По серой смурной дороге, которая вела… Куда? Он не знал, куда вела эта дорога. Он шёл. Он не помнил своего имени, не помнил, кто он, но он шёл. Он смутно чувствовал, что он должен идти. И шёл. Зачем? Куда? Кто он? Уже много-много лет он не помнил ничего об этом, но он шёл, потому что должен был идти. И он шёл. Что-то творилось вокруг, но он не различал цветов и происшествий, он просто шёл, потому что так было правильно. Он давно перестал думать, мысли не приводили его ни к чему, путались, доставляя боль и вгоняя в скорбь, но он шёл. Он шёл сквозь серую муть по смурной дороге, которая никуда не вела.

На самом деле он спускался в нижние миры, виток за витком дорога вела его всё ниже и ниже, и от этого вокруг становилось сначала всё темнее и непонятнее, а потом словно забрезжил рассвет. Он не видел вокруг ничего особенного, ни страждущих грешников, ни измывающихся над страдальцами бесов, ни хохочущих над этим всем демонов, изрыгающих пламя. Не существовало для него и блудниц, которые охотно заманивали в свои сети грешные души бывших мужчин, ни развратных и разнузданных мачо, пристающих к порядочным женским душам, чтобы окончательно погубить их за развратные мысли, которые те лелеяли при жизни.

Все вопросы в мире свелись для него в один, он должен был идти, чтобы успеть. Поэтому он шёл быстро, насколько хватало его усердия и сил. Он падал, обдирал колени и ладони об каменистую почву, об щебёнку, которая была втоптана в дорожную пыль множеством прошедших по ней ног. Он засыпал на ходу и укладывался спать прямо тут, у обочины, чтобы не потерять дорогу. Он знал, что он мужчина, а мужчина не может плакать от бессилия, мужчина должен идти вперёд, должен победить. Победить кого? Идти куда? Словно мотыльки вились в сознании этого человека глупые вопросы, он отгонял их, махая руками над головой, на какое-то время становилось тихо, но потом снова прилетали мотыльки-вопросы и мельтешили, назойливо жужжа перед глазами, мешая сосредоточиться на дороге, по которой он шёл.

Поджарый и упругий пёс принюхался, его чёрный влажный и блестящий нос уловил бы и меньший след, но, видимо, тот человек, маг, друг его хозяина, зашёл уже так далеко, что оказался ближе к искавшему его чёрному демону, чем тот предполагал. Сильные лапы ритмично плюхались в серую пыль дороги, мощный хвост привычно подруливал, когда дорога поворачивала в сторону, а нос следовал за невидимой тонкой нитью, которая пахла магом по имени Моленар. Ещё один поворот, ещё развилка. Пёс безошибочно выбирал направление, его нос был безупречным навигатором, когда была ясна цель. Чёрный язык периодически свисал из пасти, и с него капала слюна, вязкая из-за пересохшего горла.

Монотонность дороги вдруг резко нарушилась, и на человека навалилась вся действительность целиком со всем её шумом, гиканьем извозчиков, с катящимися по дороге повозками, запряжёнными по старинке только не кобылисками, как когда-то было у людей, а лохматыми демонами с восемью ногами, стремительно перебирающими своими раздвоенными копытами дорожную пыль. Человек неожиданно ловко увернулся от летящей прямо на него такой упряжки, но зато чуть не споткнулся о сидевшего на обочине беса, задумчиво жевавшего кусочек невесть откуда взявшейся тут ярко-зелёной травинки.

Засмотревшись на беса, человек рухнул на пыльную траву обочины, поваленный броском огромного чёрного чудовища с торчащими из пасти острыми и длинными белыми клыками. Чудовище облизало человека длинным чёрным языком и ткнулось мокрым и очень холодным носом человеку в подмышку, а потом в пах. Пасть открылась ещё раз, и пёс, мотнув головой, звонко чихнул, потом посмотрел внимательно на лежащего в пыли, придавленного лапами к дороге, человека и чихнул ещё пару раз.

— Ты Моленар, я знаю тебя, — проговорил Эхонахр. — Ты друг моего хозяина Артафера.

Пёс убрал лапы с груди бывшего мага, чтобы тот смог встать.

— Я не помню… — бесцветным голосом ответил человек.

— Зато я помню. И ты тоже вспомнишь! Ты шёл за Ирис, которую украли и спрятали в самом нижнем мире. Ирис подруга твоей любимой велисты Иниры, Ирис фея цветов и возлюбленная твоего друга Артафера, шамана, частого гостя нижних миров. Вспоминай!

— Не помню, — уже чётче ответил мужчина.

— Ты маг, ты возглавляешь Всемирное правительство Бертерры! Вспоминай! — и пёс встал на задние лапы, поставив передние на плечи человеку, и принялся неистово вылизывать ему лицо, уши, шею, периодически отстраняясь, чтобы чихнуть из-за налипшей на мага дорожной пыли.

Через пару минут такой страстной ласки память вернулась к магу. Он вспомнил всё, и то, что он стал обычным человеком, потерял свои магические способности, он тоже вспомнил. Вспомнил и застонал, будто его пронзили мечом насквозь.

— Я больше не маг! Я утратил свою силу! — выл, корчась в пыли, упавший на колени Моленар. — Я больше не нужен никому! Велиста теперь не пустит меня даже на порог! Зачем я ей такой? Урод, да ещё и без таланта!

— В каком смысле урод? — не понял Эхонахр и удивлённо навострил уши, склонив длинную морду чуть-чуть вбок, как это делают все собаки во всех мирах.

— Лицо и тело в шрамах, душа черна от старых кошмаров, изрезана старыми ранами. Урод изнутри и снаружи…

— Дурак. Вот это точно! — пёс вскочил на лапы и слегка куснул мага за ногу. — Вставай и пошли! Нас ждёт Артафер и Ирис!

— А он уже спас свою Ирис?

— Точно мозги поплавились от жары. Ты же ещё не спас её, а шаман без тебя не может! Ты же сюда потащился только затем, чтобы помочь ему. Помнишь?

— Помню, — уже спокойным голосом ответил Моленар. — Ты покажешь путь, а то я сам, кажется, просто заблудился.

— Покажу, я за этим тебя и искал.

— Только помни, что я начисто лишён магии…

— Помню я, помню. Перестань бояться!

— И что?

— Вернётся твоя магия.

— Как это?

— Вот так. Что такое бояться? Это боять себя. Бой себе устраивать. Воевать с самим собой! Ты сам решил, что боишься потерять свою магию, вот ты её и потерял. А заодно потерял было и память, и себя самого.

— Я пока сомневаюсь в твоей правоте, но я подумаю над твоими словами, — и они пошли по дороге, которая понеслась под их ногами с удвоенной скоростью.

Шаман сидел в глубокой задумчивости, его тело отдыхало, а разум витал в иных мирах, в основном нижних. Взглядом своей души Артафер видел, как его верный Эхонахр встретил бредущего по дороге непутёвого мага, как привёл его в чувство и повёл к нему. Он успокоился и решил проверить каждый уровень нижнего мира, где могла быть его Ирис.

Вот место, где души умерших получают свои уроки посмертия, чтобы почувствовать свою неправоту и понять, что же потребуется исправлять в следующей жизни. Со стороны наблюдателя всё это выглядело жуткими пытками и издевательствами, но у души в посмертии нет таких ярких чувств, как у живого человека, и тем более у души нет того, что могло бы испытывать телесную боль. Пламя костров и кипящая смола котлов никак не обжигала души, но научала их, что могут быть и наказания за неверно истолкованные прижизненные ситуации, лживые мысли и речи, за предательство, обман, убийство и все остальные преступления против себя, своей чистой и прекрасной души. А пламя выжигало их грехи и очищало душу.

На следующем уровне люди отдыхали и размышляли о будущей жизни, они представляли себе, планировали, какие уроки им требовалось пройти в обязательном порядке, чтобы изменить себя таким образом, чтобы больше уже не попадать в нижние миры. Им говорили, что для мироздания любой опыт и любая жизнь важны и значимы, но если в мире будет много тьмы, мир может погибнуть, потому что нарушится равновесие. И говорили, что парадоксально, но если в мире много света, то тьма сама найдёт для себя применение, чтобы сохранить это равновесие.

Здесь им объясняли, что всё в мире имеет свои краски, свои частоты вибрации, свои настройки. Чтобы попасть на небеса, нужно сонастраиваться со светом, хранить и преумножать свет в душе, холить и лелеять каждый радостный момент, каждый лучик счастья нужно собирать и составлять из них букет своей жизни. Тогда вибрации и краски света заполнят людскую душу, станут переливаться через край человеческого существа, если представить его в виде кувшина. Так душа человека начинает светить сама, освещать другим мир вокруг себя. Такие души сразу попадают на небеса после смерти физического тела.

А вот если человек в своей жизни точно так же хранил самые мрачные случаи, упивался своей печалью и горем, наслаждался болью своей и чужой, размазывал по зеркалу мира грязные краски и любовался на всё это безобразие, то ему остаётся дорога только в ад, то есть в нижние миры.

Дальше уровни нижнего мира становились всё более светлыми. Собственно говоря, самая мгла была как раз на самом верхнем из нижних миров, самом первом, в который попадал шаман, когда произносил своё заклинание-пропуск. Чем ниже путешествовала душа Артафера, тем более светлые просторы её окружали. Были в нижних мирах и поля, и реки, леса, на опушках которых резвились невиданные животные, никогда не покидающие пределов нижних миров. Люди на этих уровнях испытывали себя, примеряли, смогут ли они теперь, уже поняв, что к чему, начать свою жизнь иначе, перейти к свету, думать о хорошем и собирать радость.

Таких уровней было несколько, где свет и тьма играли друг с другом, свет старался победить в душах людей, а тьма старалась поддаться свету, чтобы непокорная душа не пришла к самоуничтожению. Всегда была возможность погибнуть окончательно. Ведь любая человеческая душа в своей основе имеет искру, частичку бога, изначального творца всех миров и всех вселенных, того, кто первый затеял создать всё многообразие миров.

Именно он вдохнул в каждую душу свою часть, чтобы познавать себя через людские души, через проявления света и тьмы, через жизнь и смерть, чтобы накапливать знания о самом себе через опыт каждого отдельного человека, животное, растение, микробов, камни, стихии… Через всё сущее в мире.

И любая душа обрастает свои опытом, копит навыки, сберегает свой свет и свою тьму. Иногда приходит такой момент, что в душе оказывается слишком много тьмы и смерти, тогда такая душа уже не может удерживать в себе свет, и он утекает по капле, пока душа не станет совсем чёрной. Искра первотворца в таких условиях попросту не может удержаться в такой душе, и она покидает чёрную душу. А без этой изначальной искры, без энергии первотворца, не может существовать никакая душа. Это смерть, полная и окончательная смерть. И если смерть тела физического под властью Лута, то смерть окончательная не подчиняется даже ему. Эта смерть в ведении Эжа Аду, главного разрушителя всего, хозяина Преисподней, самого нижнего из всех нижних миров.

Долго витала душа шамана по уровням нижних миров, но нигде, куда смогла пробиться душа Артафера, не встретилась Ирис, любимая фея цветов…

— Ну, что ты за дурень такой? Свалился на мою голову… Зачем ты всё-таки полез сюда? — Артафер был рад видеть друга, но был зол на него за глупость и неоправданный риск. — Ты хоть понимаешь, что со мной сделает велиста, если с тобой что-нибудь случится?

— А что велиста? — Моленар ещё не до конца пришёл в себя. — Что она тебе сделать может?

— Она любит тебя. А без тебя ей и весь этот мир будет не нужен! Твоё существование — это и есть залог благополучия нашего мира, всей Бертерры! Ты понимаешь это?

— Но она создала Бертерру, когда меня совсем не знала…

— Зато теперь знает! — шаман резко поднялся с расстеленного на камнях плаща и обнял мага за плечи. — Ты должен быть осмотрительнее, Лэн! Инира будет в горе, если с тобой случится беда.

— Уже.

— Что уже?

— Беда. Беда уже случилась.

— Что ты такое говоришь?

— Я перестал быть магом. Я больше ничего не могу, силы не слушают меня, не подчиняются стихии, даже стихия огня меня предала!

— Разберёмся. Ты цел, а это самое главное. Мёртвые маги точно не могут владеть силами и стихиями, а ты, слава Гарону, жив и здоров. Спасибо моему пёсику!

— О, хозяин… — на чёрной собачьей морде растянулась хищная улыбка, — ты похвалил меня…

— А я давно тебе благодарен, Эхонахр. Я давно считаю тебя своим другом, а не слугой, помощником, а не рабом.

— Лестно это слышать. Ещё бы ты отпустил бы меня. Ну-у-у… Отменил бы мою клятву. А?

— И что будет? Ты на меня нападёшь или просто унесёшься прочь?

Пёс ненадолго задумался, словно прислушиваясь к чему-то внутри себя.

— Нет, — ответил Эхонахр, — уходить, тем более убегать я не стану. Служить тебе… Нет, не буду. Если я буду свободен от той клятвы, что привязывает меня к тебе рабскими цепями, я буду твоим верным другом.

— Мне тебе верить?

— Да.

— Хорошо, — шаман набросил плащ на плечи и закрепил его заколкой на плече. — Я, Артафер, шаман нижних миров, шаман явного мира, родственник земной стихии, отпускаю тебя на волю, демон Эхонахр! Ты свободен от данной мне клятвы!

После этих слов вокруг на мгновение стало светлее — это сгорели старые долги, а затем пёс устало уселся, завалив хвост и зад несколько набок, как это бывает у расслабившихся обычных собак, а его чёрно-угольный язык свесился из улыбающейся пасти. И, несмотря на напряжение, царившее во всех нижних мирах, вокруг шамана с псом-демоном и мага ненадолго разлилось что-то типа безмятежности и удовлетворения.

— Это всё прекрасно, и я тебе очень благодарен, друг, но… — Эхонахр вскочил на лапы и упруго потянулся, — надо всё-таки найти Ирис.

— Я думал, что ты уже знаешь…

— Я искал мага, а теперь побегу искать фею. Не ждите меня, я найду вас на дороге.

— Мы пойдём постепенно всё ниже и ниже. Пока я не заметил ни одного признака её присутствия.

— Я тоже, но я кое-что слышал, что требует проверки. Я скоро вернусь! — последние слова пёс выкрикнул на бегу.

— Лэн, пойдём, друг мой! Всё равно стоять тут без толку.

— Пойдём. Только перестань со мной разговаривать, будто я теперь ребёнок или калека!

— Тебе показалось, но я постараюсь…

— Уж, пожалуйста, Фер! Мне и так очень нелегко и совсем не весело.

Верные лапы несли чёрного демона вдоль тракта, ведущего через очередной переход всё ниже и ниже. Вокруг становилось светлее, но краски блекли. Светло-серый мир, и чёрный пёс как его яркое пятно. Дорога уходила в сторону разлапистых странных полуголых деревьев, образовавших некое подобие леска. За этим леском дорога поворачивала, чтобы расстелиться между приземистых холмов, словно она река в долине. Но после поворота Эхонахр резко затормозил.

Среди серых стволов виднелось пламя костра, вокруг которого собралась компания разномастных демонов. Они отдыхали, пили что-то из стеклянных бутылок и горланили песни. Странным было то, что до поворота было совершенно тихо, а как только Эхонахр повернул, на него обрушилось всё это неуёмное веселье бурным потоком звуков и запахов. И, судя по запахам, на костре жарились отнюдь не грешные задницы, а вполне законный кабанчик. Пёс облизнулся, сглотнул прибывшую слюну и потрусил к компании.

— О! Кого нелёгкая принесла! — демон в грязно-красном кафтане оттопырил уши и растянул рожу в гнусной улыбке, которая у него означала радушное приветствие.

— И я тебе рад, Нгалдойн, — Эхонахр демонстративно принюхался. — А что это тут такое интересное и без меня?

— Зложик раздобыл где-то пару кабаньих туш, вот мы и решили, что будет честно, если он поделится с нами. Ты будешь кусочек? Много-то никто тебе не даст, но в знак уважения…

— Буду, конечно! Что за вопрос? Или ты думаешь, что я вас всех тут не уважаю?

Отказаться пёс не мог, остальные демоны расценили бы отказ как оскорбление в лучших чувствах, да и не хотел отказываться, потому что от кабаньего мяска отказываются только больные и дураки, а не порядочные демоны.

— Плюхай сюда свой тощий зад, дружище! — демон, чем-то неуловимо похожий на фонарный столб, похлопал по земле рядом с собой тощей и очень длинной рукой, словно провод свисающей от узких плеч, над которыми накрытая широкополой шляпой торчала круглая голова с торчащими льняными патлами.

— Гамока, а ты в настроении сегодня, как я погляжу, — прищурился чёрный пёс, усаживаясь рядом с перегнувшимся пополам «столбом».

— А мы сегодня все как на именинах, если ты ещё не заметил.

— И что же тут произошло, а я не знаю?

— Тебя где-то черти носили, а Зложик не только кабанчика припёр, но и весточку снизу.

— И что там такое внизу?

— Ну, ты же знаешь, что только Злогновред вхож в Преисподнюю к Господину. Ну, так вот, Зложик туда совсем недавно, буквально вчера доставил небывалой красоты гостью.

— К самому?

— Ага. Представляешь, какие подвижки земной коры предстоят, — разулыбался Гамока, — если Эж решит жениться?

— Эж? Жениться? — пёс зашёлся беззвучным смехом. — Эж не способен создать ничего, даже семью! Но вот поиметь… Это нормально. А что Зложик притащил живую женщину, не из этих, не из отбывающих свой срок, и даже не из наших?

— Я же тебе и говорю! Живую! Да не просто человека, а бери выше!

— Да, ну! Богиню?

— Нет, не богиню, всего лишь фею.

— Вот оно как, значит…

— Ага. И её-то он там и…

— Ну, Эж сам себе господин, может развлекаться, как ему угодно, — Эхонахр стиснул зубы, чтобы не выдать, какие страсти клокотали у него в сердце.

Фею… Ирис… Его Ирис… Ну, ладно, не его лично, но его друга! Да, друга! Пёс тоже давно уже считал шамана своим лучшим другом. Не дружить же с демонами, которые просто по приколу могут тебя и продать, и предать, и убить за просто так. Нечисть, что с них возьмёшь. Бесы в плане дружеских отношений даже не рассматривались, всем было известно, что их можно только дрессировать под страхом наказания или смерти.

Третий демон, до сих пор отрешённо медленно поворачивающий вертел с мясом, посмотрел на своих демонических собратьев и густым басом добавил:

— Вот уж верно, что Эж развлекается, как хочет, а мы веселимся, как можем. Айда жрать! Мясо готово!

— Ты просто благодетель какой-то, Тобот, — отозвался Нгалдойн и вытер руки об свой кафтан.

Гороподобный Тобот раскатисто хохотнул, от чего даже у демонов пробежали по спине мурашки, и жестом указал на вертел с кабаньим боком, с копытец которого капал прозрачный сок.

— Налетай, пока бесы не налетели!

И все четверо дружно начали уплетать ароматную мякоть, отдирая её от косточек, кто как мог. Эхонахр разузнал вполне достаточно, чтобы расслабиться и как следует подкрепиться на халяву, когда ещё представится следующий случай, как следует поесть. Потом надо будет бежать и рыскать по всем просторам нижних миров след Злогновреда и заставлять протащить их всех в Преисподнюю, памятуя старые и многочисленные долги, которые водились за грязным слизнем в изобилии.

В светлой и чистой оранжерее Ирис чувствовала себя странно. Удобно оборудованное место для работы, сажай-пересаживай, экспериментируй, сколько хочешь. Но всё такое чужое, даже чуждое, не то, чтобы не удобное, но непривычное, иное, не такое, как дома, в своём саду. Рукоятки инструментов создавал какой-то мастер резчик по дереву, они изображали из себя аккуратные букеты цветов, перевязанные атласными лентами. Сами рабочие детали имели очень рациональную форму и были удобными, даже удобнее, чем родные, оставшиеся разбросанными по домашнему саду. А вот работать этими инструментами фея не приспособилась ещё, и её раздражали все эти мелочи, несуразицы, отличия и несоответствия.

Ничего не получалось. Она уже хотела всё бросить, но мысль о том, что ей придётся торчать в Преисподней до скончания времён, придавала угрюмого упрямства. Надо было сделать работу, чтобы вырваться на свободу, к любимому шаману. Да и велиста могла уже вернуться. Будет искать подругу, а той и след простыл.

Ирис не видела, как внимательно следил за её движениями стоящий за стеклом блондин. Тонкие пальчики брали субстрат так нежно, что у Эжа Аду впервые в его очень и очень длинной жизни перехватило дыхание. Ему внезапно захотелось прижать эти пальчики к губам и нежно целовать их каждый по отдельности и все вместе. Ему нравилось в фее всё. Даже ворчание, которое, как он понимал, было вполне заслуженным, звучало для Верховного демона Преисподней чарующей музыкой.

В принципе для Эжа женщины не представляли никакой ценности. Он мог с лёгкостью заполучить любую. Он иногда позволял себе прогуляться и по явному миру Бертерры. По какой-то парадоксальной причине Эж притягивал к себе женское внимание и вызывал понятные желания чуть ли не у всех встретившихся ему милад. Он так привык к своему неотразимому шарму, что Ирис со своим ворчанием сначала удивила его, а потом заставила присмотреться внимательнее. Фея явно не реагировала на привлекательность бледного демона.

Тем временем у Ирис получилось сконструировать некое подобие растения. Синие листья были широкими и разлапистыми, луковица мотала чахлыми корнями, пока фея старательно трясла ею над горшком, чтобы стряхнуть лишнюю землю, а бутон испускал мрачно-алое сияние через почти чёрные чашелистики. Вдруг бутон с треском раскрылся, и пламя пыхнуло по рукам феи.

— А-ай! Да что же это такое?! Что ты себе позволяешь? Негодный цветочек, ты ожог мне руки!

Стоящий за стеклом Эж рванулся было в теплицу, но тут же понял, что беды не произошло, кожа цела, а боль была мгновенной и уже прошла. Всё-таки фея волшебница, а не обычный человек.

Ирис разобрала своё творение на части и разложила в разные места. Корень требовал доращивания, стебель укрепления, а цветок, ради которого и затеялась вся эта история, изменения и доработки. Цветок грел, то есть, не грел, а пытался сжечь своим пламенем всё вокруг. А должен был только согревать. Ирис перебрала несколько раз в голове, что же можно тут предпринять и остановилась на варианте с охлаждающим пестиком, но греющими тычинками.

Всё правильно, женская часть со своей влажной и текучей силой должна охлаждать, а мужская часть цветка пылать страстью и гореть любовью. Решила — сделала. Алые лепестки адский цветок позаимствовал у какого-то родственника тюльпанов или петунии. Если представить себе, что лепестки тюльпана срослись в основании, то это и будет адский цветок. Тюльпан плюс петуния, Ирис усмехнулась, получилась тюлиппетуния, название смешное, а цветок серьёзный.

Если бы можно было призвать на помощь Таги-Тагайю… Она всегда умеет подсказать правильное решение. Да и кто в мире может лучше помочь в сотворении растений, как не богиня земли и плодородия? Но сюда Таги-Тагайю не вызвать. Эж сказал, что к нему даже Гарон Трисвятый не заходит. Не то чтобы не может, но не имеет ни желания, ни причин заглядывать в Преисподнюю, усиливая чувство одиночество и заброшенности Верховного демона.

Наконец Ирис собрала цветок в бутон, прирастила его к новому более крепкому стеблю и подрощенной луковицей с уже заметно опушившимся корнем и запустила процесс превращения всего этого великолепия в семя.

Наблюдающий с любопытством и вниманием за священнодействиями феи Эж не понял, зачем вот это прекрасное растение сворачивается и скукоживается, растёт в обратную сторону, то есть, наоборот, уменьшается и… Ну, вот, уже превратилось в крупную семечку с коричневой крепкой гладкой и блестящей кожицей. И что дальше? Она так и выдаст ему это семя? И как сказать теперь фее, что он всё видел? Эж впервые почувствовал себя неудобно перед другим существом, словно внутри него бешеная рыба лупила хвостом по сердцу, и холодные звонкие шлепки отдавались эхом в пустой черепной коробке, а мозг при этом дезертировал в мягкое место ниже спины.

Но Ирис отложила семя в сторону и выходить из оранжереи пока что не собиралась. Она взяла довольно объёмный горшок, даже скорее маленькую кадку, и начала смешивать грунт с песком и удобрениями, беря из мешочков прямо горстями и засыпая внутрь. Руки её стали ещё привлекательнее, с них струилась любовь и нежность. Фея улыбалась, но этого Эж не видел, потому что она стояла к нему почти спиной, зато чувствовал эту улыбку и эту любовь.

Никогда до этого момента Эж Аду не задумывался о чувствах вообще, ни о чужих, ни о своих. Рациональный рассудок демона диктовал ему причины и следствия, все рассуждения Эжа сводились к выгоде или проигрышу. Что получится в результате определённого действия? То, что и было заложено, потому что Эж следовал прямой логике, исключающей любое постороннее влияние.

А тут он почувствовал своё сердце… Оно билось, оно трепетало, оно окутывалось и пропитывалось восторгом! Этого не может быть! Такого просто не бывает! Он Верховный демон Преисподней, а не человеческий юнец, пылко влюблённый в прекрасную неземную красотку! Влюблённый?! Не-е-ет! Этого не может быть! Так вообще не бывает! Он Эж Аду, он Нораг Аду, он противоположность Верховному богу, а не мальчишка, чтобы любить! И тут же Эж опустил плечи и даже весь как-то ссутулился — он влюбился, и он понял это, и это его чуть не убило.

Позволить себе влюбиться в чужую миладу… До какой глупости могут довести бесконтрольные чувства! Ирис уже отдала своё сердце шаману по имени Артафер. Эж прекрасно знал Артафера, даже уважал его за правильные и вполне логичные действия, разумный подход к колдовству и тщательное выполнение всех нюансов заклинательных практик. Враждовать с шаманом Эжу не хотелось совсем. Обижать его… Гарон Трисвятый! Эж Аду беспокоится о чувствах какого-то шамана?! В своём ли уме этот Эж?! Что же такое творится-то? Уж не колдовство ли феи так подействовало на Верховного демона? Или это уже сказывается воздействие её цветка?

Воистину адский цветочек, если его пламя способно растопить лёд сердца Верховного демона Преисподней! Или не в цветке дело? Но тогда в чём? Эж решил не досматривать процедуру посадки семени в землю, развернулся на низких каблуках своих сапог и ушёл гулять на улицу, чтобы остыть и подумать о произошедшем.

Но дело было сделано, цветок, точнее его семя, уже пришло в мир из своего небытия, и пусть мир Преисподней не был явной реальностью, но в определённом смысле мир Бертерры уже стал немного иным, чем был раньше. И в теперешнем мире у хозяина Преисподней сердце больше не было соткано изо льда. Оно билось, терзалось, чувствовало, болело, прыгало от радости, замирало от нежности… Оно стало живым.

Гарон Трисвятый… Что теперь будет? Эж никак не мог представить себе, как он теперь будет разрушать то, что ему нравится, что наполняет сего сердце чувствами. Как? Но он должен! Это его работа, его функция! Он создан, чтобы разрушать! Кроме него больше некому … Как жесток этот мир! Мир, в котором разрушитель теперь будет чувствовать всю боль того, что он разрушит.

Надо будет поговорить с Лутом. Интересно, смерть приносит ему боль или наслаждение? Как он сам, Лут, бог смерти, чувствует то, что он делает? И как он переносит вопли ужаса тех, у кого забирает жизнь?

Пока Эж Аду терзался чувствами и сомнениями, Ирис разровняла землю в горшке и обильно увлажнила почву. Ничего больше не произошло, росток не проклюнулся в мгновение ока, цветок не расцвёл. Природе требовалось время, потому что всему свой срок.

Увидев, что фея сворачивает работу и убирает инструменты на место, вернувшийся было к оранжерее, Эж развернулся и быстрым шагом удалился в свои покои, откуда не показывался до самого ужина. Так что фее пришлось обедать в одиночестве.