правнучка княгини Варвары Шарвашидзе (баронессы Мейендорф), фрейлины императрицы Марии Александровны
и компаньонки принцессы Евгении Ольденбургской

«В 1924 году Алешу арестовали. А вскоре у нас родилась дочь Татули…

В тюрьме Алешу посадили в бочку – для того, чтобы он не мог ни встать, ни лечь. Этим всем занимался Берия, который хотел, чтобы Алеша стал шпионом. Дело в том, что он знал языки – окончил Оксфорд и потом четыре года учился на экономическом факультете в Германии. Но Алеша не согласился.

Основное число заключенных составляли наши знакомые или друзья. Все блистательное общество, мужественные офицеры находились в тюрьме.

Жили мы тогда на улице Кобской. Много было волнений и переживаний. Ко мне приходили с допросами, несколько раз были обыски.

Во время очередного обыска мой брат выглянул в окно и увидел, что возле подъезда стоит машина и в ней сидит Давид Багратиони, который стал работать в Чека и служить Берия. Он выдал все грузинское офицерство и дворянство. Об этом Багратиони даже сочинили стихотворение: «Горько плачет Мтквари и Риони, ты предатель, Багратиони».

Надо заметить, что в наш дом Багратиони войти не посмел, остался в машине. Странно, что у него хватило совести хотя бы не переступать наш порог.

Алеша сидит в Чека, на улице Дзержинского, 24. Ношу ему еду. Перед зданием всегда встречаю кого-нибудь из родственников, друзей или знакомых, у всех кто-то арестован.

Еду принимают после долгого обыска. Потом долгое ожидание ответа. Через маленькое окошко возвращают пустую посуду и клочок бумажки с ответом: «Получил все. Алеша».

Вскоре Алешу перевели в губернскую тюрьму в Ортачала. Это произошло после множества просьб со стороны самых разных людей. Алеша оказался в тюрьме, где уже сидели католикос-патриарх Амвросий Хелая и митрополит Калистрат Цинцадзе. Священнослужителей арестовали после того, как они отправили письмо протеста на адрес Генуэзской конференции.

В среду и пятницу я носила им постную еду, за что патриарх меня очень благодарил.

Свидания с Алешей были запрещены. Его обвиняли в контрреволюции (был такой страшный отдел КРО) и в помощи Какуце Чолокашвили. Это было страшное обвинение.

Но я нашла способ хотя бы мельком увидеть его. Это удавалось благодаря тому, что к патриарху-католикосу Амвросию Хелая и митрополиту Калистрату Цинцадзе посетителей пускали. Происходило это так. К тюремному окошку подходил наш знакомый заключенный и осенял себя крестным знамением. Это означало, что я должна была сказать охраннику, что иду к Хелая или Цинцадзе. Когда я с ними встречалась, мой Алеша как бы невзначай в это время проходил по коридору, и мы могли увидеть друг друга.

Во время одного из посещений каталикос и митрополит посадили меня перед собой и сказали: «Дочь Бабо, у нас, стариков, к тебе просьба, сможешь ли ты ее выполнить?» Что я могла ответить? «Исполню все, что велите».

Тогда патриарх и митрополит сказали слова, которые ранили меня в самое сердце. «Ты должна свою маленькую дочку отправить к родным в деревню и отдать кормилице. Так как сейчас ты больше всего нужна своему мужу. На все это нужно время, и ты не сможешь уделять должного внимания ребенку. Хождение сюда отнимает много сил и времени. Так будет лучше и для младенца, и для дела».

Когда я услышала эти слова, то почувствовала, что мое сердце разрывается от боли, словно в него вонзили кинжал. Меня душили слезы. Выйдя из тюрьмы, я, словно оглушенная, села в экипаж, примчалась домой, взяла Татули из кроватки и так сильно обняла, как будто кто-то хотел забрать ее у меня. Держала, крепко обняв и прижав к сердцу. И обильными слезами увлажняла ее платье. Как я могу тебя отдать, моя маленькая, мое счастье?!

Алеша в тюрьме, его обвиняют в серьезных преступлениях. Его или расстреляют, или сошлют в Сибирь.
Мне 21 год. За что мне такая боль?

Решили отправить Татули и двухгодовалого Георгия в Бандзи. Бабушка Тамара и дедушка Кици были нам безмерно рады. Затем вернулась в Тбилиси, где должна ухаживать за Алешей.

Весь город в слезах и в черном – не было семьи, у которой не было бы заключенного. Ночи и дни напролет мы бегали друг к другу, чтобы узнать, кого расстреляли прошлой ночью.

Расстреляли моего дедушку… Когда сын моей няни пробрался к месту, где были сброшены тела расстрелянных и нашел тело дедушки, то увидел, что в кулаках он сжимал вырванные от боли волосы из бороды…

Из губернской тюрьмы всех политических перевели в Метехи. Моего мужа тоже перевели.

Когда их посадили на грузовую машину, то водитель не смог сдвинуть ее с места. Так она была переполнена. Тогда нескольких людей вывели и расстреляли. Остальных расстреляли в другом месте.

В Метехи были запрещены свидания. Весь мост через Куру, ведущий в тюрьму, был заполнен желающими передать продукты. Если корзина возвращалась пустой, это означало, что человек жив и получил передачу. Если полной – значит, его уже нет.

С замиранием сердца ждали ответа.

Страшная история произошла на моих глазах с приехавшей из села женщиной. Она спросила про своих двоих сыновей. Ей ответили, что они расстреляны. Тогда она спросила про мужа. И услышала тот же ответ. Никогда не забыть мне горе той женщины. Невозможно описать его словами…

Ко мне в тот день, как спасение, вернулась пустая корзина с маленьким клочком бумаги: «Получил, Алеша».

Один раз я передала ему бутылку с вином. Она вернулась пустой и с надписью: «Полная бутылка лучше, чем пустая». И ниже более мелким почерком: «Раньше было время, когда Метехи было в Грузии, а теперь Грузия в Метехи».

В день расстреливали по 100 человек. Чекист Оганезов читал список, кого будут расстреливать в этот день. Всех заключенных выводили во двор и объявляли имена.

В один из дней Алеша с другом Илико Махарадзе стояли и слушали список. Когда его почти до конца дочитали, Илико повернулся к Алеше: «По-моему, нам сегодня повезло». И в этот момент назвали его имя. Они обнялись – Илико очень мужественно принял свой приговор.
«Хорошо, что ты сегодня остался в живых. Может, повезет и тебя освободят. Ведь тебя ждут жена и дети», – сказал Илико Алеше. У него самого семьи не было…

Так безбожно, в мучениях мы проводили наши дни. Грусть стояла над городом. Слезы, страх и горечь…

Как-то я отнесла передачу. И Алеша в ответ написал несколько слов: «Получил, благодарю, шерш».

«Шерш» по-французски означает «ищи». Я тщательно обыскала корзинку из-под передачи и обнаружила там письмо.

«Моя душой и телом красивая, моя радость и гордость! В самый сложнейший и отчаянный момент, когда душа уже свыклась с мыслью о смерти и эту жизнь уже считаешь пройденной, даже тогда ты стояла перед моими глазами, как святой ангел, и смягчала и облагораживала мерзкую и грязную атмосферу, в которой я находился.

Никогда даже не мог себе все это представить, так как никогда не читал трагедию, которая своей глубиной могла бы сравниться с теми испытаниями и способами пыток, которые здесь употребляют.

Знай, моя гордость, что все способы пыток, которые есть у этой страшной машины, были испытаны на мне. Но всю горечь в сладость превращала мне ты.

Прошу – не сомневайся: если бы даже тогда, когда я в холодном страшном вонючем смраде сидел и ждал смерти, кто-то спросил меня, что ты предпочитаешь – чтобы никогда не возвращался в Грузию и сидел на каком-нибудь острове в Таити, где всегда весна и красота, и жил с огромным богатством и удобствами, я бы посчитал мои чувства оскорбленными. Так как я не испытал бы такого счастья и наслаждения, которое ты мне дала.

Ох, маленькая, как я тебя люблю! Если бы ты знала, как тебя уважаю, как тебя ценю, как хочу дожить до того момента, когда я буду о тебе заботиться, ласкать и целовать с любовью.

Я хочу дать тебе почувствовать, как ты это заслуживаешь! Несмотря на то что эта жизнь несправедлива, доброта и чистота не всегда вознаграждаются мучениями. После темной ночи всегда наступает светлое утро. А после холодной зимы идет теплая и красивая весна…»

…Расстрелянных сваливали в яму, а ночью родители приходили и вырывали их тела. Это было настоящее геройство.

Перед расстрелом пели «Дидеба, Сакартвело!» – «Хвала Грузии!».

Как-то я в очередной раз принесла передачу Алеше и увидела, что к нашему другу Гие Абашидзе никто не пришел. Отправилась в магазин, купила продукты и вернулась с передачей.

«Расстрелян», – ответили мне. Я заплакала и пошла домой.

По пути встретила идущих в тюрьму родственников Гии. Я уже знала, что его больше нет…
Вот так мы мучились…

Из Москвы неожиданно пришла депеша: прекратить расстрелы. Политических заключенных помиловали.
Когда Алеша вернулся домой, то сказал мне: «Извини, были дни, когда ни тебя, ни детей я не вспоминал. А мечтал только о том, чтобы меня расстреляли».

Расстреляли всех близких друзей Алеши, он долго не мог выйти из воспоминаний.

«Я чувствовал себя, словно в море крови», – говорил он.

Когда он вернулся, Татули был один год. Тогда состоялось первое знакомство отца с дочерью.
Шло время, оно же лечит раны. Алеша стал работать в концессии с американцами, которая занималась марганцем.
Мы приглашали их на обед, стол был красиво сервирован кузнецовским сервизом, дорогой хрустальной посудой с серебряной каймой, с белыми скатертями и накрахмаленными салфетками. Алеша хорошо работал. Ренту за квартиру мы платили валютой, которую он получал.
Алеша должен был часто уезжать в село Чиатури, где находились шахты. И поэтому он решил перевезти нас в свою деревню Дарквети, которая находилась неподалеку от Чиатури.

Как только мы туда приехали, то сразу попали в «черный список». Ведь родители Алеши были раскулачены. Нам запретили иметь прислугу, и даже корову приходилось доить самим.

Это выглядело очень смешно – Алеша держал на веревке корову, я подставляла ведро и начинала доить. Но никогда не могла попасть в ведро, и все молоко лилось в разные стороны.

Американцы были в восторге от знаний Алеши. Он не зря учился в Оксфорде. Шахты, которые делал он, были похожи на галереи. Одну шахту он назвал моими именем.

Бабо Дадиани и Александр Масхарашвили с детьми: Татули и Георгием в Сухуми.
Последняя семейная фотография, на которой изображен Александр.

У нас был большой сад и просторный двор. Стали снова приезжать гости. Мы с братом делали крюшон, а повар готовил шикарный обед. По субботам устраивали скачки.

Договор с американцами был на 20 лет. Но они не могли понять, как можно во время работы выводить рабочих и читать им газеты и проводить агитацию. Через три года все кончилось, и американцы уехали.

А в 1931 году пришли чекисты. Обыскали наш дом и забрали Алешу.

Я осталась с детьми одна. Поехали с ними в Тбилиси, переезжая от одного родственника к другому. В конце концов мы поселились в маленькой комнатке возле туалета. Но для меня это было большим счастьем – я была вместе с детьми.

Ко мне могли приходить друзья. Как-то мы с подругой вспоминали, как в 1921 году на свадебной карете меня отвезли из нашей квартиры в собор Сиони, где мы венчались с Алешей. Неужели все это было?..

Я готовила обеды и относила их Алеше в тюрьму. У него опять было страшное обвинение и жестокие следователи. Его обвинили в том, что он шпион Англии.

Чтобы выживать, мне пришлось продать все – сервиз на 48 человек, большой хрустальный кубок, 12 хрустальных бокалов и многое другое.
После стольких мучений Алеше объявили приговор: ссылку в Саратов. Я за две недели подготовила все необходимое, и мы с детьми поехали в Поволжье. Это было в 1932 году.

Там Алеша уже снял квартиру в три комнаты с большим двором. Адрес я запомнила на всю жизнь: Большая Горная улица, 39. Хозяйка была хорошей женщиной, а вот хозяин – алкоголиком.

Обед я готовила в русской печке, меня научила хозяйка. Вкусная еда получалась.

Все было бы ничего. Но мучение доставляли морозы, голод и вши. Да еще Татули заболела тифом. Она находилась между жизнью и смертью. Врачи сказали: «Если хотите, чтобы она осталась жива, – не оставляйте ее рот сухим». Я все время стояла рядом с ней с чайником в руках. Через две недели она выздоровела.

С огромной верой, терпением, любовью к друг другу, уважением и заботой о наших детях, наших двух ангелах, мы смогли продержаться.
Какие бы ни были у нас условия, я не видела Алешу в плохом настроении и в грусти. Щедрость, искренность, нежность, верность – это лишь то малое, что я могу сказать о моем Алеше».