ИЗ ДНЕВНИКА БАБО ДАДИАНИ:

«1963 год. Меня долго не выпускали в Париж, боялись, что не вернусь. Но я ответила, что если бы хотела жить за границей, то осталась бы там еще в 1921 году.

И вот я первый раз в Париже. Увиделась после 45-летнего перерыва с мамой. В первый же день пошли на могилу отца, он умер в 1939 году.

В Париже его называли «принцем с тоскливыми глазами». Папа хотел говорить только о Грузии, по которой очень скучал. Он и умер от ностальгии.

На камне было написано по-грузински: «Скажи Грузии, что даже кости помнят о ней».

Т. Гвиниашвили

А я поехала в Париж в 1967 году.

Наконец мне дали визу, и я отправилась во Францию. Когда такси проезжало возле трокадеро, я вдруг поймала себя на мысли, что когда-то уже была здесь. Парижские улицы, подъем от Пасси – все это я видела во сне. Так и сказала своим родным.

С каким волнением и радостью обняла бабушку, дядей, тетю Мию.


У родителей мамы было пятеро детей. Ее мать Нино рано умерла, и через шесть лет после ее смерти Коки Дадиани женился во второй раз.

Его второй жене, Мери Церетели, было всего 18 лет. Кстати, ее родители были категорически против замужества дочери. Ведь ей бы пришлось воспитывать пятерых детей. Но бабушка Мери не послушала родительского совета и вышла замуж за дедушку. И родила ему троих детей.

После того как в Грузию вошла Красная армия, независимость страны пала, большинство членов семьи уехали в Константинополь, а оттуда во Францию.

Покидать Грузию отказался Бондо, сын Коки Дадиани от первого брака, я о нем уже вспоминала.

После освобождения из тюрьмы он работал на ипподроме. И постоянно рассказывал анекдоты, за которые его опять и опять арестовывали.

Другой мамин родной брат – Дмитрий Дадиани. Он в 1942 году был арестован по обвинению в том, что в госпитале слушал радио и, поставив ногу на стул и поправив папаху, якобы заявил: «Ну наконец-то Гитлер приближается к Кавказу!»

Ничего такого Дмитрий на самом деле не говорил, но доказать этого не мог. Ночью перед судом ему явилась Богоматерь и сказала: «Госпиталь, в котором ты лежал, совсем новый, и радио там могло и не быть».

На суде Дмитрий произнес эти слова. Вынесение приговора отложили, а пока была назначена дополнительная проверка. И оказалось, действительно, госпиталь был только что построен, и радиоточку поставить там не успели.

В результате Дмитрия, проведшего в камере восемь месяцев, освободили. Дома он узнал, что многих его друзей расстреляли. Дядя несколько месяцев не мог выйти из дома. Подходил к стене, прикладывал к ней руку и читал стихи…

Потом он уехал из Грузии, устроился на завод по производству соков в Средней Азии. И кстати, очень помогал нам материально.
И он и Бондо своих дочерей назвали Татули.

А мамина родная сестра Мери, от первого дедушкиного брака, тоже осталась в Грузии. У нее была большая семья – муж, Соломон Андроникашвили, трое детей, просторный дом в Гурджаани, который они не захотели оставлять.

Но в 1924 году к ним пришли. Несмотря на то что на руках у тетки был трехмесячный сын, их выгнали из дома. Мужа расстреляли на глазах у семьи.

А обстановку выносили на улицу и рубили топорами. Тетка просила: «Возьмите лучше это себе домой! Зачем вы рубите рояль? Заберите себе!»

Но большевики ее не слушали. Был приказ – разрушить. И они разрушали.

Сама Мери переехала в Тбилиси, купила себе маленькую комнату в подвале на Дворцовой площади. Дети ее жили в Абхазии. Она умерла в 1975 году.

Мамин брат от второго дедушкиного брака – Георгий Дадиани – родился в 1912 году. Через два года на свет появилась сестра Кетеван, которую все называли Мией. А еще через два – их младший брат Симонико.

Георгий Дадиани, брат Бабо Дадиани

Симонико Дадиани, брат Бабо Дадиани

После того как семья дедушки переехала в Париж, на жизнь в основном зарабатывала бабушка Мери. Она хорошо шила, и среди ее клиенток были не только представители эмиграции, но и француженки.

Бабушка с дедушкой сумели отправить своих троих детей учиться в Англию. Там в это время жили сестра светлейшего князя Георгия Шарвашидзе Бабо и ее муж барон Мейендорф. Бабушка все время писала детям: «Смотрите, хорошо учитесь, не позорьте нас перед бароном!»

По окончании учебы все дети вернулись в Париж.

Георгий начал работал в парфюмерной фирме Carven. Он занимался выпуском духов «Магриф», которые были очень популярны. О дяде даже писал французский журнал Vogue.

Он участвовал в одном пари на очень большую сумму и выиграл его. «Принц Дадиани своей честностью и благородством выиграл спор на большую сумму», – писали о нем журналисты.

С этого выигрыша дядя всех нас хорошо одарил. Пригласил в Париж, сделал много подарков. Женат он был на американке. Но она так пела грузинские застольные песни, что никто не мог себе даже представить, что она не грузинка.

Когда я была у них в гостях в Париже, один из друзей тетки, тоже американец, поднял тост: «Когда я умру, то на моем сердце смогут прочесть одно слово – «Сакартвело!» (так по-грузински звучит название Грузии).

Георгия не стало в 1985 году. Он прожил 73 года.

Его и мамина родная сестра Кетеван тоже жила в Париже. Она превосходно владела не только французским, но и английским, турецким и русским языками. Первое время работала в американской фирме, а потом перешла в ювелирный дом Harry Winston и вскоре стала управляющим огромным магазином на Вандомской площади.

Когда я во время своего первого приезда в Париж пришла к ней на работу, тетка надела мне на шею огромное екатерининское изумрудное колье, а на палец – кольцо с громадным зеленым изумрудом.

Правда, предложила положить руку на бархатную подушечку, так как изумруд – очень хрупкий камень.

Через тетю поступали все заказы от шахов и королевских семей. Со всеми именитыми и значимыми клиентами дела вела именно Кетеван.

Она так и не вышла замуж. Говорила, что должна выйти только за грузина. И была слишком придирчива – этот не так сидит, этот не так вилку держит. «Вот и осталась старой девой», – сетовала она.


В Тбилиси жила одна женщина, Русудан Микеладзе, красавица, которая тоже не вышла замуж. И когда мы, девчонки, принимались подшучивать над ней, она отвечала: «Вам бы хотя бы раз побывать в тех объятиях, в которых была я». Она, как оказалось, всю жизнь хранила верность одному мужчине.

Русудан была уникальной личностью, живущей в собственном мире. Могла, например, приехать на Ленинградский вокзал в Москве и обратиться к кассиру с вопросом: «Скажите, когда отправляется поезд на Петербург?»

А в купе принималась рассказывать о том, каким человеком был президент независимой Грузии Ной Жордания. А далее следовали вздохи о том, как могла бы жить страна, не случись «этого рыжего коротышки, который взобрался на трибуну и прокартавил: «Есть такая партия!» Разумеется, попутчики в ужасе выбегали в тамбур, только бы не слушать антисоветские речи о Ленине.

В Тбилиси Русудан работала заведующей библиотекой в театральном институте. Когда нас, студенток, режиссеры Миша Туманишвили и Како Двалишвили приглашали в ресторан, мы всегда звали с собой и Русудан. Тогда ведь для незамужней девушки появление в ресторане с мужчиной считалось моветоном.

Русудан Соломоновна неизменно пыталась отказаться:

– Чего я, старуха, с молодежью поеду?

Но мы не отступали:

– Седая голова облагораживает компанию.

И если она соглашалась, то все вместе ехали в ресторан.

Я как-то спросила тетю Мию, может, и она, как Русудан, хранит верность каким-то объятиям? Но она ничего не сказала в ответ.

Моя мама очень трепетно относилась к чистоте. И всегда волновалась, хорошо ли помыты, скажем, фрукты. Так тетя Мия отвечала ей: «Фрукты вымыты так же тщательно, как старая дева».

Жила Мия Дадиани в огромной пятикомнатной квартире в шестом округе Парижа на рю Гюстав Шарпентьер. Специально для гостей у нее было выделено две комнаты. Я, когда приезжала в Париж, останавливалась у нее.

Однажды, когда я была в Париже вместе с дочерью, в гости пришла Мери Шарвашидзе. И, увидев мою дочь, предложила ей стать моделью для Vogue. У дочери были идеальные параметры.

Но когда я об этом предложении сказала по телефону маме, она в категоричной форме запретила: «Как это так, внучка Бабо Дадиани – и ходит по подиуму!»

Кстати, когда я первый раз приехала в Париж, то привезла из Грузии сыр гуда. Так тетя спрятала его от меня и сказала: «Я тебя вообще кормить не буду. Ты такая толстая, что я тебя никому показать не могу, смеяться будут».

Я сидела на строгой диете. А тетя каждый день ставила меня на весы и очень радовалась, когда стрелка показывала минус сто – двести граммов.

Но потом в Париж приехал младший мамин брат, Симонико. В первый же вечер он зашел в комнату, где я спала, внес свое постельное белье и сказал: «Я тоже тут лягу. Будем всю ночь сплетничать».

И правда, мы втроем – я, Мия и Симонико – часов до четырех утра разговаривали. Потом тетя не выдерживала и уходила спать. А Симонико хитро подмигивал мне, и мы начинали пировать. Доставали сыр, дядя приносил горячие французские багеты, и мы уплетали их с чаем.

Утром Мия, снова поставив меня на весы, никак не могла понять. Вроде бы вчера кроме мяса с овощами я ничего не ела, а поправилась.

Мы с Симонико переглядывались и улыбались своей маленькой тайне.

Кетеван прожила долгую жизнь – она умерла в 1996 году в возрасте 82 лет.

Младший мамин брат Симонико стал художником. И довольно успешным. На международном конкурсе в Вашингтоне завоевал вторую премию.

Симонико не был женат, но на фотографиях он всегда стоит с очень красивыми женщинами. Его не стало в 1975 году в Сан-Франциско.

Вторая жена дедушки, Мери Церетели, та самая, которая и родила деду троих детей, тоже прожила долгую жизнь. Дедушка умер в 1939 году, а бабушка – в 1968 году. Я ее очень хорошо помню. Когда приехала в Париж, то основной гаммой моей одежды был черный цвет. Так Мери возмущалась: «И почему это вы, грузины, так любите носить все черное?»

Бабушка дожила до 88 лет.

А еще у мамы был родной брат – от ее рано умершей матери, первой жены Коки Дадиани.

Его звали Михаил. Он родился в 1899 году.

Когда Грузия была независимой республикой, Михаил учился в юнкерском училище. И во время наступления 11-й Красной армии, которой командовал Серго Орджоникидзе, дядя вместе с другими юнкерами защищал Тифлис.

Он вспоминал, что, когда отряд юнкеров шел по проспекту Руставели в сторону Коджори, горожане подходили к юношам и вкладывали им в карманы табак, конфеты.

Михаил был кавалеристом. Не один раз он попадал под обстрел, но ни одна пуля в него не попала.

Он вообще был словно заговоренный – ни пуля, ни болезни его не брали. В Коджори юнкера были в феврале 21-го, всюду лежал снег. И когда им приходилось падать на землю, вся одежда тут же промокала от снега, а потом замерзала. Многие заболевали. А Михаил даже не простудился.

Когда стало ясно, что Тифлис будет сдан, дядя поехал на квартиру отца, чтобы проверить, что там происходит. Коки Дадиани в тот момент со своим отрядом уже был на вокзале. А мачеха, Мери Церетели, вместе с тремя детьми стояла возле подъезда и не знала, как с вещами добраться до поезда.

Тогда Михаил подошел к машине, стоявшей неподалеку от дома Дадиани, и попросил ее владельца довезти женщину с детьми на вокзал. Тот попытался отказаться. Но Михаил достал пистолет и пригрозил им. Мери с дочерью и сыновьями посадили в машину, и они благополучно уехали.

А сам Михаил вместе со своим другом, юнкером Орбелиани, примчался на вокзал, когда все поезда уже отправились в Батуми. В этот момент отходил как раз последний поезд, на котором уезжало правительство Грузии. Михаил с другом вскочили в вагон и попросили взять их с собой.

Когда Ной Жордания, президент Грузии, узнал, что в тамбуре находится сын князя Коки Дадиани, он не только позволил ему остаться, но и угостил чаем, который в тот момент пили министры.

С юнкерами заговорил Беня Чхеквишвили, бывший главой столицы независимой Грузии.

– Много юнкеров погибло? – спросил он Михаила.

– Много, – ответил тот. – Лордкипанидзе убили, других ребят, – он принялся называть фамилии.

– Видишь, князья погибли, – обратился Чхеквишвили к вышедшему в коридор вагона министру иностранных дел Евгению Гегечкори.

– Конечно, – ответил тот. – Надо же было кому-то воевать, пока ты чай пил.

Из Батуми Михаил вместе со всей семьей бежал в Турцию, а затем уехал в Европу.

Одно время он находился в свите польского принца Потоцкого. После 1921 года многие белые офицеры остались в Польше.

В один из дней Потоцкий принимал румынского короля Михая.

Дядя вспоминал, каким роскошным был тот прием, за столом текли реки шампанского. Принц представил королю Михаила.

«А-а-а, князь Дадиани! – воскликнул король. – А ведь Дадиани у меня хотели престол отнять!»

После начала Второй мировой войны Михаил вступил в грузинский батальон, который воевал на стороне немецкой армии. «Тетри Георгий» он назывался, «Белый Георгий». Он говорил потом, что служил немцам, так как верил, что они освободят Россию от большевиков. Такая у фашистов была пропаганда.

А в это время с другой стороны окопов находился его родной племянник, мой брат Георгий. И они, получается, стреляли друг в друга.

После того как война закончилась, Михаила арестовали союзники. Дядя рассказывал, что в тот момент больше всего боялся, что попадет в советский сектор. Так как в этом случае его ждал неминуемый расстрел.

И в результате он попал… именно в советский сектор. Допрос в комендатуре вел молодой офицер, который, глядя на смуглого, черноволосого арестованного с фамилией Дадиани, спросил у него, какой он национальности.

«Я итальянец, – нашелся дядя. – У меня в Риме только что родился ребенок».

Офицер, с которым он говорил на английском, решил проверить – так ли это. Навел справки, и ему подтвердили: у Дадиани действительно только что родился ребенок.

Так получилось, что к дяде в Рим, аккурат накануне его ареста, приехала беременная жена, у которой начались схватки, и ее отвезли в римский роддом.

Повезло, что ее фамилия была Гомартели, то есть не на «швили» и не на «дзе». Офицер спросил, как фамилия жены. Ему сообщили, и он остался доволен ответом.

Дядю отпустили. Он немедленно взял свою семью и уехал в Америку.

И оказался прав. Потому что в скором времени домой к бабушке Мери пришла служба разведки Франции и принялась расспрашивать у соседей о сыне, которой воевал на стороне немцев. Но те ответили, что ничего об этом не знают. Зато рассказали о Дадиани, который воевал в американской армии и боролся против фашистов. Они имели в виду Симонико. Их ответ тоже вполне устроил французов.

Но нашему КГБ все конечно же было известно. Когда после Казахстана мама пришла получать документы, ей сказали, что зря ее освободили. Потому что ее родной брат служил в немецкой армии. Мама ответила, что не должна отвечать за поступки брата.

Мы на эту тему никогда с ней не говорили.

В шестидесятых годах в Тбилиси приехал Шалва Маглакелидзе, который был генералом немецкой армии. После войны он стал советником канцлера Германии Аденауэра.

Его выкрали наши спецслужбы и привезли в СССР. Но никаких репрессий против него не последовало. Мало того, Шалва работал в нотариальной конторе.

Когда он только приехал в Тбилиси, то первым делом пришел к маме. Но она с ним общаться не стала.

Видите, как все получилось. Один брат, Михаил, ставший жертвой фашистской пропаганды, воевал в немецкой армии. Другой брат, Симонико, воевал с американцами против фашистов. А их племянник Георгий был в частях Советской армии и сражался за Родину.

Одно из самых жестоких сражений за Кавказ произошло в 1942 году, возле Керчи. И получилось, что два родных брата находились с противоположной стороны линии фронта.

В США Михаил Дадиани работал на радио «Голос Америки». За него нас и мучили постоянно, поэтому и в Казахстан выслали.

Мы пытались слушать его передачи, но это было очень нелегко сделать – ведь «Голос Америки» постоянно глушили. Дядя выступал под псевдонимом, но мама узнавала его по голосу.

Я потом в Америке встречалась с его дочерью. С самим Михаилом познакомиться, увы, не получилось. Когда я была в Париже, он собирался приехать. Но накануне отъезда с ним случился сердечный приступ, и он остался в Америке.

Умер Михаил в 1974 году.
Мемауры фрейлины Императрицы. Царская семья. Сталин, Берия. Черчилль и другие в семейных дневниках трех поколений
* Из дневника Татули Гвиниашвили (продолжение)