “ Жди меня», напечатанным на третьей полосе “Правды”».
Не знаю, как вам, читатель, а для меня толкование Ярославского мало что проясняет. Тем более, что я смолоду помнил есенинское: «Проскакал на розовом коне». А уж картина «Красный конь» Петрова-Водкина и подавно знакома каждому хорошему школьнику. Так что, даже интересуясь у Симонова тем, на чём споткнулся академик Поспелов (кстати, умерший в один год с писателем), я вовсе не рассчитывал на то, что поэтический образ будет мне, как говорится, автором разжёван и в рот положен. Настоящая поэзия линейной житейской логикой не поверяется, как и вера не объясняется рационалистически. Так что теперь, много лет спустя, можно признаться в собственной неуклюжей «хохлацкой хитрости». Но что было, то было: мне просто хотелось поговорить с Константином Михайловичем о его лучшем, действительно гениальном стихотворении, что по счастью я понимал. И вряд ли можно меня за это судить строго. Думалось, что сумею его разговорить. Не получилось. Не сказать, чтобы Симонов резко свернул наше общение, но ни о чём более существенном мы уже не поговорили. «Жди меня» на самом деле было слишком уж личным для Константина Михайловича. Понял я это и с возрастом, но ещё более тогда, когда близко познакомился с Машей - Марией Кирилловной (настоящее имя писателя Кирилл) – совместной дочерью Симонова и Валентины Серовой. Но это уже, как читатель понимает, другая отдельная история.
… Военных корреспондентов мир знает много. В конце концов «Илиада» Гомера, чем не военное произведение? Войну, как наивысшее напряжение физических, духовных и нравственных усилий человека блестяще описывали такие военные газетчики, как Редьярд Киплинг, Уинстон Черчилль, Александр Серафимович, Эрнест Хемингуэй, Михаил Кольцов, Илья Эренбург, Василий Гроссман. Перечислены лишь наиболее известные имена ушедшего века. Но самым великим военным журналистом ХХ столетия (именно в ипостаси фронтового корреспондента) безусловно, был Константин Симонов. Поэтом замечательным и писателем отменным он тоже был. Но тут многие его превосходили по глубине осмысления жизни, по таланту. Однако стихотворение «Жди меня» как было, так и остаётся непревзойдённым. И это при всём том, что Великая Отечественная война оставила нам безбрежный материк фронтовой поэзии, где «свою нивку» обрабатывали тысячи блестящих, высокоодарённых поэтов, включая и моего любимого Владимира Высоцкого, чью биографию война лишь слегка опалила. Около сотни из них не вернулись с фронта, пали в боях за свободу и независимость нашей родины. Бессмертен подвиг Мусы Джалиля, несложившего своего оружия – поэтического слова – в гитлеровском застенке. Ему посмертно присвоено звание Героя Советского Союза. Как и Борису Котову, погибшему в боях при форсировании Днепра. Как Хусену Андрухаеву, - окружённым гитлеровцами, он подорвал себя связкой гранат. Под Ленинградом пал смертью храбрых Всеволод Багрицкий, под Смоленском - Борис Богатков и Николай Майоров, под Киевом - Борис Лапин, под Сталинградом - Михаил Кульчицкий. Геройски пали на фронтах Великой Отечественной Мирза Геловани и Татул Гурян, Павел Коган и Султан Джура, Георгий Суворов и Микола Сурначёв. А дальше на долгих вёрстах до самого Берлина разбросаны могилы замечательных поэтов: В.Авдрущенко, Д.Алтаузена, А.Артёмова, В.Афанасьева, Е. Березницкого, Л.Вилкомира, А.Гаврилюка, К.Герасименко, З.Городисского, Д.Джамгырчиева, В.Занадворова,Ю.Инге, Х.Калоева, Д.Каневского, Ф.Карима, Л.Квициниа, А.Копштейна, Б.Кострова,А.Крайского, В.Кубанёва, А.Лебедева, И.Ливертовского, В.Лободы, В.Наумова,Е.Нежинцева, П.Незнамова, Н.Овсянникова, Н.Отрады, Э.Подаревского, И.Пулькина,Л.Розенберга, С.Росина, Ю.Севрука, Б.Смоленского, С.Спирта, В.Стрельченко,М.Троицкого, Д.Турусбекова, И.Уткина, Г.Ушакова, И.Фёдорова, Ю.Черкасского, В.Чугунова,Л.Шершера, Е.Ширмана, М.Шпака, М.Элебаева, К.Эсенкоджаева, А.Ясного. Витаутас Монтвила, Али Шогенцуков и Дмитрй Вакаров замучены в концлагерях…
Ни одна война прошлого, ни одна армия мира не дала человечеству такой огромной военной поэзии, какую явил Советский Союз. В той же гитлеровской Германии даже близко ничего подобного не наблюдалось. За всю войну – ни одного мало-мальски стоящего поэта! Хотя кому не известен тот факт, что многие наши отечественные поэты и первый среди них – Пушкин – учились у Гёте, Шиллера, Гейне. Когда некоторые отечественные «гнилые» либералы «не видят разницы между тоталитаризмом Гитлера и Сталина», по-человечески становится их жалко: они никогда не способны восхититься великой галактикой советской военной поэзией, где самая яркая звезда – стихотворение «Жди меня».
Михаил Захарчук, полковник в отставке.

Сталин никогда не терялся
Правда о первых днях Великой Отечественной войны
22 июня с.г. начинается длинная череда трагических семидесятилетних дат в истории нашей Родины, когда советские войска отступали под страшным натиском врага. Потом, пойдут даты светлые, победные, но, всё равно, «со слезами на глазах». И так - 1418 дней. Наше Отечество не знало столь тяжёлого испытания за всю свою тысячелетнюю историю. Но самыми свинцовыми были начальные дни войны. Скажем даже так: первые десять дней, когда весь народ буквально находился в психологическом ступоре. Да, многие предполагали и почти не сомневались, что «война с немцем» обязательно начнётся, но никто в самом жутком сне не представлял всей её невообразимо-космической трагичности. Включая и вождя Сталина. Который, благодаря титаническим усилиям сонма так называемых либеральных историков и публицистов, вообще первые дни войны находился в некоей прострации и не мог принимать взвешенных решений. Если бы я принялся только перечислять авторов, утверждающих о тотальной растерянности вождя в тот период войны, у меня не хватило бы газетного места, чтобы лишь перечислить всех этих борзописцев. Да что там говорить, если даже великий, гениальный полководец всех времён и народов Г.К.Жуков в своих воспоминаниях написал: «Под утро 22 июня нарком С.К.Тимошенко, Н.Ф.Ватутин и я находились в кабинете наркома обороны. В 3 часа 07 минут мне позвонил по ВЧ командующий Черноморским флотом адмирал Ф.С.Октябрьский и сообщил: Система ВНОС флота докладывает о подходе со стороны моря большого количества неизвестных самолётов… В 3 30 минут начальник штаба Западного округ генерал В.Е.Климовских доложил о налёте немецкой авиации на города Белоруссии. Минуты через три начальник штаба Киевского округа генерал М.А.Пуркаев доложил о налёте авиации на города Украины. Нарком приказал мне звонить И.В.Сталину. Звоню. К телефону никто не подходит. Звоню непрерывно. Наконец слышу сонный голос дежурного генерала управления охраны. «Кто говорит?» - «Начальник Генерального штаба Жуков. Прошу срочно соединить меня с товарищем Сталиным» - «Что? Сейчас?- изумился начальник охраны.- Товарищ Сталин спит» - «Будите немедля немцы бомбят наши города!» Минуты через три к аппарату подошёл И.В.Сталин. Я доложил обстановку и просил разрешения начать ответные боевые действия».
В этой длинной цитате из воспоминаний, повторяю, величайшего, гениального полководца точны только географические наименования и фамилии людей. Всё остальное – трагическая неправда, с лёгкой руки военачальника и его «дырявой» памяти, ставшая основанием для всех дальнейших искажений и откровенных инсинуаций в описании начала войны. Ибо! Ещё в 18 часов 27 минут 21 июня 1941 года В.Молотов доставил в Кремль совершенно точную информацию о точном времени гитлеровского нападения. Согласно журналу учёта посетителей сталинского кабинета в Кремле, произошла их чрезвычайная встреча. Тут же была подготовлена «сверхсекретная директива» без номера, которую выработали приглашённые через полчаса государственные руководители: председатель Комитета обороны Ворошилов, нарком НКВД Берия, первый заместитель СНК Вознесенский, секретарь ЦК ВКП (б) Маленков, нарком обороны ВМФ Кузнецов, нарком обороны Тимошенко, секретарь Комитета обороны Сафонов. В 20 часов 50 минут к ним подключился начальник Генштаба Жуков, первый зам. Наркома обороны Будённый (эти сведения из его дневника!). А в 21 час 55 минут прибыл и начальник Главного политического управления РККА Мехлис. Ещё позже Маленков подготовил «Секретное Постановление Политбюро» об организации Южного фронта и Второй линии обороны. Есть ли у кого сомнения на тот счёт, что «такая бумага» прошла мимо Сталина? Таким образом, с вечера 21 июня всё высшее руководство страны воспринимает войну свершившимся фактом. У всех присутствует, естественно, нервозность, но паники не наблюдается. Особенно у Сталина.
После 12 часов ночи Иосиф Виссарионович действительно отправился на дачу, но уже в два часа ночи его разбудил Молотов и сообщил: посол Германии Шуленбург хочет передать меморандум об объявлении войны. «Я еду в Кремль,- сказал Сталин,- а ты прими посла лишь после того, как военные точно доложат, что агрессия началась». Немецкая хитрость с «объявлением войны дэ юре» не прошла. Сталин не позволил Гитлеру выглядеть рыцарем, бросающим перчатку, перед нанесением удара. Но прежде, чем поведать о дальнейших делах «растерянного» Сталина в Кремле, откуда он не выезжал всё воскресенье, зададимся вопросом: почему же прошла главная хитрость Гитлера с началом войны и почему Сталин упорно сопротивлялся сведениям о её точном начале до вечера 21 июня?
А он и не сопротивлялся вовсе. Вождь их анализировал и полагал, что под любым предлогом сможет оттянуть начало войны хотя бы на два – три месяца. Даже не смотря на то, что вооружённые стычки с немцами на границе происходили по нескольку раз и каждый день! Но всё равно надеялся! Только с середины весны 1941 года и по 21 июня на стол Сталину пришло 84 (!) предостережения о начале войны. Всего с начала года таких сообщений насчитывалось около двух сотен. Среди них - 32 разночтения. То есть, указывались различные даты начала вторжения. Сталин знал и то, что сам Гитлер, грубо говоря, тоже «меньжуется» с отмашкой. (Так одна из дат нападения предполагалась в середине мая, чтобы русские не смогли сжигать зелёные хлеба за собой).
Из дневника И.Геббельса: «16 мая 1941 г. Пятница. На Востоке должно начаться 22 мая. Но это в какой-то мере зависит от погоды». То есть читатель, должно быть, понимает: сам Гитлер точно не знал, когда будет наступать. Откуда же это мог знать Сталин? Вот ещё более убийственное признание Геббельса: «18 июня 1941 г. Среда. Мы настолько захлестнули мир потоком слухов, что уже и я сам с трудом ориентируюсь. Наш наиновейший трюк: мы планируем созыв большой мирной конференции с участием так же России». Всё это Сталин понимает: идёт сложнейшая международно-политическая игра. Он только вряд ли до конца отдаёт себе отчёт в том, что имеет дело с шулерами-параноиками. Потому что мало-мальски соображающий политик никогда бы не начал войну на два огромных фронта, без элементарнейшей нехватки топлива. А бесноватый Гитлер её начал…
Вернёмся к секретному постановлению Политбюро. Четвёртый его пункт гласил: «Поручить нач. Генштаба т.Жукову общее руководство Юго-Западным и Южными фронтами, с выездом на место». Почему столь несуразное распоряжение вождя? Кстати, через десять дней он ушлёт на фронт и министра обороны. Ведь тот и другой военачальники при всех обстоятельствах должны всегда находиться на своих местах. А Сталин знал, что в недрах военного ведомства вызревал очередной заговор, поэтому и принял меры, как говорят люди из спецслужб «отрыва субъектов от властных рычагов».
Это отличное место для упрёка в параноидальной подозрительности «усатого», в его стремлении собственные просчёты свалить на других и всё прочее в таком духе. Только как быть со следующими фактами? 18 (!) июня командующий самого важного стратегического направления – Западного Особого военного округа генерал армии Д.Г.Павлов получил директиву Генерального штаба о приведении всех приграничных округов в полную (!) боевую готовность. Его шаги: в 18.00 приказывает снять с самолётов оружие и боеприпасы. Вся авиация округа оказалась разоружённой! Этого генералу показалось мало, и он отправляет в подчинённые части ещё такое распоряжение: «Приказ от 20 июня о приведении частей в полную боевую готовность и запрещении отпусков – отменить». А сам отправляется в театр. На второй (!) день войны Сталин лично дважды пытается связаться с Павловым. Оба раза вождю отвечали: «Дмитрий Григорьевич находится в войсках». Начальник штаба фронта генерал-майор Климовских ни на один вопрос Сталина внятно не ответил. «Разыщите Павлова,- возмутился Иосиф Виссарионович,- и передайте ему: место командующего фронтом на командном пункте фронта». Затем позвонил в Генштаб и сказал: «У вас нет связи с войсками». В это поверить невозможно, но именно так оно и было! Военный историк П.Хмелинский установил: «В отношении связи военные не просто что-то не успели. Все факты указывают, что её вообще не готовили ни к чему, а проще говоря – просто о ней забыли. Подземных узлов связи не было ни одного, даже у Генштаба, и в первые дни войны Сталин и Жуков связывались с фронтами через Центральный телеграф на улице Горького. В резерве Главного Командования частей связи не было совсем. Пренебрежение связью было полным, всепроникающим». Конечно, можно и данном просчёте обвинить Сталина. Но смысл?
Увы, но военные, как тот же генерал Павлов, всегда скрыто оппонировали Сталину, не смотря на то, что для них вождь ничего не жалел. У него были все основания верить в мощь Красной армии, в создание которой были вложены не только громаднейшие средства, но, можно сказать, и душа народа. Однако именно в первые дни войны военные этого высокого доверия народа и вождя не оправдали. Характерно в этом смысле воспоминание К.К.Рокоссовского (уж, казалось бы, ему-то сам Бог велел быть обиженным!): «В районе Клеваны мы собрали много горе-воинов. К нашему стыду, все они, в том числе и офицеры, спороли знаки различия. Обратившись к сидящим, а было их не менее сотни человек, я приказал офицерам подойти ко мне. Никто не двинулся. Повысив голос, я повторил приказ во второй и третий раз. Снова в ответ молчание и неподвижность. Тогда подойдя к пожилому «окруженцу», велел ему встать. Затем, назвав командиром, спросил в каком он звании. Слово «полковник» он выдавил из себя настолько равнодушно и вместе с тем с таким наглым вызовом, что его вид и тон буквально взорвали меня». Вот под командованием (вернее, без командования) таких полковников Красная Армия и сдавала советские города пачками. Да был определённый фактор внезапности нападения, да сложная сталинская политика, глубинный смысл которой мы так до сих пор и не постигли, в какой-то степени дезориентировала военных на местах. Но ведь ещё Наполеон был категоричен: «Армия должна каждый день, каждую ночь и каждый час быть готовой к оказанию сопротивления, на какое она способна». И потом наркома ВМФ Н.Г.Кузнецова тоже «прессовали» по всем направлениям, но флот-то давал организованный отпор врагу всюду. Пограничники сражались за каждую пять родной земли. А вот сухопутчики, откровенно говоря, оказались не на высоте. Особенно подкачали Сталина его любимые «соколы». 322 фашистских самолёт уничтожили на земле 1489 советских. Правда, было сделано всё-таки шесть тысяч вылетов и сбито около 200 самолётов противника. Лётчики Кокорев, Бутелин, Иванов, Данилов, Рябцев, Гудимов, Игнатьев, Макляков в первые же часы войны совершили воздушные тараны. Потому что по приказу командования у них на бортах было снято оружие!
Здесь автор должен подчеркнуть один определяющий момент: он не сталинист. Более того, я считаю, что культ личности нанёс страшный урон Отечеству. Он даже невообразим этот урон. Вместе с тем, я целиком поддерживаю мнение выдающегося современного философа Александра Казина: «Что же касается Сталина, то отделять его от Победы – почти такая же нелепость, как отделять от победы над Наполеоном императора Александра 1: отечественные войны вопреки главнокомандующим не выигрывают. Конечно, в отличие от законного царя Сталин был самозваным «красным императором», по своему идейному происхождению таким же кровавым демоном революции, как Ленин и Троцкий,- однако именно ему гений отечественной истории доверил создать то государство и ту армию, которыми мы все (и христиане, и безбожники, и коммунисты) обязаны своим существованием. Кстати, и полёт Юрия Гагарина в космос оказался возможным благодаря той самой сталинской политике».
То есть, мы все должны набраться терпения, выдержки, толерантности и ещё чего угодно, но понять одну простую вещь: Сталин не был ни убийцей русского народа, ни его спасителем. Его просто судьба вывела на вершину власти в тех конкретных исторических условиях. И он действовал сообразно понятиям и масштабам того времени. Причём очень чётко и решительно действовал. Мы даже задним числом не сможем его «подправить». Хотя, разумеется, мы теперь все умные и разумные, когда от начала войны нас отделяет целых 70 лет. А для Сталина она была, как впоследствии оказалось, главным делом всей его жизни, жизни всего человечества, которое он спасал так, как понимал. По-иному он не понимал.
И поэтому, чувствуя свою особую ответственность за происходящие события, ошибки и просчёты собственные осознавая, он ни на одну минуту, ни разу не выпускал бразды правления попавшим в страшную историческую катастрофу государством. (А вину чувствовал! «Товарищ Сталин - не предатель. Товарищ Сталин - не изменник. Товарищ Сталин - честный человек. Вся его ошибка в том, что он слишком доверился кавалеристам». (Сталин - Коневу. 3.10.41 г.). А среди «кавалеристов» был друг Ворошилов, приложивший, кстати, громадные усилия для ликвидации своих прогрессивных соперников. Так вот он даже в 1938 (!) году утверждал: «Конница во всех армиях мира переживает, вернее, уже пережила кризис и во многих армиях мира почти что сошла на нет. Мы стоим на иной точке зрения. Красная кавалерия по-прежнему является победоносной и сокрушающей вооруженной силой и может и будет решать большие задачи на всех боевых фронтах. Необходимо, прежде всего, раз и навсегда покончить с вредительскими "теориями" о замене лошади машиной, об «отмирании лошади». Если бы Сталин занимался только делами армии и флота, то ворошиловская тупость была бы исправлена намного раньше, потому что к войне вождь, запрограммированный идеей всеобщей классовой борьбы, готовился с конца двадцатых. И готовился капитально. Знал, что мировая война всё равно произойдет, знал, что противостоять экономической, военной экспансии империализма и агрессивности лидеров буржуазных правительств может только сильная индустриальная держава. Наконец, лучше всех на то время понимал, как готовить страну к войне в военно-политическом, экономическом, психологическом и нравственном аспектах.
«Можно было бы на 5-7 лет отложить крутой подъем тяжелой индустрии, - писал Г.К.Жуков, - дав народу побыстрее и побольше товаров широкого потребления, продукции легкой промышленности. Но поступи Сталин так, кто знает, когда завершился бы тот тяжелый начальный период войны, где, под каким городом, на какой бы реке были бы остановлены фашистские механизированные и бронетанковые войска?»
Вернёмся в трагическое 22 июня. Врагом атакована западная граница СССР на всём её протяжении. Кому и как об этом объявить? Всё руководство страны считает: должен выступить Сталин: «Мне нечего сказать народу. Пусть Молотов выступит». Даже самые ярые сталинисты полагают, что вождь здесь допустил ошибку. Ничего подобного! Как это для кого-то ни прозвучит кощунственно, но речь шла всё же о формальном подтверждении начала войны. Время Сталина ещё придёт. Тем более, что он единственный из всех своих соратников уже 22 июня понимал, что всенародное горе растянется на годы. А что следует сказать Молотову, Иосиф Виссарионович подсказал сам и пригласил к этой работе членов Политбюро.
В первый день войны в кабинете вождя побывало 16 человек. 10 из них – дважды и более раз. Но мы сейчас не можем себе вообразить даже сотой доли того, что обсуждалось за дубовыми дверями этого кабинета. Меж тем распоряжения и высказывания Гитлера фиксировали 12 стенографисток, ежедневно «выдавая на гора» до 500 страниц!
…Перед отъездом на дачу, не спавший полтора суток Сталин, позвонил в военкомат и попросил, чтобы его трёх сыновей безотлагательно призвали в армию (включая приёмного А.Ф.Сергеева).
23 июня Сталин приехал в Кремль в 3.20 утра и находился на рабочем месте до половины восьмого. Вновь вернулся в 18.45. Принял 13 человек. (Из «Журнала посещений кабинета товарища Сталина»). В этот же день создана Ставка Главного Командования (ещё не ГКО). Но нашёлся же на нашу голову «некий профессор» В.М.Жухрай, который написал: «Сталин трое суток – 23,24 и 25 июня 1941 года, пролежал пластом, никого не принимал, без еды». Бредятина полная!
24 июня. Несколько часов заседало Политбюро. Принято восемь важных постановлений. Ни военное командование, ни партийное руководство, ни подавляющее большинство населения ещё не представляют себе всей трагичности тотального немецкого наступления. Сталин принял 20 человек. Образован Совет по эвакуации. В разговоре со Сталиным директора Северного завода М.Попова поразило фантастическое чувство предвидения вождя: «А где у вас броневые станы?» - «На месте» - «Немедля эвакуируйте их на Урал и в Западную Сибирь». Дело в том, что стан – ключевой компонент в производстве танков. Без него нельзя прокатывать лист в 12 метров длиной и 4 метров шириной».
С этого дня в восточные районы страны стали уходить 7772 вагона каждые сутки! Никто и никогда в мире не решал задачу подобной сложности. Более того, нынче Россия даже вместе с объединенной Европой не сумели бы осуществить ничего подобного. Американский журналист Сульцбергер назвал перевод промышленности СССР на восток «одной из величайших саг истории». Англичанин А.Верт: «Повестью о невероятной человеческой стойкости». Но такие примеры не вдохновляют наших историков на новые исследования. Скажу больше. На девятый день войны будет создан Государственный Комитет Обороны (ГКО). Он просуществует 1626 дней и примет 9971 постановление и решение. До сих пор у нас обнародовано лишь чуть больше полутора тысячи документов. Они не интересны историкам. Иначе бы им пришлось воленс-ноленс говорить о гениальности Сталина, создавшего такой коллективный орган управления. Аналога в истории не имеющий. Все постановления ГКО Сталин подписывал лично. 2256 из них касались непосредственно Вооружённых Сил. Над каждым вождь работал лично и обстоятельно. За время войны он 157 раз принял командующих войсками фронтов с докладами планов предстоящих операций. У Сталина были на приёмах (некоторые неоднократно!) все члены военных советов – политработники. Все известные командиры партизанских отрядов общались с вождём. Он так же принял всех командующих танковыми и воздушными армиями. 1413 раз его посещали лица руководящего состава Вооружённых Сил и Генштаба, начальники главных управлений. У вождя по нескольку раз бывали члены ГКО, Ставки, совнаркома, наркомы всех отраслей промышленности, директора крупнейших заводов, представители общественности и зарубежные дипломаты.
25 июня. С часу ночи до пяти утра Сталин принял 11 человек. Вновь приехал в кабинет в 19.40. Принял 14 человек. Берию, Ватутина, Вознесенского и Кузнецова – дважды.
26 июня. С 12.30 и до 23.20 Сталин принял 19 человек. По самым скромным подсчётам в этот день Иосиф Виссарионович провёл свыше пятидесяти телефонных разговоров. (В другие дни многими больше!) Вообще же телефонные переговоры вождя никем и никогда не фиксировались. А, ведь, как говорится, ежу было понятно, что Сталин мог в любое время суток позвонить любому советскому человеку и дозвониться до него! Решён вопрос об эвакуации тела Ленина.
27 июня. Приняты несколько постановлений ЦК ВКП (б) и Совмина СССР: «О порядке вывоза и размещения людских контингентов», «О вывозе из Ленинграда ценностей и картин Эрмитажа, Русского и других музеев», «О вывозе из Москвы государственных запасов драгоценных металлов, драгоценных камней, алмазного фонда СССР и ценностей Оружейной палаты».
Красная Армия между тем отступала по всем направлениям. Секретарь Гомельского обкома В.Ф.Жиженков докладывал Сталину: «27 июня группа колхозников Корналинского сельсовета задержала и разоружила группу военных, около 200 человек, оставивших аэродром, не увидев противника, и направляющихся в Гомель. Несколько небольших групп и одиночек разоружили колхозники Уваровического района». Ясное дело, настроения вождю подобные сообщения с мест не поднимали. Он распорядился о создании подвижных контрольно-заградительных отрядов на дорогах, железнодорожных узлах, для прочистки лесов.
Сталин лично ездил смотреть бомбоубежище для руководства страны по улице Кирова, 43.
В Кремле Иосиф Виссарионович находился с 16.30 до 2.40 следующего дня. Шестой день войны (равно, как и все предыдущие и все последующие) прошёл для руководителя страны, партии и армии в напряжённейшем труде. Такой пример. ЦК КП (б) Белоруссии прислал вождю доклад о принятых мерах по эвакуации. Иосиф Виссарионович внимательно прочитал документ (по-иному он никогда не делала!) и позвонил белоруссам: «Товарищи, а лошадей вы эвакуировать не собираетесь?» - «Как же, товарищ Сталин, обязательно будем эвакуировать» - «Так почему же о них нет в вашем докладе ни слова?» Вот такая цепкость и собранность по главным делам! Он о сыновьях мог забыть (и забывал), но о лошадях – главной тягловой силе страны – и о броневых станах всегда помнил.
28 июня. Сталин собрал членов Политбюро и впервые завёл с ними речь о собственном обращении к народу. Он почувствовал: откладывать объяснение со страной больше нельзя. Люди ждут не дождутся от главного коммуниста ответы на вопросы, что с нами происходит и как стало возможно такое, о чём не допускалось раньше и мысли?
В первую военную субботу Сталин находился в рабочем кабинете с 19.35. Покинул его в 00.50 после долгого разговора с В.Н.Меркуловым. Нарком госбезопасности сообщил, что в тыл отправлено для диверсионной работы свыше полутысячи человек. У Сталина побывали больше десятка человек.
29 июня. Этот и следующий день большинство либеральных историков полагают «пропавшими». Начало этому «пропаданию» положил «великий строитель коммунизма, кукурузник» Н.С.Хрущёв: «Я знаю, каким героем он (Сталин – М.З.) был! Я видел его, когда он был парализован от страха перед Гитлером, как кролик загипнотизированный удавом. Берия мне рассказывал, что Сталин совершенно был подавлен. Буквально так и сказал. «Я,- говорит, отказываюсь от руководства»,- и ушёл. Ушёл, сел в машину и уехал на ближнюю дачу. Вторит «кузькиноматчику» генерал-проститутка Д.А.Волкогонов: «Документы, свидетельства лиц, видевших в то время «вождя» (почему в кавычках – он и был вождём!- М.З.), говорят, что с 28 по 30 июня Сталин был так подавлен и потрясён, что не мог проявить себя как серьезный руководитель. Психологический кризис был глубоким, хотя и не очень продолжительным». Наглая и циничная ложь!
Да, о падении Минска Берия узнал по радио и доложил Сталину. Тот позвонил Тимошенко, но не услышал от него внятного доклада. Вместе с Молотовым и Микояном Иосиф Виссарионович поехал в Наркомат обороны. Примерно полчаса шёл нормальный разговор. Но Сталина всё больше расстраивало то, что ни Тимошенко, ни Жуков, ни Ватутин совершенно
не владеют военной обстановкой на местах. И он взорвался. Анастас Иванович пишет, что после этого Жуков «разрыдался, как баба, и быстро вышёл в другую комнату». Писатель И.Стаднюк на основе своих бесед с Молотовым рисует несколько иную картину: «Верно то, что вечером 29 июня Сталин потерял самообладание, узнав, что немцы второй день хозяйничают в Минске. Выходя из Наркомата, он с ожесточением сказал: «Ленин оставил нам великое наследие, а мы, его наследники, всё просрали». Другой писатель Н.А.Зенькович, тоже беседовавший с Молотовым, ещё более обостряет стычку Сталина и военных: «Ссора вспыхнула тяжелейшая, с матерщиной и угрозами. Сталин материл Тимошенко, Жукова и Ватутина, обзывал их бездарями, ничтожествами, ротными писаришками, портяночниками. Нервное напряжение сказалось и на военных. Тимошенко с Жуковым тоже наговорили сгоряча немало оскорбительного в адрес вождя. Кончилось тем, что побелевший Жуков послал Сталина по матушке и потребовал немедленно покинуть кабинет и не мешать им изучать обстановку и принимать решения. Изумлённый такой наглостью военных, Берия пытался вступиться за вождя, но Сталин, ни с кем не попрощавшись, направился к выходу».
Давайте из всего выберем середину. Стычка была. Настоящая, мужская. Детали здесь не важны. Другое примечательно. Даже не смотря на то, что вождь убедился в полной некомпетентности руководства Генштаба, он и тогда не потерял самообладания. Вернулся в Кремль, отдал распоряжение об эвакуации из Ленинграда детей. На заседании Совнаркома и ЦК ВКП (б) было принято секретное постановление о переводе 18 наркоматов и главных управлений в восточные районы страны. Было так же поручение Молотову переговорить с послами США и Великобритании. Только после этого Иосиф Виссарионович уехал на дачу. А не «сбежал», «укрылся» от своих соратников, «полагая, что они его арестуют». Всё это чушь собачья! Предатели памяти вождя обеляли себя задним числом. Вот что пишет по этому поводу историк А.Б.Мартиросян: «Ведь им же надо было показать, что не Сталин, по их версии «плохой да дурной на голову», а они «кристально» подлые мерзавцы, спасли страну, заставив Сталина вернуться к активной работе! Но Стали не зря называл их никчемными котятами, которые ничему не хотят учиться. Так оно и вышло. Ведь даже солгать-то по умному, мерзавцы, и то не могли. К примеру, даже в изложении одного из самых изощрённо лживых членов Политбюро А.И.Микояна в истории с этими двумя днями Сталин выглядел совершенно спокойным, рассудительным, адекватно воспринимающим обстановку, нормально ведущим полемику и соглашающимися с трезвыми рекомендациями». Потому что прав на века был Молотов, однажды изрёкший историку Г.А.Куманёву: «Всем нам очень повезло, что с самого начала войны с нами был Сталин».
30 июня. Совнарком СССР утвердил мобилизационный народнохозяйственный план на 3-й квартал 1941 года. Без Сталина. Хотя вождь этот план и смотрел, сделав на нём 44 пометки. Весь день он провёл на даче в Кунцево. Вопрос с военными он для себя решил. Через Жукова передал, чтобы незадачливого Павлова вызвали в Москву. С военными он для себя всё решил: это коней на переправе не меняют, а ослов очень даже можно и нужно менять. (Катастрофа на Западном фронте, созданном на базе Западного особого военного округа, стала одной из самых трагических страниц в первые дни войны. Уже 28 июня были захвачены Минск и Бобруйск, западнее белорусской столицы попали в окружение 3-я и 10-я армии, а остатки 4-й армии отошли за Березину. Создалась угроза быстрого выхода подвижных соединений врага к Днепру и прорыва к Смоленску. Руководители Западного фронта – командующий генерал армии Д.Г. Павлов, начальник штаба генерал-майор В.Е. Климовских, начальник связи генерал-майор А.Т. Григорьев, командующий 4-й армией генерал-майор А.А. Коробков и ряд других военачальников в первые дни июля они были отстранены от своих постов. А затем преданы суду военной коллегии Верховного суда СССР и расстреляны. Чуть позднее, в сентябре 41-го та же участь постигла командующего артиллерией фронта генерал-лейтенанта Н.А. Клича). Оставалась ещё важная проблема – выступление перед страной. Кто хоть изредка перо в руках держит, должен понимать, сколь это не простое дело: в такое архисложное время обратиться к народу и быть им понятым. А ведь у Сталина не наблюдалось десятков помощников и полсотни спичрайтеров, что стало дурной модой после туповатого Хрущёва. Вождь сам обдумывал каждое слово. «Товарищи! Граждане! Братья и сестры! Бойцы нашей армии и флота! К вам обращаюсь я, друзья мои!» Таким слогом писались тысячи лет назад нагорние проповеди.
Работу над речью прервали приехавшие соратники. Их предложение насчёт создания ГКО, Сталин оценил сразу. Берия «подработал» и список членов: Ворошилов, Молотов, Маленков и он, Берия. Председатель – Сталин. «Нужно включить Микояна и Вознесенского. Всего семь человек пусть будет»,- высказался Иосиф Виссарионович. Берия возразил: «Если мы все будем заниматься в ГКО, то кто же будет работать в Совнаркоме, Госплане? Пусть Микоян и Вознесенский занимаются работой в правительстве и Госплане». Занятый своими мыслями, вождь не стал перечить. Л.М.Каганович потом скажет: «Мировая военная история не знала такого командования, которое сосредоточило бы в одном кулаке, в одних руках промышленность, сельское хозяйство, железные дороги, снабжение, армию и военную коллегию руководителей. Всё было сосредоточено в одном кулаке – в Государственном Комитете Обороны. Мы все были помощниками Сталина по всем делам». Остаётся добавить, что воюющая Германия ничего даже близко не смогла противопоставить ГКО.
1 июля. В открытой печати опубликовано постановление Верховного Совета СССР, ЦК ВКП (б) и СНК СССР «Об образовании Государственного комитета Обороны». Первое его постановление - «Об организации производства средних танков Т-34 на заводе «Красное Сормово». К 1942 году должно быть выпущено 3000 машин. И они будут сделаны! Потому что Сталин понимал: воевать нам предстоит ещё очень долго. Примечателен в этом смысле приказ НКВД СССР, вышедший в это же время за № 00837 о формировании 15 стрелковых дивизий для передачи их в действующую армию. Сталин перестал доверять руководство Наркомата обороны и вскоре, как мы знаем, взял на себя все его функции. Когда Жукова отправляли на фронт, он спросил почти скептически Сталина: «А кто же будет осуществлять руководство Генеральным штабом в такой сложной обстановке» - «Не волнуйтесь, товарищ Жуков».
Уже цитируемый здесь Мартиросян так комментирует сухие строки приказа №00837: «Пять стрелковых дивизий формировались в Московском военном округе. То есть Сталин уже знал, что в результате бесславного командования армейского генералитета войска Вермахта могут докатиться до Москвы. За счёт кадров НКВД уже тогда начали формироваться горнострелковые дивизии. Сталин и Берия предвидели один из основных векторов гитлеровской агрессии после Москвы – на Кавказ».
Словом, в самые первые критические дни войны Сталин все её проблемы взвалил на свои плечи, не увиливая ни от трудностей, ни от ответственности. И, слава Богу, ни разу за всю войну не терял присутствия духа, своей поистине
железной воли, которая, опять-таки что бы кто ни говорил, была малой динамо-машиной в гигантском механизме воюющей страны. Другой вопрос, что работала эта динамо-машина не всегда самым эффективным образом, но иной объективно, ни в державе, ни в армии не было. Ведь это же факт, что за долгие годы войны не появилось личности, которая хотя бы приблизилась к масштабу и уровню Сталина, притом, что условия в это время для государственного и полководческого восхождения были, согласимся, весьма неплохие.
А как же Георгий Жуков, Александр Василевский, Алексей Вознесенский, Константин Рокоссовский и другие известные деятели Великой Отечественной, спросит читатель? Отчасти на этот вопрос ответил еще покойный П.Григоренко: «С легкой руки Н.С.Хрущева получила распространение мысль о военной бесталанности Сталина, о том, что Сталин был только номинальным Главнокомандующим, а выполнял эту роль фактически кто-то другой. Причем, на Западе широко распространено убеждение, что Главкомом фактически был Жуков. Чтобы согласиться с этим, надо совсем не принимать во внимание личностные данные и Сталина, и Жукова...
Жуков, может быть и талантливее других маршалов, но над их общим уровнем не поднимался. Он не мог быть Главнокомандующим. Война была коалиционная, и для такой войны у Жукова просто кругозора не хватало. Главнокомандование включало не только битву под Москвой, сражение под Сталинградом и на Орловско-Курской дуге, но и Тегеранское, Ялтинское и Потсдамское совещания. Это тоже были «битвы». И Жуков в них не участвовал. Получение вооружения и стратегического сырья - это тоже забота, притом одна из важнейших забот Главнокомандующего, но Жуков никогда этим не занимался. А Сталин занимался. Да еще как! Возьмите два изданных в СССР тома переписки Сталина с Рузвельтом и Черчиллем, и вы увидите, что это был один из решающих участков руководства войной».
Если так охарактеризован Жуков (и, между прочим, исчерпывающе!), что тогда говорить о менее амбициозных его соратниках. Касаемо государственных деятелей той пор, то многие из них, объективно, даже уступали военачальникам во всем, что характеризует этот самый масштаб личности, ее притязания на роль вождя. Иначе говоря, кроме Сталина вождей в стране просто не было, о чем не только он, само время позаботилось. И в данном контексте это не минус Иосифа Виссарионовича - плюс. Видно в других вождях история и не нуждалась, иначе бы они появились всенепременно. Как читатель понимает, в этом утверждении меньше всего полемической мистичности.
Из 9971
...Во время той самой страшной в истории человечества войны этот маленький (163 сантиметра рост!), сухорукий человек с изборожденным оспой лицом выдержал на себе не только астрономический вес великой воюющей страны со всеми ее неимоверными по масштабам атрибутами, но и куда большую международную тяжесть, что, кстати, серьезными людьми на Западе никогда и не отрицалось. Мы же сегодня сделали из действительно величайшего полководца всех времен и народов круглого идиота, и рады этой своей пигмейской удали да смелости. С учителем Сталина, кстати, так же поступили.
Давайте, с учетом данного обстоятельства, честно признаемся сами себе, что мы - действительно социум великий, героический, мужественный, великодушный, пассионарный, но при этом, как ни парадоксально, состоящий, в большинстве своем из тех самых иванов, родства не помнящих. Во всяком случае, напрочь не умеющий отделять исторические зерна правды от исторических же плевел лжи. Мы, пожалуй, единственный во всем мире народ, у которого - непредсказуемая ...история. Наше отношение к личности Сталина - ярчайшее тому доказательство.
Ибо, да будет нам всем известно, что Тутанхамон, Нерон, Цезарь, Чингисхан, Македонский, Наполеон (список этот каждый волен продолжать) - ефрейторы перед этим Маршалом во всем: в полководческом искусстве, в злодеяниях, в коварстве, в хитрости, в мужестве, в стойкости, в организаторских способностях, в понимании государственных интересов, наконец, в ошибках и просчетах. Перегиб, конечно, но сознательный, иначе как прикажете выпрямлять наше историческое сознание?
А ошибок за годы войны Сталин натворил действительно великое множество, особенно, на первом ее этапе. Нет никакой возможности здесь перечислить все минусы военной деятельности вождя в силу их многочисленности, но еще более потому, что в так называемое перестроечное и постперестроечное время сталинским промахам с лихвой воздано людьми, оседлавшими гласность и вседозволенность. Если бы при этом они не упускали (сознательно или по недомыслию - другой вопрос) из виду главного, то никакой беды в этом не было бы. А главное заключается в том, что именно Сталин, проявив себя блестящим учеником событий, в конечном итоге, привел нашу страну и армию к Победе, которой не было альтернативы, как ее же не было и в отношении самого Главнокомандующего.
Да, при этом было потеряно, возможно, и более тридцати миллионов жизней советских людей - цена за Победу космическая, даже трудно постижимая. Но поскольку вопрос стоял так: или победа, или уничтожение государства, нации (и народ в массе своей глубинным естеством воспринял данную альтернативу), то давайте, как минимум, задним числом не будем оскорблять тот народ своим историческим, совершенно безосновательным высокомерием.
Ну, шли бойцы в атаку со словами «За Родину! За Сталина!» И верили ему (не все, но многие) как Богу. И опять же многие перед боем говорили или писали: если умру, считайте меня коммунистом. А самым главным, святым на ту пору, коммунистом снова-таки был Сталин. Нам этого не понять и мы теперь беснуемся в своем, как представляем, праведном негодовании: неужели же они были столь наивны, примитивны? Да, были. Но кто дал нам право пенять людей, погибавших за Родину?
Мы никак не можем набраться терпения, чтобы понять еще и такую истину: исторический деятель, полководец должен оцениваться не тем, чего он не сделал в нашем сегодняшнем понимании, а его достижениями в тех конкретно-исторических условиях. Так вот Сталин, опираясь на коммунистическую партию, на им же созданные репрессивные структуры, не только привел народ к победе, но и создал великое государство, в том числе и на крови ее граждан. Как действовать по-иному он не понимал. И никто тогда этого не понимал! Мы же государство развалили, но тоже на крови. Разницу улавливаем?
«Его влияние на людей неотразимо. Когда он входил в зал Ялтинской конференции, все мы, словно по команде вставали. И, странное дело, - держали руки по швам». Уинстон Черчилль.
"Могу твердо сказать, что И.В.Сталин владел основными принципами организации фронтовых операций групп фронтов и руководил ими со знанием дела, хорошо разбирался в больших стратегических вопросах. Эти способности И.В.Сталина, как Верховного Главнокомандующего, особенно раскрылись, начиная со Сталинградской битвы. Получившая распространение версия о том, что Верховный Главнокомандующий изучал обстановку и принимал решение по глобусу, не соответствует действительности. В руководстве вооруженной борьбой в целом И.В.Сталину помогали его природный ум, опыт политического руководства, богатая интуиция, широкая осведомленность. Он умел найти главное звено в стратегической обстановке и, ухватившись за него, оказать противодействие врагу, провести ту или иную операцию. Несомненно, он был достойным Верховным Главнокомандующим».
Конечно, мы вольны не соглашаться и с этими словами Г.К.Жукова, равно как и со всеми предыдущими высказываниями великих людей т о й эпохи. И все то, что здесь написано, тоже можно как бы и не замечать вовсе: подумаешь, упражнения доморощенного историка-дилетанта. Только ведь истории-матушке, по великому, гамбургскому счету безразлично такое неприятие фактов. На ее скрижалях, как это для кого-то ни прозвучит странно, останется не наше сиюминутное, а потому в высшей степени конъюнктурное восприятие полководческих деяний Сталина, но слова Александра Федоровича Керенского, царствие ему небесное: "Великий человек. Двое было таких: Петр Великий и он. Оба сделали Россию державой».
Всем бы нам такую беспристрастность.
И последнее. В основу этой публикации положены сведения, почерпнутые из двухтомника Павла Фёдоровича Николаева «100 дней Иосифа Сталина». Я этот труд проштудировал. А читателям «Ежедневных Подмосковных известий» вряд ли удастся. Тираж книги – 200 экземпляров. Издана она на скромные средства исследователя энтузиаста, который переработал ради «100 дней…» труды 243 авторов. Более масштабного исследования первых 100 Великой Отечественной войны у нас нет.
Михаил Захарчук.

Генерал БЕЛОБОРОДОВ, спасший Москву

О том, как я познакомился, будучи капитаном с генералом армии Белобородовым и почему он любил меня, как сына, можно написать отдельный материал. Но я этого делать не стану. Пусть читатель поверит мне на слово.
Жил Афанасий Павлантьевич на Большой Бронной в доме, где обитали еще такие москвичи, как член Политбюро Михаил Суслов и Генеральный секретарь ЦК КПСС Константин Черненко. Ну, вы можете себе представить, как эта «избушка» охранялась. И то было единственное смурное неудобство, которое временами омрачало мое общение с прославленным военачальником. Впрочем, об этом - чуть ниже. Пока же напомню читателю, кто такой Белобородов.
Дважды Герой Советского Союза. По уму должен был получить и третью звезду за то, что со своей 78-й стрелковой дивизией насмерть встал под Москвой зимой сорок первого. В Советской Армии служил с 1920 года. Воевал еще на КВЖД. В Великую Отечественную командовал, кроме дивизии, корпусом, 43-й и 1-й Краснознаменной армиями. Возглавлял курсы «Выстрел», командовал несколькими округами, был начальником Главного управления кадров Министерства обороны СССР. О его службе созданы два художественных фильма «Крестьянский сын» и «День командира дивизии». Автор последнего сценария - замечательный литератор Александр Бек.
В каждой из своих высоких должностей «генерал от сохи» зарекомендовывал себя по советским меркам с наилучшей стороны. На ГУКе отличился особенно. Однажды к нему в кабинет зашел полковник и доложил: «Товарищ генерал армии, по вашему приказанию прибыл». Белобородов посмотрел на служивого поверх очков и недовольно заметил:
- Но я вас не вызывал!
- Извините, видать, опять меня разыграл полковник Пупкин.
- То есть, как это разыграл?
- Да он точь-в-точь ваш голос копирует.
Белобородов вызывает Пупкина и приказывает:
- А ну-ка, покличь по телефону генерала Тяпкина моим голосом!
Пупкин, «наложил в штаны». Мол, извините, пошутил я неловко. Но начальник ГУКа был непреклонен. И «пародист» вызвал целого начальника направления, генерала в кабинет Белобородова. Афанасий Павлантьевич почесал «репу» и распорядился:
- А на кой хрен мне два начальника ГУКа! Отправьте Пупкина в Забайкальский военный округ для дальнейшего прохождения службы.
И это, читатель, не байка. Как сущая правда и то, что главный армейский кадровик, едучи в служебной машине, попал под асфальтовый каток, после чего боевого генерала военные хирурги собрали буквально по схеме, сделав ему... двенадцать операций! Так Павлантьевич попал в «райскую группу». Ему выделили адъютанта, медсестру, кухарку и специально оборудованную ГАЗ-24 «Волгу» круглосуточно.
Когда я впервые написал материал в военный журнал за Белобородова, он пригласил меня к себе, угостил коньяком и сказал:
- Ты учти, Михаил, гонорары я всегда сполна отдаю тем, кто пишет. Если мне нравится написанное - еще и приплачиваю. А куда мне деньги девать? Не солить же. И потом я в раю живу. Твоему начальнику академии (генерал армии Е.Е.Мальцев – М.З.) я не раз предлагал: «Евдоким, переходи к нам, мы же в раю живем». Так он мне отвечал: «Да, нет, покуда мой «хозяин» при власти, еще покомандую. Вот и докомандовался. А я вот сто раз сшит и живу себе на здоровье. («Хозяин» - Л.И.Брежнев – М.З.).
После первого материал Афанасий Павлантьевич предложил мне поработать над его очередной книгой. Я с удовольствием согласился, грешен, поначалу исключительно из-за меркантильных соображений. Но потом стал к нему регулярно наведываться и просто так. Тем более, что генерал всегда угощал коньяком. А пить в капитанском возрасте я мог очень прилично. И это генералу, вынужденному трезвеннику по медицинским противопоказаниям, чрезвычайно понравилось.
- Ты приходи, Михаил. Друзей приводи. У меня всегда вино есть. Мне даже приятно, когда люди сидят и спокойно себе выпивают, беседуют.
Ну, как было, прости Господи, не воспользоваться такой задушевной холявой. И я с друзьями наведывался к хлебосольному генералу. Особенно часто захаживали мы с покойным тележурналистом Александром Тимониным, который генералу тоже пришёлся по душе. Бывало, звонил мне в общежитие и сердито пенял:
- Ну что же вы с Тимониным забыли старика, не заходите!
Саша работал спецкором в программе «Служу Советскому Союзу!». Был женат вторым браком, купил кооперативную квартиру, «Жигуль», дачный участок приобрел. Поэтому, заколачивая деньгу, мотался по войскам как проклятый. Свободным временем почти не располагал. Но если оно все же выдавалось, то мимо «мон женерала» мы с ним проскакивали редко. Однажды так «набрались», что выйдя из квартиры Афанасия Павлантьевича, спустились этажом ниже и решили чуть-чуть отдохнуть. Разумеется, нас, уснувших, тут же прихватила охрана, и если бы не заступничество генерала-героя, то нам обоим было бы несдобровать. Тогда мы впервые заночевали у Белобородова. Как истинно русский человек, а не «басурман какой» он утром нас хорошо опохмелил. После чего Тимонин заявил:
- Пора рассказать стране о нашем замечательном генерале.
Я работал в «Красной звезде», где вел курсантскую страницу «Азимут». Ей была посвящена серия телепередач, героями которой стала влюбленная в Тимонина поэтесса Юлия Друнина, молодой тогда путешественник Дмитрий Шпаро, начальник политотдела Новосибирского политучилища полковник Литвинов, автор сих строк и, конечно же, генерал армии Белобородов. Он и был нашей телепримой. А поскольку пути-дороги фронтовиков генерала и поэтессы пересекались еще в войну, то оба они практически начали и завершили наш телецикл.
После длительных и муторных съемок, на которых хозяин телеплощадки Тимонин нас всех, прости Господи, «достал по самое некуда», поэтесса пригласила «потерпевших» к себе на ужин. Белобородов, Тимонин и я поехали на квартиру Друниной, что располагалась по улице Красноармейской. Квартира та еще «жила Каплером». О хозяйке и говорить было нечего. Друнина практически весь вечер рассказывала о своем безвременно ушедшем муже Алексее Яковлевиче Каплере. О том самом, который был одно время почти затем Иосифа Сталина. Впрочем, если бы не воля случая, Каплер так бы и остался известным лишь узкому кругу людей искусства. Но судьбе угодно было поднести этому необыкновенному человеку и необыкновенный подарок: с 1964 года он стал вести «Кинопанораму». Юлию Друнину пригласил однажды в свою передачу. После съемок они вместе уехали на ее квартиру и уже больше не расставались. Сашка Тимонин рассказывал, что они составляли удивительную, редкую по человеческому обаянию и взаимопониманию пару. Об их любви глубокой и сердечной ходили легенды. Все сотрудники Центрального телевидения тешились этой любовью и берегли ее, как коллективный талисман.
...Мы в тот памятный вечер крепко все выпили, кроме, разумеется, генерала Белобородова. Друнина, положив голову на плечо легендарному командарму, говорила сквозь безразличные слезы:
- Без него, Афанасий Павлантьевич, мне и жизнь не в радость...
…Некоторое время спустя, Друнина зашла в гараж, тщательно его закрыла, села в свою не первой свежести «Волгу» и включила зажигание. Я был на ее похоронах…
Когда Афанасий Павлантьевич бывал в настроении, мы просили его рассказать «про войну».
- Я морозов не боялся. Но зимой 41-го, когда нас бросили на защиту Москвы, нос так прихватывало, что сопельки натурально замерзали. А мне сразу сказали, что отступать нельзя, и я своим бойцам из 78-й стрелковой дивизии так и толковал: надо выстоять или умереть. Другого нам, братцы, не дано. У немца тогда танков было намного больше, чем у нас. Это уже потом, когда приказом Главного мою дивизию преобразовали в 9-ю гвардейскую, танки у нас появились в достаточном количестве. С танками и война веселее пошла...
О наших неудачах в двух словах вам не расскажешь. Конечно, были огромные ошибки. У всех были, и у меня, конечно. Но вы возьмите самые лучшие сапоги и пройдите в них хотя бы десять-пятнадцать верст - обязательно собьете ноги. А уже когда нога привыкла к обувке, тогда и сто верст не страшны. Те же немцы вначале были и сильнее, и умнее нас, и поопытнее, чего там душой кривить. Но когда мы себе изрядно лбы-то порасшибали, тогда стали быть немчуру как следует. Да я вам хотя бы такой пример приведу. В первые дни оборонительных боев под Москвой регулярная немецкая бомбежка людей буквальным образом рассудка лишала. Бойцы как чумовые ходили после нее. А уже перед самым наступлением, в начале декабря, поехал я как-то на машине из Нахабино, где штаб мой располагался, в направлении Истры. И тут фашистские самолеты. Водитель мой - по газам и как рванет им навстречу! А потом резко затормозил. Я кричу, ты что хулиганишь!? Чай не чурку везешь, а комдива. Вот, вот отвечает, и хочу, чтобы ни одна пуля фашистская вас не царапнула. И точно: немцы несколько раз проносились над нами вхолостую. Вы поняли? Не просто привыкли солдаты к обстрелам с воздуха, а сами промеж себя сообразили, как бороться с воздушной страшной угрозой. Кстати, лишь только самолеты удалились, как из-за укрытия вышли дорожники и стали спокойно ремонтировать шоссе.
...А вот послушай, Александр, что обо мне написал в своих мемуарах «Солдатский долг» Маршал Константин Рокоссовский, а Михаил пусть проверит: сохранилась ли еще память у старика: «В этот критический момент и вступила в дело приберегавшаяся нами 78-я стрелковая дивизия А.П. Белобородова. Ей была поставлена задача контратаковать рвущиеся к шоссе немецко-фашистские войска. Белобородов быстро развернул свои полки, и они двинулись в атаку. Сибиряки шли на врага во весь рост. Удар они нанесли во фланг. Противник был смят, опрокинут, отброшен. Этот умелый и внезапный удар спас положение. Сибиряки, охваченные боевым азартом, преследовали врага по пятам. Лишь выдвинув на это направление новые части, немцы приостановили дальнейшее продвижение 78-й дивизии». (Ни одного слова не пропустил! - М.З.)
Георгий Константинович Жуков тоже очень хорошо ко мне относился, в чем вы оба убедитесь, если раскроете его «Воспоминания и размышления» хотя бы на 34-35 страница: «Мы заехали к К.К. Рокоссовскому и вместе с ним тут же отправились в дивизию А.П. Белобородова. Вряд ли командир дивизии обрадовался нашему появлению в расположении своих частей. У него в то время и так было забот по горло, а тут пришлось еще давать объяснения по поводу занятых противником нескольких домов деревни Дедово, расположенных по другую сторону оврага. Афанасий Павлантьевич, докладывая обстановку, довольно убедительно объяснил, что возвращать эти дома нецелесообразно, исходя из тактических соображений. К сожалению, я не мог сказать ему, что в данном случае мне приходится руководствоваться отнюдь не соображениями тактики. (Сталин приказал Жукову вернуть контратакой деревню Дедово - М.З.). Поэтому приказал А.П. Белобородову послать стрелковую роту с двумя танками и выбить взвод засевших в домах немцев, что и было сделано». И фотографию мою, не зря думаю, Жуков поместил под снимком маршала Бориса Михайловича Шапошникова. У этого великого маршала ничего не делалось абы как, случайно. Поэтому и повторяю вам неоднократно: Жуков был на несколько голов выше всех остальных военачальников Отечественной. Великий маршал был...
...Войны без мата не бывает - это я вам совершенно ответственно заявляю. Вот мы трое кромешных суток удерживали город Истру, но пришлось отступить. Утром 28 ноября, как сейчас помню, звонит мне начальник штаба фронта генерал-лейтенант Василий Данилович Соколовский и через семиэтажный мат интересуется: «Сдал Истру?» - «Сдал - признаюсь. - Вот и забери обратно». Как вы понимаете, на одно слово печатное приходилось десяток непечатных. Х...ми я был обложен как землянка бревнами.
Чтоб вы знали, мужики, что слова к знаменитой «Землянке» Сурков написал в расположении моей дивизии. У меня часто бывали известные журналисты, писатели: Александр Бек (с ним генерал до самой смерти писателя дружил – М.З.), Евгений Петров, Евгений Воробьев, Евгений Кригер. Я ко всем им очень хорошо относился, потому что понимал: напишут добрые слова о моих бойцах, значит, те лучше воевать будут. Русскому человеку доброе слово, как правило, дороже денег. Тем более, что деньги на войне вообще ничего не стоили. Вот и Сурков приехал однажды. И, надо же было такому случиться, что попал со штабом полка в окружение. С большим трудом вырвались они из кольца и напоролись на минное поле. След в след вышли около пятидесяти моих бойцов и Сурков с ними. В штабе дивизии тогда еще молодой поэт отказался от ужина и всю ночь просидел возле железной печки.
...Вот так как с вами, я здоровался в молодости с Михаилом Фрунзе, Яном Гамарником. Моими преподавателями в академии были Иоаким Вацетис, Дмитрий Карбышев, Федор Новицкий, Николай Веревкин-Рахальский. Так что я не такой уж простак-самородок из Иркутской губернии. Жизнь меня пообточила славно и многому чему научила.
Почти на все советские праздники я привозил Афанасия Павлантьевича в «Красную звезду». Приезжал он к нам и просто так, посидеть, поговорить. Ему было скучно в своем цековском тереме. Как-то спросил моего редактора отдела полковника Мороза:
- Виталий, а кто Захарчук по национальности?
- Украинец, - удивленно ответил мой шеф, - мы с ним из Винницкой области, родились в соседних районах.
- Странно, однако, у него волосы на затылке что-то подозрительно кудрявятся.
...Он был сыном своего времени и его надо воспринимать только таким. Как-то мы ехали на одно мероприятие. Адъютант старший прапорщик Николай Борисов, с которым мы дружили семьями, неуклюже подсадил Афанасия Павлантьевича на заднее сидение (переднее снималось, нога у генерала не сгибалась). Разгневанный Белобородов огрел палкой прапорщика по плечу. Я потерял дар речи, а генерал и адъютант потом ехали, мирно беседуя, как будто ничего не случилось. И ведь оба они в это свято верили!
Говорит мне однажды: «Хочу я тебе, Михаил, подарить свою фотографию во всем параде. Парень ты ушлый, смышленый и с пером умеешь обращаться, как следует. Когда-нибудь будешь писать какую-нибудь вещь и вспомнишь обо мне. Ну, кто еще из генералов армии к тебе так хорошо относится, как я? Глядишь, и пригодится тогда моя фотография, как подтверждение хорошего моего к тебе расположения».
Вот и скажи после этого, что генерал был не провидцем. И вот эту фотографию его я тоже храню как вещественное напоминание о прославленном советском полководце…
Афанасий Павлантьевич любил и умел выражаться словами, которые до сих пор неохотно набирают в типографиях, не смотря на разгул бесстыдства и вседозволенность. И при этом обладал, как читатель убедился, почти феноменальной памятью. У него в квартире стояла громоздкая, неуклюжая кэчевская мебель и была громадная библиотека, в основном, из подписных изданий. Все книги выглядели сильно зачитанными. Когда я заметил генералу это обстоятельство, он сказал:
- Да потому что я каждую из них по несколько раз читывал. И все, что читал – помню.
Естественно, я не поверил в такое заявление. Тогда военачальник предложил взять с полки любой фолиант и зачитать оттуда несколько первых фраз. Я достал второй том «Войны и мира», раскрыл его наугад, процитировал пару предложений, и Белобородов продолжил рассказывать Толстого! Почти слово в слово! Фантастика! Все, что было написано о нем другими, воспроизводил исключительно точно, буквально слово в слово! Так еще хорошие артисты помнят свои роли.
Из рассказанного А.П. Белобородовым: «Как-то мне докладывают, что один капитан поехал в свое село на побывку. Естественно, крепко выпил за встречу с земляками, а потом уснул на кожаном диване и во сне захлебнулся в собственной блевотине. Я спрашиваю докладчика: ну и чего ты от меня, командующего, хочешь? Да мы вот думаем, как смерть капитана оформить - по службе или в быту? Да вы что сдурели, говорю, конечно, по службе! Офицер всегда на службе!/ А писаки всегда врут. Во время войны, знаешь, как они писали? «Сильно потрепанный враг продолжает трусливое наступление». / Якубовский очень здоровый мужик был. Представь себе: он ногтем большого пальца бутылку «Боржоми» открывал так, что пробка на десять метров улетала!/ Нет, брат, Жукову я очень многим уступал. Да, собственно, никого ему ровней я тебе назвать и не могу. Все в нем было: и талант, и жестокость, и лютая жажда власти. Других таких в нашей армии не было. Пожалуй, и никогда не было. Да и не будет больше никогда…/ Сложно, конечно, Михаил, устроена жизнь наша, если над нею, конечно, задумываться. Если же не задумываться, то ни х...я в ней сложного-то и нет. / А вообще-то хлипкий и хилый сейчас офицер пошел. Ты на него: «Гав!», а он сразу в обморок падает./ Смелого пуля боится, в пьяного х...й попадешь./ А самый справедливый на свете БУП (боевой устав пехоты - М.З.) как гласит: все должны поддержать того, кто первым рванул в атаку./ Каждый, кто имеет власть, имеет и врагов. Если не имеет, то он ху...вый начальник, как из говна пуля начальник./ Мне докладывают, что солдат девку изнасиловал. Я говорю: да пошли вы все на х...й! Я что об этом должен министру обороны докладывать? Они поняли все правильно. К вечеру молодые поженились и отпала необходимость в докладе./ А Родион Малиновский как говорил: критиковать начальника - это все равно, что целовать медведицу - страху много, а удовольствия никакого./ Нет, Усатый был не дурак. Я не доживу, а ты посмотришь, его еще вновь начнут возвеличивать. Обязательно начнут. Таких личностей как Сталин на Руси было: Грозный, Петр I да он. Все. Остальные даже близко не стоят!/ А я тебе так скажу: птицу видно по помету./ Приносят мне директиву на подпись, а в ней шесть станиц. Не-е, говорю, так дело не пойдет. Какой же дурак будет такую длинную директиву читать?! Они ее сократили до трех страниц - это еще, куда ни шло, это я подписал».
…Приношу Белобородову очередную статью, за него сочиненную. Генерал, как всегда внимательно читает, медленно и беззвучно шевеля губами, не делая, как обычно, никаких правок. Отложив бумаги, интересуется:
- Михаил, а вот Ленина сюда нельзя вставить?
- Да не нужен он здесь, Афанасий Павлантьевич,- парирую я.
- Молод ты еще и глуп. А Ленин всегда нам нужен. Нет, для солидности хотя бы пару ленинских слов добавь. Поищи и добавь. Ведь я же не мальчишка какой, а целый генерал армии!
Разумеется, я добавил…

Полковник в отставке Михаил Захарчук.

Как и обещал - расскажу о женщинах.
...Отлично понимаю: эта новелла о женщинах, с учетом того обстоятельства, что у меня уже взрослые дети и внук, будет воспринята многими читателями, прежде всего моими родными, мягко говоря, неоднозначно. Но истины ради и душевного успокоения для, вынужден признаться, как на духу: в седьмом классе мне отказала в любовных притязаниях Галка ШПОТАКОВСКАЯ. У нее было круглое, как полная луна лицо и что-то неуловимо татарское во взгляде. По нынешним моим понятиям совершенно ничего красивого. Однако с пятого по восьмой класс она мне казалась красавицей сказочной, и горюче думал я о ней все двадцать пять часов в сутки. Со смешанным чувством ностальгического удивления вспоминаю так же и то, что когда один-единственный раз насильно поцеловал девушку, с ужасом обнаружил: у нее дурно пахнет изо рта! Невероятно, но до сих пор Шпотаковская, бывает, мне изредка снится. А самая первая любовь у меня случилась к девушке Вале в детском саду на шестом году жизни. Во снах я никогда ее не видел, но то, самое первое любовное томление отлично помню. В садик я летел, словно на крыльях, брал ее за ручку, и мы прохаживались вдоль забора, как в том анекдоте, до самого завтрака. Когда заходили за угол, я прижимал Валю к себе и долго, взасос целовал ее сначала в одну щечку, затем в другу. В губы инстинктивно брезговал. И она в это время закрывала глаза, как большая девушка – сие отлично помню! Поэтому, когда уже взрослым человеком прочитал признание Михаила Лермонтова: «Кто мне поверит, что я знал уже любовь, имея десять лет отроду» - поверил великому поэту сразу и безоговорочно.
В восьмом классе, как уже говорилось, была у меня краткая, но сильная любовь к Светке Грембовской, которая бросили меня, как неперспективного кадра. В техникуме на младшем курсе у нас училась Лена ХАЙНАЦКАЯ. Никогда до тех пор я не видел более красивой девушки. Однажды подсмотрел в замочную скважину как она совершенно обнаженная мылась. Молодой Софии Лорен было далеко до той небывалой красавицы Хайнацкой. В том числе и поэтому я хотел, но почему-то робел ею всерьез заняться. К тому же у меня уже была любовь Таисия Приставская, тоже не самая последняя девушка в техникуме, на которой я к тому же серьезно собирался жениться.
Спустя лет пятнадцать, эта самая Таисия при нашей случайной встрече сообщила: Хайнацкая, оказывается, жутко сохла по мне, но тоже не решалась открыться «занятому» (в смысле уже увлеченному другой) человеку. Сообщи мне это кто-нибудь другой – подумал бы розыгрыш. Все. Больше я никогда не знал, что такое неуспех у женщины. И это притом, что, во-первых, совершенно прав мой любимый писатель Сомерсет Моэм, однажды заметивший: больше всего мужчины лгут на тему своих амурных приключений. Во-вторых, сугубо в сексуальном отношении я всегда был очень даже посредственный малый. Не половой гигант уж точно. Некоторые мои друзья (по понятным причинам я их называть не стану) в этом отношении куда как сильнее автора сих сверх откровенных строк. Но, видит Бог: так как меня, женщины редко кого из моих приятелей любили. Одни за меня дрались, другие пытались отравиться, третьи пробовали мне смертельно навредить из-за неразделенности их чувств. Две девушки ехали через полстраны только для того, чтобы мельком увидеться со мной. Мне многие объяснялись в любви и этой же любовью некоторые с дикой жестокостью меня шантажировали. Будь я тем самым человеком, подло в себя влюбленным, представляете, какие душещипательные истории здесь бы мог излагать? Вот только одна из них.
В редакции одной военной газеты работала чрезвычайно симпатичная девушка-машинистка не самого высоконравственного поведения. Вся мужская часть коллектива по ней сохла. Некоторым красавица уже успела отдаться, когда я включился в борьбу за право тоже ею обладать. Сравнительно быстро добился предварительного успеха, а уже на самом финише сексуальной блиц интрижки вдруг получаю отказ. Представляете, читатель, мое состояние! Редчайший для меня случай: отхлестал строптивую по щекам. Она вдруг страшно разрыдалась, как оказалось, вовсе не от боли физической. Оказалось, что с самой первой нашей встречи она тоже мечтала о близости со мной. Отдалась бы, не раздумывая, если бы случайно не узнала, что подхватила венерическое заболевание в тяжелейшей форме. И тут уж я, до глубины души потрясенный, оросил слезами ее прекрасные груди…
С женщинами я вообще всегда чувствовал себя намного лучше, талантливее и значительнее, чем есть на самом деле. И всегда почти физически ощущал на себе повышенное внимание представительниц прекрасного пола. Обычно отвечал им взаимностью, никогда, впрочем, не бравируя своими частыми "победами", что высоко ценилось всеми моими милыми избранницами. Тут тоже, поверьте, есть что порассказать, однако я, как Достоевский (прости, Господи, вторичную апелляцию к великим), не позволю себе довести в своих писаниях некоторые мысли и убеждения до конца, сказать самое последнее слово, обнародовать самое потаенное, не смотря на всю свою крайнюю откровенность в отношении милых дам.
Одной из них, Светлане Б. я еще в молодости написал: «...Так в суматохе дней, которые мелькают, как спицы в колесе на солнце, я не заметил одного. Того, когда ты, Света, свет увидела. И, может, даже не печаль, не грусть и не другие ноющие чувства мне в душу заползли, когда узнал я о своем просчете. Мне просто стыдно стало от того, что бренные заботы и суета мирская так меня обволокли и отдали от главного: от доброй памяти о доброй девушке и человеке, которым была для меня ты, есть и будешь долго. До той поры, покуда не потухнет взор твой и мой одновременно. А это пусть случается тогда, когда нам по сто стукнет жизнь костяшками годов своих на счетах вечных времени.
Пустые, хлопотные мысли не ровня тем чувствам, что я испытываю сейчас к тебе, далекая Светлана. И зря насиловать свой мозг не стану. В том нет нужды, коль есть одно желание: большое, сильное и страстное, с которым я преклоняю нынче пред тобой свои колени, голову и сердце, лишь об одном молясь на исповеди Божьей. Пусть будешь счастливой всегда ты! Пусть все желания твои - возникшие и те, что будут - осуществятся. А я всегда тебя люблю».
Когда писались эти строки, я не обманывал Светлану «Рыжика» ни на йоту. Как не врал и другим девушкам, влюбляясь в них. Кстати, привел я здесь собственные откровенно слабые полубелые стихи лишь потому, что их адресат давно покинула сей бренный мир. Как-то позвонил на квартиру Светки, представился ее другом и услышал в ответ убийственное:
- Какой же вы друг, если не знаете, что Света уже два года как умерла?

Фотографии Михаил_Захарчук :

В моих краях бань не существовало. Люди мылись два раза в год: летом и когда идти к врачу. Поэтому баню я впервые встретил в армии. Не понял ничего. В училище меня, как борца заставляли "гонять вес" в бане. Отвратительно. Я возненавидел парилку. После училища ездил по командировкам и "вкушал" простые бани. Работая в "Красной звезде" - хорошие.
Теперь баня у меня на первом месте в списке приоритетов. О женщинах - разговор особый.
МЗ.

Даже самая дальняя дорога начинается с первого шага. Я его делаю со сложными чувствами, с которыми постараюсь разобраться в пути.
МЗ.

Меня интересует то, что действительно интересно.