Бабо Дадиани и Александр Масхарашвили с детьми: Татули и Георгием, Абхазия, 1935

Папа не думал, что уходит навсегда. До этого его ведь три раза арестовывали. Да и никто тогда не верил, что это навсегда.
У нас один знакомый перед своим арестом принес домой несколько буханок хлеба. И когда его выводили, он обернулся к жене: «Ну, тебе этого хлеба хватит до моего возвращения. Я ни в чем не виновен и скоро вернусь». Его расстреляли.
И папа тоже думал, что вернется. Когда он выходил из дома, то обернулся и сказал маме: «Я обещал Татули купить красное платье. Умоляю тебя – купи ей его».
Но я сама ни о каком красном платье не могла даже и слышать.
И вот ухожу из этого мира, так и не надев никогда красного платья. Жакет красный был. А платье – никогда. Я не смогла бы его надеть…

Папу арестовали 27 июня 1937 года. И нас с мамой дядя Дима, мамин брат, забрал в Абастумани.

Когда мы вернулись в Тбилиси, мама стала ходить в тюрьму с передачей для папы. Однажды ушла и пропала на три дня. Мы с братом прибежали к тюрьме и увидели огромную очередь, в которой стояла и мама. Со страшными опухшими ногами.
Очереди были громадные. Люди стояли с рассвета до рассвета. У некоторых брали передачи и 50 рублей, а некоторым говорили: «10 лет без права переписки».

Однажды по очереди пронесся слух – два эшелона заключенных отправили в Ростов. Мама продала в публичную библиотеку 45 томов лондонской энциклопедии, которую папа в 1937 году выписал из Лондона, и на эти деньги поехала в Ростов.
Там она узнала, что эшелон с заключенными из Тбилиси стоит на запасных путях. Мама 12 километров прошла до него пешком.

Когда нашла наконец этот эшелон, конвоиры ее не подпустили: «Будем стрелять». Мама испугалась – у нее же оставались мы с братом. И она, передав для отца теплые вещи, вернулась.

А папы в этот момент уже не было в живых. Мы тогда этого не знали. Да мама и не поверила бы этому.
Она всегда говорила: «Я верю, что Бог вернет мне мужа».

Даже я, вернувшись из ссылки в Казахстане, тоже ловила себя на том, что всматриваюсь в мужчин на улице – не идет ли среди них мой отец…

Сразу же после папиного ареста мама отнесла все бумаги – акции Харримана на владение марганцевыми рудниками и номера счетов в иностранных банках, где папа хранил деньги, – его родной сестре Анне. Она жила рядом с Академией художеств, квартира находилась на первом этаже, и еще был подвал, где они хранили продукты. Тетка спрятала бумаги в этом самом подвале.

Но вскоре арестовали ее сына, агронома. И тетка, испугавшись, что бумаги на иностранном языке смогут навредить сыну, когда к ней придут с обыском, бросила все документы в камин. Мама, когда узнала об этом, три дня не могла встать с постели.
Так у нас пропали все акции и финансовые бумаги, которые хотя бы давали надежду на пусть и призрачное, но обеспеченное будущее…

Мы остались втроем – мама и я с братом. Мы тогда жили в бывшей гостинице возле Оперы.
Как-то я вышла на балкон и увидела их.

Чекистов тогда легко было узнать – трое молодых мужчин, в одинаковых пальто, с похожими равнодушно-сосредоточенными лицами входили в наш подъезд. Я поняла – они идут за мамой.

Я выбежала из нашей комнаты в коридор, где была устроена малюсенькая кухня. Мама стояла у керосинки и готовила ужин.
– Что случилось? – спросила она у меня.
Видно, по моему побледневшему лицу она догадалась, что что-то произошло. Но я ответила:
– Все в порядке.
– Нет, я вижу, что что-то произошло. – Провести маму было не так-то легко.
В этот момент в наш коридор вошли трое мужчин. Мама тут же поняла, кто они и что является целью их визита. Она тоже побледнела и, не говоря ни слова, лишь одной рукой указала мне на себя: «Они пришли за мной».
– Габуния где? – по-хозяйски спросили вошедшие.
Мама указала на дверь старших по дому, погасила керосинку, оставив на ней готовившийся ужин, и, кивнув, позвала меня за собой в нашу комнату.
Там она села на кровать и обратилась ко мне:
– Не соглашайтесь идти в приют, скажите, что у вас есть родственники. А сейчас помоги мне собрать теплые вещи.
Через какое-то время – нам оно показалось вечностью – мы услышали открывающуюся дверь из квартиры Габуния. И обе, мертвенно-бледные, принялись слушать звуки шагов. Неожиданно мужчины прошли мимо нашей комнаты и направились к соседу, литературному критику Бисмарку Гогелия. В этот день он был арестован.

Я долго не могла поверить своему счастью – маму не тронули. А потом ругала себя за свой эгоизм: ведь все равно арестовали ни в чем не повинного человека.

Но зато мама была с нами!

Ужин так и остался стоять на керосинке. А мы с нею легли в кровать и укутались одеялом.
Я открыла книгу и начала читать. А мама молча лежала и смотрела в потолок. В этот день мы решили, что она больше не будет ночевать дома. И это, как оказалось, спасло ей жизнь…

За ней все время приходили чекисты. Я сидела, помню, в школе и думала – арестовали сегодня маму или нет. Когда приходила после уроков домой, то первым делом немножко приоткрывала дверь и смотрела в щелочку. Если комната перерыта, значит, маму увели. Если нет, спокойно входила – значит, мама с нами.

Вдруг учительница меня вызывает: «Что я сейчас сказала?» А я ее не слушала и не смогла повторить. «Вот размечталась, княгиня», – отругала она меня. Я расплакалась, не до мечтаний мне было.

Однажды я вместо мамы носила передачу дяде Диме. Его арестовали за то, что он не в то время засмеялся.

Никогда не забуду, с каким замиранием сердца подходила к тюремной форточке, передавала посылку и ждала: будет ответ или нет. Потому что если был ответ, значит, человек жив. Дядя ответил запиской: «Получил, спасибо».
В тридцатых годах весь проспект Руставели был увешан репродукторами, по которым транслировались судебные процессы. День и ночь арестованные признавали свою вину.
Так моя подруга Медея Яшвили ходила по проспекту, заткнув уши.

Папу расстреляли в тюрьме в одном из районов Тбилиси – то ли в Ортачалах, то ли в Сабуртало. Когда нам потом предлагали там квартиру, я отказалась. Не могла бы жить в таком месте.

Один знакомый рассказывал, как работал в конце тридцатых годов пастухом. Свое стадо он гонял как раз в район Ортачала. И однажды услышал шум приближающихся автомобилей.
Он успел спрятаться. И стал очевидцем, как из грузовых машин согнали арестованных, выстроили в шеренгу, заставили выкопать себе могилу и тут же расстреляли. На том месте даже трава сегодня не растет…
В школе я как-то попала в медицинский кабинет. И врач, прочитав на карточке мою фамилию, спросила, не родственник ли мне Алеша Масхарашвили. Я сказала, что это мой отец. Тогда врач записала мой адрес и сказала, что обязательно зайдет к нам с мамой.

Она пришла поздно вечером. И рассказала, что в 1931 году работала тюремным врачом. Отца посадили в бочку, чтобы он не мог двигаться. Такой была пытка. По ночам эта женщина позволяла ему вылезти из бочки, накидывала на его покрывшееся язвами тело влажную простынь, и заставляла ходить по тюремному коридору до утра…
Знаете, когда я ходила на панихиды по отцам своих подруг, то ловила себя на мысли, что завидую им. Потому что они могли попрощаться со своими родителями, могли оказать им последнюю услугу. А я не знала даже, где похоронен мой папа.
А когда узнала, что его расстреляли в Тбилиси, то даже испытала какое-то облегчение. От того, что его укрыла грузинская земля, а не сибирский снег. Понимаю, что это звучит страшно, но это так…

Мемуары фрейлины Императрицы

* Из дневника Бабо Дадиани