СЕРГЕЙ МОГИЛЕВЦЕВ

ЧЕРНАЯ ВДОВА

крымская легенда



Рассказывают, что давным-давно жила в Крыму вдова, необыкновенно злая женщина, которая извела своего мужа бесконечными придирками и скандалами, и раньше срока свела его в могилу. Была она маленькая, юркая, проворная, вся почерневшая, но только не от горя, а от злобы, которая не хуже жаркого солнца высушила ее лицо и тело, и не оставила в ней ничего, кроме злобы и ненависти ко всему окружающему. Боялись ее люди, всегда обходили стороной дом страшной вдовы, который стоял особняком в каменистом, неприступной, поросшем чертополохом и ядовитыми растениями месте, а когда все же сталкивались с ней и вынужденно разговаривали о чем-то, всегда потом испытывали страшную усталость, жар и озноб, будто их отравили какой-то злой и нехорошей отравой. И действительно, злоба, постоянно, и днем, и ночью, кипевшая внутри Черной Вдовы (как давно уже прозвали ее люди), переполнило все ее существо такой злой отравой, таким страшным ядом, что он даже время от времени сочился из нее, и сбегал на землю по углам высохшего, похожего на челюсти страшного паука, рта, и земля в том месте, где падали на нее страшные черные капли, не родила уже никогда. Трудно сказать, откуда в Черной Вдове взялся этот яд, и что его породило: не то ее постоянная злоба и ненависть к людям, не то неприветливая и выжженная земля, на которой стоял ее одинокий, весь затянутый паутиной, с запутавшимися в ней мертвыми птицами и мелкими зверьками дом? Или, может быть, впитала она в себя сок и страшную черную силу тех ядовитых растений, которых немало в Крыму, и которые люди всегда предпочитают обходить стороной, и советуют малым детям делать то же самое? Но, скорее всего, как говорили мудрые старики, которые уже давно живут на земле, и хорошо понимают все, что происходит вокруг, - скорее всего духи зла, которых тоже немало бродит вокруг, посовещавшись между собой, наделили Черную Вдову страшной и неодолимой силой убивать вокруг себя все хорошее, чистое и светлое, и отравлять своим черным ядом всякого неосторожного путника, всякого зверя или птицу, которые по рассеянности или беспечности слишком близко подошли к ее похожему на развалины, сверху донизу затянутому паутиной жилищу. Постепенно Черная Вдова совсем потеряла свой бывший у нее когда-то человеческий облик, рот ее, постоянно перекошенный от злобы, свело так, что он превратился в челюсти юркого паука, да и сама она стала таким же небольшим черным пауком с четырьмя парами лап и маленькими злобными глазками, внимательно рыскающими туда и сюда в поисках своей ежедневной добычи. Во всякого, кто попадался ей на пути, впивалась Черная Вдова своими кривыми зубами, впрыскивала страшный яд, спастись от которого невозможно почти никому. Иногда Черная Вдова вновь выходит замуж то за крымского паука-тарантула, то даже за злобного скорпиона, но это происходит скорее от скуки и от звериного одиночества, которое постоянно гложет ее изнутри. Однако уже через малое время, натешившись любовью своих новых мужей, она убивает их, и вновь остается одна. Сидит Черная Вдова в своей глубокой норе, в которую давно уже превратился ее старый полуразвалившийся дом, окруженная целым выводком маленьких черных паучков, своих родных детей, похожих не то на скорпионов, не то на тарантулов, не то на маленьких Черных Вдов. Подрастают со временем паучата, расползаются во все стороны, и становятся такими же, как их мать: маленькими, злобными и ядовитыми, убивающими все живое, что повстречается у них на пути. Поэтому людям, зверям и птицам в Крыму не следует быть слишком беспечными, и не забредать в те места, где они могут быть укушены страшным насекомым, которое когда-то было человеком, но из-за ненависти и злобы потеряло навеки свой бывший облик.


2009

СЕРГЕЙ МОГИЛЕВЦЕВ

СТОПЫ АЛЛАХА

крымская легенда



Мудрые люди рассказывают, что в былые годы любил Аллах ходить босиком по булыжным мостовым Алушты, оставляя на них своих прозрачные следы, которые еще многие годы после этого были видны всем, кто верил в небесного покровителя мусульман этой грешной земли. Была Алушта в те времена мусульманским городом, стояли в разных концах ее прекрасные мечети, вонзались в небо высокие минареты с начертанными на них изречениями из Корана, продавались на центральном рынке города товары со всего света, в том числе китайские шелка, персидские ковры, оружие из Армении, невольники из России и дальних северных стран, специи из благословенной Аравии и рыба из благословенного Господом Черного моря. Благословил Аллах Алушту, ибо нравился ему этот город, по булыжным мостовым которого было так приятно гулять в предутренние тихие часы, когда спят все, кроме Бога, которому спать некогда, ибо дела Его так обильны и многотрудны, а пространства, подвластные Его воле, так обширны, что не спит Он никогда, и прозревает мысли и сны как грешных людей, так и последних тварей, ютящихся в норах, стойлах и гнездах, свитых на вершинах больших деревьев. Все прозревал Аллах на этой земле, бродя ранним утром по прохладным мостовым Алушты, которых было в этом городе ровно семь, и которые особенно полюбились Богу всех мусульман. Благословил Господь семь булыжных мостовых Алушты, на которых отдыхали от непомерных трудов Его босые стопы, и изрек вечное пророчество о судьбе этого города, который будет благословен до тех пор, пока существуют в нем семь древних булыжных мостовых с вдавленными в них то здесь, то там, стопами Аллаха, и который будет проклят на все времена, если эти семь мостовых будут разрушены.
Прошло много лет, пролетела века, прошла, кажется, сама вечность, и настали в Алуште совсем другие времена, превратился город в огромный муравейник, в огромный постоялый двор, в который каждое лето стекаются со всей земли миллионы праздных людей, не верящих ни в Бога, ни в черта, и для которых безумие летнего отдыха важнее вечных ценностей, начертанных на вечных, неподвластных тлению и распаду, строках Корана. Покинула тишина и покой тихие алуштинские улицы, заполнились они толпами праздно и беспечно бредущих людей, заасфальтировали их местные жители, стерев о лица земли следы проходившего здесь некогда Аллаха, и навлекли тем самым на себя его страшное и вечное проклятие. Лишилась Алушта благословения Бога, перестала быть городом, по тихим булыжным мостовым которого гулял ранним утром Тот, Кто повелевал душами всех правоверных, и стала удушливым бетонным и асфальтовым царством, в котором холодно зимой и невозможно дышать летом. И если не восстановят алуштинцы свои семь уничтоженных булыжных мостовых, по которым некогда гулял сам Аллах, совсем прекратится жизнь в этом городе, ибо невозможно жить там, где нестерпимо холодно от бетона и асфальта зимой, и жарко, словно в аду, летом. Да сбудутся слова вечного Бога, и да сгинут те города, булыжных улиц которого не касаются Его вечные стопы!


2009

СЕРГЕЙ МОГИЛЕВЦЕВ

ВЛАДЫКА ЧАТЫР-ДАГА

крымская легенда


Давно это было. Однажды молодой охотник из племени, обитавшего в уединении алуштинской долине, погнался за стадом оленей, поднимаясь вслед за ним по каменистым и крутым отрогам Чатыр-Дага. Постепенно стадо оленей редело, разбегаясь от охотника в разные стороны, и наконец от него осталась всего одна молодая самка, раненная охотником в шею, которая упорно поднималась вверх, непостижимым образом карабкаясь по самым заоблачным кручам, несмотря на то, что из ее раны на землю непрерывно текла горячая алая кровь, покрывая растущие на камнях лишайники причудливыми бурыми пятнами. Наконец раненная оленья самка оказалась у входа в какую-то пещеру, и тотчас же скрылась в ней, а молодой охотник, изнемогая от погони, подошел к темному провалу, ведущему в неизвестные и мрачнее глубины, и, помедлив мгновение, зашел внутрь следом за ней. Ему очень хотелось вернуться домой с добычей, и он был готов рисковать, заранее представляя себе, как входит в свое родное селение, неся у себя на плечах тушу добытого им оленя, а незамужние девушки племени смотрят на него восторженными глазами, и одевают на голову венок, сплетенный из лесных крымских цветов.
Пещера, поначалу узкая и мрачная, постепенно становилась все шире, в ней делалось все светлее и светлее, и наконец молодой охотник, ступая ногами по свежим, еще дымящимся каплям крови, оставленными раненной самкой оленя, вышел в большой, освещенный свечами и бесчисленными факелами зал, в котором сначала из-за обилия цветных разноцветных пятен и многочисленных светильников ничего не увидел. Но постепенно, придя в себя, он обнаружил, что находятся внутри чудесного дворца, стены, пол и потолок которого состояли из переливающихся огнями сталактитов и сталагмитов, а впереди, на большом троне, в окружении блестящей свиты, сидел великолепно одетый и необыкновенно важный вельможа с царской короной на голове. Перед ним на полу в прозрачной окровавленной тунике лежала молодая девушка, в шею которой была воткнута острая оперенная стрела. Это была стрела из колчана молодого охотника, которой он ранил убегающую от него самку оленя. Охотник похолодел от ужаса, и понял, что попал в очень плохую историю, и что, возможно, часы его жизни уже сочтены.
Мрачно смотрел на молодого охотника сидящий на троне вельможа с золотой короной на голове, словно проникая в самую его душу, и наконец-то сказал:
- Ты видишь перед собой, дерзкий и наглый смертный, Владыку Чатыр-Дага, царя этой величественной, похожее на шатер, горы, и всех прилегающих к ней долин и селений. Знай же, о несчастный, что ты посмел поднять руку на мою дочь, которая под видом лесного оленя мирно гуляла в рощах у подножия Чатыр-Дага, окруженная своими сестрами и подругами, временно принявшими тот же облик, что и она. Твоя стрела ранила ее в шею, и жить ей теперь осталось совсем немного. Будь уверен, что в тот же самый миг, когда она испустит свой последний вздох, заботливо окруженная дворцовой челядью и придворными лекарями, которые, увы, бессильны спасти ее, - в тот же самый миг умрешь и ты, сброшенный с самой высокой скалы, которая только находится в моих владениях!
- Пощади меня, о Владыка Чатыр-Дага! - взмолился несчастный молодой охотник, упав к ногам сурового вельможи, сидящего на величественном каменном троне, и напоминающего своими чертами лица огромную глыбу камня, или даже скалу, поросшую одинокими, искривленными ветром соснами. - Пощади меня, я не хотел убивать твою дочь, ибо не знал, кто она такая, да и о твоем существовании слышу впервые, я еще очень молод, и даже еще не женат, мне рано умирать такой лютой смертью!
- Есть лишь один способ для тебя остаться в живых, - холодно и протяжно, словно бы это говорил не он, а эхо далеких камнепадов в горах, ответил молодому охотнику Владыка Чатыр-Дага, - и этот способ заключается в том, чтобы жениться на моей смертельно раненной дочери. Если ты женишься на ней, и уведешь ее вниз, в свое селение, она станет человеком, и сможет остаться в живых, связав отныне свою жизнь с жизнью людей. Здесь же, в этих каменных чертогах, она непременно умрет, и месть моя тебе будет ужасна, ибо нельзя поднимать руку на царскую дочь, и надеяться после этого остаться в живых!
- Хорошо, я согласен, - пролепетал смертельно испуганный молодой охотник, понимая, что иного выхода у него нет, и видя, что царская дочь, лежащая перед нам на каменном полу в полупрозрачной окровавленной тунике, вовсе не дурна, и, пожалуй, может поспорить своей красотой с самыми записными красавицами его племени. - Я согласен жениться на твоей дочери, и отвести ее вниз, в алуштинскую долину, где она станет человеком, и навсегда забудет о своей прошлой жизни!
- О своей прошлой жизни она не сможет забыть никогда, даже став обычной земной женщиной, - ответил ему, немного смягчившись, Владыка Чатыр-Дага, - да и я никогда не смогу забыть о ней, и буду время от времени, всеми невидимый, ее навещать. Так что заботься о ней хорошенько, и помни о той огромной милости, которую я тебе оказал, ибо еще никто из смертных, кроме тебя, не смог остаться в живых, проникнув в мой подземный дворец!
Так молодой охотник стал мужем дочери Владыки Чатыр-Дага, и после пышной и мрачной свадьбы, сыгранной в потайных подземных пещерах, спустился вместе с ней в алуштинскую долину, нагруженный несметными сокровищами, которыми одарил его хозяин огромной крымской горы. Дивились жители алуштинской долины красоте молодой женщины, спустившейся с гор вместе с молодым охотником, дивились тем богатствам, которые он с собой принес, но постепенно привыкли и к тому, и к другому, и жизнь в долине стала течь так же, как и текла до этого. Все здесь занималась своим привычным трудом, выращивали виноград, груши, яблоки и грецкие орехи, ходили на охоту, ловили в море рыбу, рожали и воспитывали детей, и только жена молодого охотника день ото дня становилась все более грустной, целыми днями засматриваясь на отроги близкого, похожего на шатер, Чатыр-Дага, почти не разговаривая со своим мужем. Много раз просила она отпустить ее ненадолго вверх, в гости к отцу, который, вопреки обещаниям, так ни разу и не проведал ее, занятый, очевидно, своими важными делами, но молодой охотник, чувствуя неладное, отказывался отпускать ее от себя. Наконец, видя, что жена его совсем исчахла от тоски, превратившись в иссохший черный тростник, вовсе не похожий на ту цветущую красавицу, которой была еще недавно, он смягчился, и сказал:
- Хорошо, я отпускаю тебя, но совсем ненадолго, и буду считать каждый день и каждый час, пока ты вновь не вернешься ко мне!
Повеселела молодая женщина, вновь став прежней цветущей Олхой (так звали дочь Владыки Чатыр-Дага), поцеловала своего мужа, и сказала ему:
- Не волнуйся, любимый муж, я вернусь через три дня с новыми богатыми дарами, которыми одарит нас мой отец, и больше не буду покидать тебя никогда!
Сказав так, она поднялась наверх чуть ли не к самой вершине Чатыр-Дага, запретив мужу сопровождать ее, и исчезла там навсегда. Три дня прождал ее молодой охотник, а потом еще три дня и еще, но Олхой по-прежнему не возвращалась к нему. Наконец, не выдержав ожидания, он сам отправился на ее поиски, и пропал, словно бы сгинув навеки. Не видели больше люди в алуштинской долине ни одного из них, а только словно бы слышали шум богатой свадьбы, доносившийся из недр Чатыр-Дага, да страшный раскатистый голос, который не мог принадлежать человеку, а разве что каменному существу, хозяину мрачного подземного мира. С тех пор всякий раз, когда люди в алуштинской долине, да и не только в ней, смотрят в сторону Чатыр-Дага, они вспоминают о его Владыке, шутить с которым не позволено никому,

2009

СЕРГЕЙ МОГИЛЕВЦЕВ

ЧЕРНАЯ МУЗА

крымская легенда



Каждый, кто имел возможность посещать литературные салоны и кафе Крыма, слышал, разумеется, историю о Черной Музе, вечной спутнице наиболее одаренных, и даже гениальных крымских поэтов. Новичка, какого-нибудь начинающего и робкого литератора, автора всего лишь двух-трех рассказов или стихотворений, обычно потчуют этой историей где-нибудь в углу, вдали от шумного сборища подвыпивших литераторов, за столом, уставленным бутылками с местными крымскими винами, почти все из которых, разумеется, уже давно выпиты, и по щеке старого мэтра, из уст которого слышит новичок эту историю, бежит в бокал с давно выдохнувшимся шампанским скупая и горькая слеза поэта. О, эти скупые слезы старых и умудренных опытом крымских поэтов, - они дорогого стоят, и ими ни в коем случае не следует пренебрегать! Старый крымский поэт, кажущийся вам дедушкой, смешным и нелепым неудачником, дожившим до шестидесяти лет и выпустившим за это время всего лишь одну-единственную книгу стихов, на самом деле гениальнее многих признанных мировых гениев, и только лишь личная скромность мешает ему признаться вам в этом. Впрочем, он уже готов рассказать молодому, жаждущему сенсаций и страшных откровений поэту все, что он думает о своей гениальности, но молодой поэт перебивает его, и требует то, ради чего он и пришел в это полупьяное и шумное собрание бездарей, гениальных одиночек и никчемных литературных кустарей: историю о Черной Музе. И старому бородатому поэту с морщинистыми щеками не остается ничего иного, как глубоко вздохнуть, и начать шепотом, поминутно оглядываясь по сторонам, а потом, осмелев, все громче и громче, привлекая к себе внимание окружающих, рассказывать историю о судьбе молодого поэта, полного надежд и самых высоких стремлений, встретившего на берегу моря свою Черную Музу. Историю о высоком таланте и блистательных откровениях, закончившихся полнейшим бессилием и забвением. Историю о безумной любви и страстных объятиях, которые высушивают тело и душу вчерашнего молодого поэта и превращают его в дряхлого старика, давно исписавшегося и уже ни на что не способного, завсегдатая бесчисленных крымских литературных кафе и салонов, который утром был гением, а вечером стал ничтожеством, но уже ни за что не может забыть свою Черную Музу, которая перешла ему дорогу на мокром морском берегу, и навсегда изменила его судьбу. Историю о черней Музе, давно уже ставшей местной легендой. "Никогда, никогда не смотрите на нее, - шепчет своему собеседнику старый поэт с заплаканными морщинистыми щеками, роняя слезы в бокал с давно остывшим шампанским, - потому что тот, кто посмотрит на нее хотя бы один раз, будет проклят на всю жизнь, и никогда не сможет освободиться от этой страшной любви, никогда не сможет освободиться от этой страшной колдуньи, став навсегда ее преданным и жалким рабом!" Старый морщинистый поэт говорит еще что-то, а молодой литератор, его зачарованный слушатель, уже все видит каким-то внутренним пронзительным зрением: он видит берег моря, мокрый и заваленный бурыми, пахнущими йодом водорослями, видит своего собеседника, молодого, полного самых высоких надежд и стремлений, шепчущего в безумном вдохновении страстные поэтические строки, и тонкую фигуру закутанной в черную шаль женщины, выходящую из-за поворота ему навстречу. Он видит, как встречаются их глаза, как тянутся вперед, и намертво сжимают ладонь с ладонью их руки, как губы, повинуясь безумной любви с первого взгляда, соединяются в долгом сладостном поцелуе. Он видит, как бредут потом, обнявшись, молодой поэт и черная незнакомка, которую тот называет своей Черной Музой, дальше вдоль туманных и каменных крымских брегов, как живут они несколько дней в бедной рыбацкой хижине, как из-под пера молодого поэта выходят несколько поистине гениальных стихов, и как на этом все и заканчивается, потому что Черная Муза не может долго сопровождать одного и того же поэта. Она высасывает из него все: талант, молодость, красоту, надежды, подарив два-три поистине бесценных шедевра, с которыми несчастный живет потом всю жизнь, а сама бесследно исчезает из его судьбы. Исчезает, чтобы за поворотом встретить нового безумца, молодого, сильного и рьяного, воображающего, что ему подвластны весь мир и все его чудеса, и что ничто не сможет остановить его безудержного стремления к славе и совершенству. "Никогда, никогда не становитесь крымскими поэтами, - шепчет старик с седой окладистой бородой и морщинистыми заплаканными щеками, - бегите из этого гиблого места, ибо судьба крымского поэта печальна и незавидна! ибо почти каждый крымский поэт встречал на мокром морском берегу, заваленном водорослями и старыми раковинами, выходящую к нему из-за поворота одетую в черную шаль женщину поразительной красоты, которая становилась его Черной Музой, и за несколько дней превращала его в дряхлого беспомощного старика, автора двух или трех стихотворных строчек, эдаких крупиц блестящего золотого песка, на которые он существовал потом всю свою оставшуюся жизнь!" Старый поэт с белой окладистой бородой тянет к своему молодому собеседнику иссохшие и дрожащие от невзгод и вина рука пиита, пытаясь уберечь его от неизбежного, но тот вскакивает на ноги, и – даже не осушив до дна свой все еще полный бокал, покидает литературное кафе, в котором больше находиться не может. Ему претит это сборище местных неудачников и некрофилов, этих ходячих анекдотов и вечных пошляков, претендующих на высокое звание пиита или писателя. Его тянет на волю, на свежий воздух, туда, на берег вечно шумящего и бурлящего Черного моря, заваленного выброшенными из его темных глубин бурыми водорослями, где под крики чаек выйдет ему навстречу из-за поворота, вся в пене и мельчайших капельках морской воды, окутанная сиянием солнечных лучей его Черная Муза, которая подарит ему вдохновение, не снившееся еще никому, а потом погубит, превратив через несколько дней в неудачника и жалкого старика, неспособного написать уже ничего. Ибо всякого, кто повстречал на крымских брегах свою Черную Музу, ожидает именно такая злая судьба.

2009

СЕРГЕЙ МОГИЛЕВЦЕВ

ГОРОД СТАРУХ

крымская легенда


Из века в век слетались в Алушту со всей округи, а, возможно, и со всего мира, тысячи черных ворон, которые гнездились на гигантских стометровых тополях, также испокон веков растущих вдоль алуштинских берегов, и своими мерзкими криками сводили с ума алуштинских жителей. Не было никому житья от постоянного переругивания взъерошенных черных ворон, невозможно было дышать от смрада, исходившего от того ядовитого помета, который извергали из себя черные пришлые вороны. А происходило все это потому, что Аллах избрал Алушту местом, куда слетались души всех склочных женщин мусульманского, да и не только мусульманского мира, которых Всевышний особенно не любил, и приговорил их к вечному поселению, а также к вечному проклятию в этих неприступных местах. Была алуштинская долина в те времена каменистой и неприступной, но от тысяч тонн ядовитого вороньего помета, на котором все росло, словно на дрожжах, появились здесь прекрасные сады и деревья, потекли прозрачные реки с волшебной золотистой форелью, поселились звери и птицы, а вслед за ними и люди, которые благословили Аллаха за тот щедрый дар, который он им ниспослал. Так наказание и ад для одних обернулись благословением и раем для других, и в этом видна благостная воля Всевышнего, прозревающего все на тысячи лет вперед и назад, делающего черное белым, а белое черным, прощающего грешников, и тяжко наказывающего нечестивцев. Превратилась Алушта в цветущий сад, спилили местные жители гигантские, стоящие у моря тополя, населенные мерзкими черными воронами, этими душами всех склочных жен мира, и думали, что навсегда избавились от этого зла. Но как бы не так! Обернулась черные алуштинские вороны черными алуштинскими старухами, разбежались по всему городу, попрятались по всем углам, и никуда отсюда не делись, ибо по-прежнему остается Алушта местом ссылки для всех склочных жен нашего грешного мира. Просто по милости Аллаха, пожалевшего алуштинских жителей, превратились они из черных ворон в черных старух, и по-прежнему изливают свой ядовитый, невидимый до поры помет из своего чрева и из своих уст на всех, кто случайно проходит мимо. Но по милости Аллаха это стало не так заметно, да и на помете, извергаемом старухами, все вокруг растет и благоухает еще пуще прежнего. Если у кого из вас скончалась в роду склочная женщина, ищите ее душу среди алуштинских ворон, или среди алуштинских старух, ибо и тех, и других особенно много в этом городе.

2009

СЕРГЕЙ МОГИЛЕВЦЕВ

СУДЬБА АЛУСТОНА

крымская легенда


"Крепости стареют и умирают так же, как люди, друзья мои. Налейте кружку пива старому защитнику крепости Алустон, и я расскажу вам историю, которую вы больше нигде не услышите! Что вы говорите, что? я, знаете-ли, глох слегка на правое ухо! Это результат тех боев на стенах поверженной крепости, когда она уже лежала в руинах, но не была прокопана до конца, на глубину 10 метров, до самой скалы, на которой ее когда-то построили. Что я делал на стенах разрушенной крепости? - я сражался на ней, защищая свою и чужую свободу, в том числе, дорогие мои, и вашу, потому что после падения Алустона вы так же несвободны, как и остальные жители этого города. Ваши карманы набиты деньгами, вы пьете пиво в кафе "Алустон", и даже не знаете, что это имя носила когда-то крепость, с которой поступили так же, как с Карфагеном. Вы не знаете, как обошлись с Карфагеном? не знаете? - его, дорогие мои, сравняли с землей, и место, на котором он когда-то стоял, засыпали солью, чтобы здесь больше никогда уже ничего не стояло. Чтобы проклясть его на века, на тысячелетия, навсегда. Точно так же поступили и с Алустоном, разве что солью его не засыпали. Кто так с ним поступил? - да вы же сами, молодые алуштинские повесы, ваши отцы и деды, ваши матери и учителя, сами жители Алушты, этой якобы жемчужины у моря, которые не захотели сохранить в центре города древнюю цитадель. Которая мешала им своим героическим прошлым, мешала предаваться ежедневному разврату, как делаете это вы, мешала быть лакеями у полчища ленивых и наглых приезжих, этих нуворишей, этих отдыхающих и туристов с набитыми, как и у вас, деньгами карманами, насилующих ваших сестер и потенциальных невест, плюющих с высокой горы и на историю этого города, и на его природу, и на его красоты. Впрочем, все ваши деньги, которые вы сейчас пропиваете - это деньги надменных приезжих, и вы, а также ваши родители – всего лишь лакеи, всего лишь дежурные при даче, на которой отдыхают приезжие гости. А ведь вы могли бы быть защитниками Алустона, как был им некогда я, могли иметь свою гордость, свое мужество и свою силу, даруемую вам гордой и древней крепостью. Могли бы, как героиня греческих мифов, прекрасная и гордая Ифигения, приносить в жертву этих плюющих на вас приезжих, этих насильников, обжор и пьяниц, которые валяются здесь на берегу, словно свиньи, и своим хрюканьем, вонью и непотребством приводят в ужас всех, кто еще не сошел с ума от этого непрерывного вселенского отдыха. Впрочем, вы, очевидно, и слыхом не слыхивали об Ифигении, куда уж вам, разнеженным и избалованным сыновьям отцов, предавших на уничтожение и забвение самое ценное, что существовало в этом городе - древнюю крепость Алустон, - куда уж вам быть защитником хоть кого-то?! Ну что же, за бокал вонючего пива и пару кусков такой же вонючей соленой рыбы я расскажу вам все, ничего не утаивая, от самых древнейших времен, и до нынешних дней. Я расскажу вам о зарождении, борьбе и падении прекрасной крепости, давшей когда-то название вашему родному городу. Крепости, последним защитником которой я некогда бы. Итак, не пейте слишком много, и постарайтесь дослушать все до конца, ибо история эта поучительна и печальна, и имеет непосредственное отношение к Алуште. Или, если хотите, к пивнушке под названием "Алустон", в которой мы с вами сейчас находимся.
Я бы мог вам рассказать о начале времен, о греческих мифах, и об одном из них - мифе об Ифигении, греческой принцессе, дочери царя Агамемнона, волею судеб перенесенной в Тавриду, и ставшей жрицей в храме богине Девы (местное название Артемиды), который находился совсем недалеко отсюда, у подножия горы Кастель. Впрочем, таких храмов было несколько. Но что вам, местным неграмотным шалопаям, древняя история и древние мифы? - вы в них завязните, как завязает муха в блюдце со свежим медом; тем более, что я рассказывал вам о местной крепости Алустон. Пропустим поэтому почти полторы тысячи лет, и силою воображения, которого у вас, разумеется, нет, очутимся в 6-ом веке нашей эры, когда по приказу византийского императора Юстиниана Первого был построен замок Алустон и замок в округе Горзувитской. Впрочем, пусть горзувиты сами заботятся о себе. И не надо, прошу вас, скалить свои попорченные сигаретами и выпивкой зубы, ибо выражение "горзувиты" такое же благородное, как выражение "алустонцы". Впрочем, алустонцами вам уже не стать никогда, ибо Алустона больше не существует. Закажите, если не жалко, мне еще одну кружечку пива, и я продолжу свой пространный рассказ. Вы знаете, что такое грозная крепость, стоящая одиноко на высоком холме, и положившая начало целому городу? Ставшая его душой, его защитницей, его символом, без которого город не может существовать? Вот этим и был Алустон для его жителей: душой, символом, и мощной твердыней, который сразу же стал отражать набеги соседей, и покрыл себя в веках немеркнувшей славой! У крепости Алустон было три башни: круглая, квадратная и рогатая, вздымавшиеся на высоту 20 метров, а стены его, сложенные из прочного крымского камня, достигали десятиметровой отметки. Вторжение кочевников, старавшихся через перевал, который находился чуть выше крепости, добраться до богатых византийских городов, осада огарян - так называли византийцы русских, дохристианских язычников, походы новгородского князя Бравлина и киевского князя Владимира, - все это выдержал Алустон, который множество раз был разрушен, и множество раз восставал из пепла, словно легендарная птица Феникс. Впрочем, навряд-ли вы слышали о птице Феникс, ваши птицы не летают так высоко. Запомните, мои дорогие: крепость жива до тех пор, пока живы люди, готовые ее защищать! И поэтому Алустон восстанавливался множество раз, несмотря на набеги половцев, а вслед за ними монголов, разрушавших алуштинскую твердыню буквально до основания.
Высокий дух местных воинов, высокое горение защитников Алустона, понимавших, что крепость есть душа местных холмов, оврагов и рощ, местных брегов и местных каменных хаосов, местного населения и местной природы, - вот, что всегда жило в жителях Алушты. Жило в защитниках Алустона. Который со временем из византийского стал генуэзским, и был перестроен на итальянский манер. Да, да, мои дорогие, не скальте зубы, здесь перемешаны все племена и все мировые сюжеты, на узких улочках средневекового Алустона вполне могли бы бродить герои Шекспира, впрочем, навряд ли вы читали Шекспира! Как, очевидно, не слышали вы и о княжестве Феодоро, в состав которого когда-то входил Алустон, и о царице Феодоре, правительнице Алушты, сражавшейся на его стенах с захватчиками, прибывший из крымского города Кафы (догадайтесь сами, как называется этот город сейчас?), и вынужденной отступить к горе Кастель, с небольшой башни которой, стоявшей на ее вершине, она и прыгнула вниз. Множество славных подвигов совершено защитниками Алустона, множество хороших людей погибло во славу его! В 1475-ом году Алустон разрушили турки, вторгшиеся в Крым, и остававшиеся здесь долгих три века. Груда развалин осталась от крепости, не выдержавшей мощи их стенобитных орудий. Но и после этого Алустон продолжал сражаться! Его стены обороняли 150 русских воинов в период русско-турецких войн, противостоявшие 50-ти тысячному турецкому десанту. Вы чувствуете, какие силы, какие энергии, какая история сконцентрирована в этой крепости?! Которая пала от равнодушия ваших отцов, двадцать лет назад, в начале так называемой перестройки, равнодушно отвернувшихся от гордой твердыни! Впрочем, я к этому уже почти подошел. В окрестностях Алустона потерял глаз подполковник Кутузов, 24 июля 1774-го года сбросивший в море 50-ти тысячный турецкий десант. Было это, дорогие мои, в сражении под деревней Шумы, которая теперь называется Верхней Кутузовкой, и мимо которой ежедневно проезжаете вы на своих дорогих лимузинах, подаренных вам вашими случайно разбогатевшими родителями. Я говорю "случайно" потому, что нынешнее богатство алуштинских жителей временно, оно призрачно и конечно, ибо основано на летнем безумном отдыхе и отказе от своей славной крепости, прокопанной, как я уже говорил, до основания на глубину 10 метров, и отданной под застройку очередного безликого санатория. Вот так, мои милые, цивилизация воинов и героев, которая всегда, то затухая, то вновь возвращаясь, процветала в Алуште, сменилась цивилизацией лакеев, обслуживающих ленивых приезжих, и выполняющих любые их прихоти. Такой цивилизации, разумеется, не нужна гордая крепость, она ей просто мешает, она ей мозолит глаза своей дерзкой и великой историей, своими славными подвигам, которые для лакеев все равно, что нож, приставленный к горлу.
Развалины крепости Алустон поражали воображение писателей и художников, она долгие годы была украшением города Алушты, не считая, разумеется, того, что, даже разрушенная, свято хранила его бессмертную душу. Ибо душа города жива в его цитадели, и с окончательным уничтожением цитадели окончательно гибнет душа этого места, которое становится городом-призраком, построенным не на камне, а на песке, и который со временем неизбежно падет от слабого и легкого дуновения ветра. Ваши отцы, дорогие мои шалопаи, продали Алустон русскому атомному министерству, которое сразу же стало строить на его территории свой безликий и уродливый санаторий. Несмотря на то, что можно было, как это сделали жители Судака, поднять вверх стены крепости, и вновь возродить ее на радость как местным жителям, так и приезжим. Несмотря на то, что в цитадели, на самой вершине холма Алустон, находится фундамент христианского храма, который тоже можно было восстановить и поднять из руин. Но тщетно, алчность и злоба людская, помноженные на людскую подлость, окончательно разрушили Алустон. Продажные археологи, готовые ради личной выгоды, ради личных амбиций раскопать даже могилу собственной матери, прокопали крепость Алустон до самого основания, до прочной береговой скалы, не оставив от нее ни единого камушка и ни единого черепка. Выбрав и отдав неизвестно куда все ее несметные ценности. Вы видели огромные сосуды - пифосы, украшающие теперь местные кабаки - это пифосы крепости Алустон. Я был последним ее защитником, мы называли себя экологами, ибо таково было веяние нового времени, и стояли на стенах крепости до конца. Но нас было мало, и с нашей гибелью история Алустона закончилась. Одних из нас просто убили, других изгнали в дальние страны, третьих купили местными дешевыми благами. Впрочем, эта продажность многим из них встала поперек горла! Не будем говорить об этих Иудах, один из которых рядился в тогу историка, другой - в тогу политика, третий - в тогу преуспевающего журналиста, - всех их ожидало фиаско! Проклятие Алустона, как проклятие фараона, неизбежно настигало всех, кто приложил руку к его разрушению! А ведь прошло всего двадцать лет, и о том, что будет дальше, можно только с ужасом и страхом догадываться! Жители Алушты, не пожелавшие защитить свою цитадель, стали теперь жить в городе без души, внешне богатом и процветающем, но на деле непрочном и призрачном. Городе, над которым незримо висит проклятие Алустона. Не думайте, милые дети, что я шлю проклятие на ваши юные, но уже местами плешивые головы - упаси меня Боже от этого! Я уже старик, годы сражений на стенах крепости и годы вынужденного изгнания согнули мою спину и выбелили мои некогда роскошные волосы. Я свое уже прожил, я получил от жизни все, что хотел, я стоял в полном вооружении на стенах гордого Алустона, и отражал набеги современных варваров, вооруженных равнодушием, продажностью, жаждой сиюминутной наживы и презрением ко всей мировой истории, которая выше любого лакея и любого Иуды. Тем более Иуды провинциального, жадного, нелепого и ничтожного. Я сражался на стенах крепости, и я проиграл. Теперь я сижу в этой жалкой пивнушке под названием "Алустон", и за стакан дешевого пойла рассказываю вам о судьбе славной крепости, которой больше не существует. Налейте-ка мне еще немного, и подайте этот кусочек рыбы, мне надо слегка подкрепиться и успокоиться, ибо рассказ о подвигах и падениях чересчур взволновал меня и поднял со дна души забытые воспоминания. Впрочем, ничто не проходит бесследно, и если судьба уничтоженной крепости, просуществовавшей на земле полторы тысячи лет, вас хотя бы капельку воодушевила и взволновала, я буду считать, что прожил сегодняшний день не напрасно. До встречи, дорогие мои, в новом мире, где люди не продают свои святыни и не становятся презренными лакеями, а с оружием в руках защищают то, что им дорого, и гибнут, сознавая, что прожили свою жизнь, как честные граждане!"


2008

С Е Р Г Е Й М О Г И Л Е В Ц Е В




Н Е Ф Т Я Н Ы Е П О Л Я Ю Ж Н О Г О Б Е Р Е Г А К Р Ы М А

На первый взгляд кажется, что сравнивать Южный берег Крыма с территориями, на которых добывается нефть – это полнейший абсурд. Нет здесь никаких нефтяных полей, и никогда о нефти в этих краях не слыхали, разве что о гипотетической нефти, существующей где-то на шельфе Черного моря, и к Южному берегу никакого отношения не имеющей. И если бы здесь существовала нефть, ее бы уже давно начали качать. Но в том-то и дело, что нефть на Южном берегу существует, и ее уже давно качают в промышленных масштабах, вполне сопоставимых с добычей нефти в Сибире, или на Ближнем Востоке. Нефть Ю.Б.К. – это летний отдых, который эксплуатируется современными промышленными методами, ничем не отличающимися от бурения скважин в нефтеносных районах, и, более того – поразительно на него похожий. Попытаемся доказать и показать это по возможности убедительно.
Летний отдых – это нефтяная скважина, которая бьет круглый год, летом больше, зимой меньше, но бьет непрерывно, и нефть, добываемая из нее, пользуется постоянным спросом. Это не изделия, и не продукты, которые надо производить на заводах, прикладывая для этого множество усилий. Это не автомобили, не самолеты, не трактора, не хлеб, выращенный на полях, для которых нужны затраты физического и умственного труда, нужны специалисты, которых надо долго и тщательно готовить. Для того, чтобы добывать блага из нефтяных скважин Южного берега Крыма, особой квалификации не требуется. Этот регион похож на страны, служащие нефтяными придатками для высокоразвитых государств, такие, например, как Ливия, Сирия, Йемен, Кувейт, или другие ближневосточные государства, живущие исключительно за счет эксплуатации своих собственных недр.
Здесь нет никакой промышленности, ибо сырьевые страны не нуждаются в высокотехнологичном производстве, нет научных заведений, кроме филиалов некоторых вузов, большей частью декоративных, которые бы готовили кадры для промышленного развития своего региона. Нет интеллигенции, которая бы смогла осознать и сформулировать насущные задачи, стоящие перед своей территорией, и, самое важное, воплотить эти задачи в конкретные дела. Удел сырьевых стран – это ленивое полусонное существование под властью всесильных владык, таких, как Каддафи в Ливии, это полунищее население, загубленная экология, отсутствие, изгнание из страны, а то и уничтожение любых интеллигентных людей, любых лидеров, которые хотя бы потенциально могли составить конкуренцию местным владыкам. Жизнь сырьевых стран – это сонное прозябание на задворках цивилизации, вдали от прогресса, вдали от столбовой дороги человечества, которое в итоге заканчивается полнейшим тупиком и крахом. Очень часто крахом, потрясающим самые основы сырьевых стран, что мы сейчас и видим на фоне непрерывных революций в Африке. Если же сырьевые страны сталкиваются с природными катаклизмами, такими, как землетрясение на Гаити, то это приводит к абсолютно и почти непреодолимой гуманитарной катастрофе. Страны же, не являющиеся иждивенцами нефтяной трубы, или летнего отдыха, выходят из природных катастроф с относительно небольшими жертвами, и в и тоге становятся еще более развитыми и успешными, способными противостоять вызовам новейшего времени.
Все вышесказанное удивительным и невероятным образом относится к Южному берегу Крыма. Создается такое ощущение, что это не часть современной Украины, а некое затерянное в Африке государство, живущее исключительно за счет добычи нефти, полусонное, ленивое, неграмотное, проникнутое иждивенческими настроениями, и не стремящееся из этого сонного состояния выйти. А поэтому – стоящее на краю социальных и экологических катаклизмов. Причем сравнение с африканскими нефтяными странами, даже княжествами, не только точно и правильно, - оно совпадает в самых малейших деталях! Ведь когда говорят о современном Южном берегу Крыма, то говорят не об абстрактной области, а об отдельных городах, таких, как Алушта, Ялта, и прочее, существующих вполне автономно, и мало друг от друга зависящих. Это небольшие княжества, полностью присосавшиеся к нефтяной трубе летнего отдыха, с жестким централизованным руководством и абсолютно бесправным, развращенным курортной жизнью населением. Княжества, которые живут по своим, зачастую жестким и кровавым законам, никакого отношения не имеющим к законам Украины, к которой они формально принадлежат. На самом деле они и не принадлежат Украине, как не принадлежат никакому иному государству мира, а существуют где-то на севере Африки, присосавшись к своей собственной нефтяной трубе, и считают, что такое вневременное состояние для них продлится вечно.
Жизнь в нефтяных княжествах Южного берега Крыма централизована и регламентирована до крайности. Власть здесь принадлежит небольшим группам лиц, по-существу, кланам, во главе которых, как правило, стоит один человек, управляющий данной конкретной южнобережной долиной. Здесь все основано на обогащении за счет летнего отдыха этого небольшого правящего клана, который получает основные прибыли от эксплуатации местной виртуальной трубы, оставляя остальным горожанам жалкие крохи, несопоставимые с доходами небольшой кучки правителей. Местная пресса, радио и телевидение держатся правителями южнобережных долин под жестким контролем, и воспевают единственный идеал – золотого тельца летнего отдыха, от которого все здесь абсолютно зависимы. Причем в ход пускаются высокие слова об оздоровлении трудящихся и вообще приезжих, о высоком служении местной инфраструктуре отдыха, и о благе этого служения и этого оздоровления как для горожан, так и для приезжих. На самом деле приезжие смотрят на местных с презрением и свысока, и в массе своей относятся к Южному берегу, как к непотребной девке, которую можно ставить в разные позы, совершенно не жалея, и не уважая ее. А местные жители ведут себя, как лакеи, по принципу: «Чего изволите?», всячески унижаясь перед приезжими, от которых они полностью зависимы, и готовые выполнить любую их прихоть. В высокие идеалы оздоровления приезжих и о работе на некие высшие принципы здесь уже давно никто не верит, и эти лозунги используются местными баронами всего лишь для пропаганды и для маскировки личного обогащения. Презрение приезжих к местным, и ненависть местных к приезжим, а также зависть их при виде богатств отцов города с каждым годом только усиливается. Это надо помножить на леность местной непритязательной жизни, на невысокий культурный уровень населения южнобережных долин, на повальное пьянство, наркоманию, зависть, отчаяние, и фобии разного рода, вроде фобии грядущих землетрясений. Прибавьте сюда ожидание некоей великой цивилизационной и освободительной миссии России, от которой Крым некогда был отторгнут, и которая обязательно опять примет его в свое лоно, и вы получите совершенно шизофреническую смесь из местных представлений, фобий и идеалов. Непрерывная работа виртуальной нефтяной трубы в южнобережных городах – княжествах требует непрерывного уничтожения остатков былой культурной, исторической и природной инфраструктуры. Уничтожения прекрасных дореволюционных дач в стиле ампир, зон старой татарской застройки, генуэзских и византийских крепостей, старых постоялых дворов, храмов разных религий, в том числе иудейских синагог и католических часовен, баснословных пейзажей и не менее баснословной береговой линии. Все это необходимо уничтожать (и уничтожается в эти самые мгновения!) в силу логики самого существования южнобережных княжеств. Которым надо пожрать все: и историю, и море, и горы, и людей, и их бессмертные души, и оставить только лишь одну виртуальную нефтяную трубу, непрерывно качающую из местных нефтяных полей блага летнего отдыха. Блага, оборачивающихся непрерывным шелестом зеленых, и иных приятных на ощупь купюр. Такое глобальное уничтожение всего и вся есть вызов человеку и Богу, и оно, естественно, не может происходить в районах с высоким уровнем интеллигентных и культурных людей. Трудно себе представить, чтобы поэт безучастно смотрел на уничтожение руин генуэзской крепости, а писатель равнодушно отнесся к массовому уничтожению прекрасных дореволюционных дач и неповторимых пейзажей. Не смог бы образованный и культурный интеллигент взирать на разрушение уникальной еврейской синагоги, которая одна ценнее всех санаториев в южнобережных карликовых долинах – государствах. А ведь все эти, всего лишь единичные, примеры, происходили и происходят в нефтяном княжестве Алушта, - одном из многих, живущих исключительно за счет своей виртуальной нефти. Однако интеллигенты не могут протестовать потому, что их здесь попросту не осталось – их или физически уничтожили, или запугали, или довели до сумасшествия, а то и до самоубийства, и они в итоге оказались на кладбище. Кладбища же на Ю.Б.К. за годы, последовавшие за перестройкой, увеличились в размере в десятки раз, и уже временами просто вываливаются на трассу Симферополь – Ялта.
Нефтяные княжества Южного берега, управляемые местными баронами, во всем схожие с террористическими государствами северной Африки, такими, как Ливия, не заинтересованы ни в развитии промышленности, ни в развитии культуры. Культура здесь в основном залетная, гастрольная, чужая, привезенная из других регионов. Так и должно быть в нефтяном княжестве, где все высокое и сложное работает вахтовым методом, а потом отбывает восвояси, оставив местное население коротать дни в ожидании следующего баснословного лета. Культура же своя сплошь и рядом трактуется на уровне кружков местных Домов культуры, на уровне ансамблей песни и пляски, и прочей примитивной самодеятельности, от которой властям нет никакого вреда. Террор же осуществляется как против культурных людей, которые, если им повезет, уезжают отсюда, так и против культурного наследия предков, которое убивают безжалостно и решительно, словно в тотальной войне. Также террор нацелен против природы, красоты и истории, которые здесь унижаются и уничтожаются на корню. В местности, где добывают нефть, и не может быть иначе. Автор этих строк был в свое время на премьере фильма Андрея Кончаловского «Сибириада» в кинотеатре «Космос», и может смело сказать, что большего ужаса в жизни своей не видел. Или почти не видел. Фильм этот – апофеоз нефтедобычи, разрушающей и загаживающей огромные территории Сибири, сводящей с ума местных жителей, и превращающей все вокруг в одну сплошную, залитую грязью и нефтью пустыню. Лавры брата, надругавшегося над Сибирью, видимо, не давали покоя Никите Михалкову, и он снял своего «Сибирского цирюльника». Братья стоят один другого! Помню, как после просмотра «Сибириады» мне остро захотелось найти Кончаловского, и набить ему морду. После мне рассказывали разные люди, что такое же желание возникало и у них. Вот в такую же залитую нефтью пустыню превращены сейчас многие километры Южного берега Крыма. Их просто не видно отдыхающим на искусственных, прилизанных пляжах депутатам и корреспондентам центральных газет, но они реально существуют, и зона поражения, поражения виртуальной нефтью, убивающей вокруг все живое, год от года разрастается, и скрывать ее уже практически невозможно.
Террористические, сырьевые, замкнутые государства северной Африки взрываются сейчас одно за другим, охваченные огнем протеста и революций. Террористические, сырьевые, замкнутые, управляемые местными баронами города – государства Южного берега только кажутся внешне благополучными, но это глубокое заблуждение! Они близки к взрыву, и не только социальному, хотя общественные протесты, происходящие в них, находятся на точке кипения. Они близки и к взрывам реальным, они подобны Помпеям, находящимся у подножия уже показавшего первый дымок Везувия. Кстати, они действительно находятся рядом с вулканами: горы Аю – Даг и Кастель – это вулканы! Но не от взрывов этих не до конца родившихся вулканов суждено пасть южнобережным городам – государствам. Даже если они счастливо избегнут социальных революций, то сырьевая экономика и инфраструктура лакейства и иждивенчества (половина населения этих городов – люмпены!) не позволит им выдержать неотвратимо надвигающихся природных катаклизмов. Это не высокоразвитая Япония, мужественно борющаяся с последствиями цунами и аварий на АЭС, это сырьевые города – государства ливийского образца 2011 – го года, существующие за счет виртуальных нефтяных полей. Грядущие землетрясения и цунами сметут их в море, и, право, об этом не стоит жалеть! Жалеть надо те цивилизации, которые здесь были до них, и память о которых эти города уничтожили. А вот что будет здесь после – это особый вопрос. Хотелось бы, чтобы все изменилось, и вместо иждивенчества на своих нефтяных полях люди здесь занимались искусством, выращивали виноград, ловили рыбу, и восстанавливали то, что уничтожили их предшественники. Только возможно ли такое? Скорее всего, нет. Ведь зачастую люди повторяют свои ошибки, и все новое – это всего лишь хорошо забытое старое.

2011

СЕРГЕЙ МОГИЛЕВЦЕВ

ЧРЕВО ПАРИЖА

французская легенда



Некоторые думают, что подлинное Чрево Парижа - это знаменитый овощной рынок, многие столетия уже торгующий с раннего утра и до поздней ночи свежей зеленью, которую в огромном количестве свозят сюда с окрестных полей и ферм. Но на самом деле это не так, и подлинное Чрево Парижа, хранящее его душу, его смысл и его память, это совсем другое. Вот легенда об этом истинном Чреве Парижа, о котором мало кто знает, но которое незримо управляет как жизнью, так и смертью огромного, и такого внешне беззаботного города.
В самом центре Парижа, чуть ли не под Эйфелевой башней, в древних катакомбах, собраны кости и черепа нескольких миллионов людей. Они лежат здесь огромными бесконечными массивами, перенесенные сюда в середине девятнадцатого века с переполненных парижских кладбищ. За несколько тысячелетий существования города земля и в нем, и на его окраинах оказалась переполненной могилами умерших, и отказалась в итоге разлагать их тела, потому что уже не могла это делать. Земля устала принимать в себя миллионы покойников, и они лежали в ней десятилетиями и даже столетиями, не разлагаясь, и очень часто поднимаясь на поверхность, пугая своим видом проходящих мимо людей. Склепы и могилы оказались переполнены, и очень часто тела умерших огромными кучами вываливались из них прямо в жилища как бедняков, так и знатных людей, сводя их с ума, и самих подводя к краю могилы. Ситуация с умершими, которых бесполезно стало хоронить в земле, ибо земля устала от их огромного количества, стала настолько угрожающей, что городские власти Парижа решили освободить старые кладбища как в самом городе, так и на его окраинах от миллионов принятых землею тел, то которых остались кости и черепа, и перенести их в огромные парижские катакомбы, сложив их здесь бесконечными пугающими массивами. На освободившихся кладбищах вновь стало возможным хоронить покойников, и это на какое-то время, возможно на несколько столетий, а быть может и не на такой большой срок, решило проблему. Переносом остатков миллионов когда-то умерших парижан занимались специальные бригады могильщиков, которые отнеслись к своей работе профессионально и философски, а иногда и с долей необходимого в таком случае юмора, ибо в данной ситуации только юмор и трезвый взгляд на вещи, а не вино и деньги, которые щедро платили им, давал возможность не сойти с ума, и даже не покончить с собой. Эти безвестные могильщики, сами уже давно лежащие на парижских кладбищах, оставили под землей претендующие на глубокомыслие и философичность надписи, и даже рисовали на стенах умильные сердечки, пронзенные стрелами, намекающие на любовь, которая считает, что будет длиться вечно, но в итоге заканчивающейся вечностью иного рода. Полтора века назад освободили старые парижские кладбища от миллионов мертвецов, которых земля все же приняла в свое вечное лоно, которые разложились в ней, оставив после себя лишь белые кости и черепа. Теперь их приняли парижские катакомбы, вырытые в незапамятные времена, казалось бы, с одной-единственной целью: послужить второй могилой, вторым склепом для тех, кто когда-то жил, дышал и любил, и даже, в наивности своей, надеялся жить вечно. Здесь собраны богатые и бедные, образованные и неграмотные, священники и простые горожане, умершие от эпидемий холеры, чумы и оспы, и сошедшие в могилу тихо и мирно, как и положено сходить в нее богобоязненному и законопослушному человеку. Те немногие посетители, те экскурсанты, которые, гуляя наверху по городу любви, случайно попадают под землю, и стоят здесь, ошеломленные и подавленные, с нелепыми своими фотоаппаратами, которыми, однако, не забывают пользоваться и под землей, в нелепых своих, очень часто чересчур вольных одеждах современного века, смотрят на кости и черепа воинов и правителей, рыцарей, королей и простолюдинов, на кости и черепа тех, кто когда-то был так же беззаботен, как и они, и, ужаснувшись, понимают в итоге, как конечна бренная жизнь, как призрачно и относительно время, перемешавшее в одну кучу тех, кто жил здесь несколько тысячелетий, от самых первых дней существования Парижа и до дней нынешних. Понимая, что здесь вполне могли бы лежать останки их родственников, друзей или знакомых, что здесь вполне могли бы лежать они сами. Понимая, наконец, что не следует задаваться вопросом: чьи кости лежат сейчас перед тобой в призрачных и запутанных катакомбах судьбы? - Это кости твои, бренный и немощный человек. Ужаснись, и прими это, как должное!
Но не знают случайные экскурсанты, спустившиеся в парижские катакомбы, не знают экскурсоводы, объясняющие им значение этого огромного склепа, в котором собрано больше мертвецов, чем живет сейчас людей в центральном парижском округе, не знают сами парижане, живущие наверху, что один раз в год, в день, который точно неизвестен, ибо он постоянно меняется, все миллионы костей и черепов, собранных под землей, внезапно оживают, обрастают плотью, наполняются кровью и жизнью, и миллионы погребенных, незримые и невидимые почти никому, выходят наружу, и смешиваются с беспечной и веселой парижской толпой. Воины и ремесленники, рыцари и ковали, поэты и священники, трубадуры и адвокаты, актеры, комедианты и лекари, бездомные нищие и зажиточные торговцы заполняют улицы Парижа, и бредут сквозь них в никуда, бредут в вечность, увлекая в этот свой бесплотный поток всех остальных. И тогда в городе происходят внезапные самоубийства и безумные прозрения, поэты пишут гениальные строчки, любовники кидаются в объятия друг к другу, боясь их разомкнуть, ибо чувствуют за пределами этих объятий дыхание смерти, а безумцы бросаются с Эйфелевой башни вниз, или прыгают в Сену с привыкших ко всему парижских мостов. А поток невидимых мертвецов продолжает заполнять улицы и переулки Парижа, и, не вмещаемый ими, вливается в туннели метро, проникает в квартиры горожан, кинотеатры, бордели и ночные клубы. И люди сходят с ума, не понимая, что же вокруг происходит, и только лишь самые чуткие, самые искренние и самые ранимые, а также дети, которых еще не испортили взрослые своим цинизмом и своей всепроникающей пошлостью, могут видеть призрачный ход миллионов бесплотных сомнамбул, смотрящих в никуда незрячими глазами, и натыкающихся, как в потемках, на углы домов, на деревья, трамваи, автобусы и прохожих. Сомнамбул, одетых в платья бесчисленных эпох, прошедших над Парижем за последние тысячи лет. И тогда дети, а также наиболее искренние и способные чувствовать присутствие вечности взрослые, на мгновение останавливаются, и с ужасом смотрят на этот бесплотный поток, в безумной и мгновенной вспышке прозрения понимая, что это они сами движутся через город в этом бесплотном потоке. А потом все стихает, все успокаивается, мертвецы постепенно возвращаются в свои катакомбы, и ложатся как можно ближе друг к другу, оборачиваясь бесконечными массивами черепов и костей, которые принадлежали людям, жившим когда-то наверху. Людям, которые любили, ненавидели и надеялись на лучшее не в меньшей мере, чем те, которые живут наверху сейчас.


2007

СЕРГЕЙ МОГИЛЕВЦЕВ

ЛЕГЕНДА О СВЯТОЙ РУСИ



Эту легенду рассказал мне монах одного из древних монастырей, затерянных в лесах Владимирской области. Я путешествовал по России, переезжая из города в город, иногда ненадолго оставаясь в нем, а потом, опять шагая вперед по пустошам и забытым дорогам, которых вокруг было великое множество, как будто это был не конец двадцатого века, а время татаро-монгольского нашествия. Очень часто я видел руины церквей и древних монастырей, очень часто меня пускали на ночлег добрые люди, многие из которых становились потом моими друзьями, подарив на прощание истории и легенды, которые больше нигде я услышать не мог.
На этот раз, путешествуя по Владимирской области, я забрался в самую глухомань, и посреди обширной заброшенной территории с пустошами, дремучим лесом и покинутыми деревнями наткнулся на замечательный по красоте монастырь, почти не тронутый современными варварами, в котором стояла военная часть. Командир ее, довольно моложавый полковник, изнывающий от безделия и желания с кем-то поговорить, долго водил меня по пустынным церквам и трапезным, покрытым изумительными, прекрасно сохранившимися росписями, под конец подведя к небольшому склепу, в котором, по его словам, жил древний и совершенно слепой монах, неизвестно когда здесь оказавшийся.
- Возможно, - говорил со смехом полковник, который заставил меня до этого выпить с ним и закусить в офицерской столовой, расположенной в одной из бывших монастырских трапезных, - возможно, ему уже лет сто, а быть может, и больше. Он уверяет, что жил здесь всегда, сколько себя помнит, и застал еще то время, когда монастырь этот был действующим, и в нем было несколько сотен монахов. Это странно, потому что наша часть находится здесь еще с довоенных времен. Поговорите с ним, он знает много разных историй и даже легенд, которые пытается рассказывать нашим солдатам. Разумеется, я всегда пресекаю эти контакты, служба есть служба, но вам, как писателю, будет интересно с ним побеседовать.
Я поблагодарил командира части за этот поистине командирский подарок, и, спустившись по ступенькам внутрь старинного склепа, где на полу и на боковых полках лежали скелеты, кости и черепа, действительно нашел здесь слепого старца, одетого в полуистлевший саван. Я беседовал с ним всю ночь, лихорадочно при свете свечи исписывая один блокнот за другим, и вот одна из легенд, которую он мне поведал.

ЛЕГЕНДА О СВЯТОЙ РУСИ

В то время, когда Бог создал на земле разные страны, он воздвиг над ними прозрачный хрустальный купол, сквозь который сверху вниз изливалось вечное сияние истины. Там, над прозрачными хрустальными небесами, располагалось царство истины и красоты, отблески которого, падая на землю, помогали людям, блуждающим в сумерках греха и невежества, быть ближе к Богу. Земная Русь - это всего лишь отражение небесной, Святой Руси, прекрасного царства любви и света со множеством храмов, чудесных теремов, праведников и вечным малиновым звоном, расположенного над прозрачными хрустальными небесами.
По замыслу Создателя, сияние Святой Руси должно было освещать Русь земную, и помогать ее жителям и ее князьям искать свой путь на этой грешной земле. Но погубитель рода человеческого, который никогда не дремлет, воспользовался тем, что Господь ненадолго обратил свой взор на другие страны, и замазал небо над Русью черною краской, отчего наступили в ней вечные сумерки. Не мог теперь свет, льющийся из небесной Святой Руси, проникнуть на землю, и оттого Русь земная на века погрузилась во мрак страданий, горя и слез. Отныне уделом ее стали вечные междоусобицы, вечные набеги безжалостных полчищ соседей, которые иногда на века порабощали русскую землю. Но хуже всего, хуже даже степных кочевников, поступали с русским народом его родные правители, любящие неистово молиться в церквах, но, выйдя оттуда, предавать народ на смерть и страдание. И даже бесчисленные монастыри и церкви, которые воздвигали русские люди в разных концах своей прекрасной земли, ни капли не помогали им, потому что копоть от бесчисленных свечей и лампад, горевших в этих церквах и монастырях, еще больше коптила небесную твердь, так что стала она над Русью совсем черной, как внутренность печной трубы. Совсем стало плохо жить русскому человеку, и временами участь его была хуже, чей участь зверей, живших в темном и дремучем лесу. Хуже всех остальных народов жил отныне русский народ, и не понимал, отчего так с ним происходит. То-то радовался этому погубитель рода человеческого, то-то потирал свои волосатые лапы! А ведь требовалось совсем немногое: подняться кому-нибудь на небо, и протереть закопченные небеса, отчего сияние Святой Руси опять достигло бы многострадальной земли, и восстановило на ней задуманную Богом справедливость и благодать.
Нельзя сказать, что никто об этом не знал. Многие пытались по специальной золотой лестнице, видимой лишь очень сильным духом людям, достичь закопченных небес, и то пучком соломы, то куском пакли, а то и с помощью ведра воды протереть их от копоти. Но не давали им это сделать князья русского народа, а также князья церкви, ревниво оберегавшие свою личную власть, почти всякий раз стаскивая с золотой лестницы вниз, и жестоко их убивая. Лишь нескольким смельчакам за всю историю русского государства удавалось достичь закопченных небес, и всегда это были юродивые и блаженные, которых всею душою любил русский народ и люто ненавидела власть. Тогда на недолгое время воцарялись на Руси мир и покой, а потом опять все погружалось во мрак, потому что некому было снова протереть от копоти небеса над русской землей. Потому что боялись все остальные участи несчастных безумцев, и предпочитали жить в невежестве и грехе, уже не надеясь на возможность спасения.
Вот почему самые почитаемые люди на Руси - это юродивые и блаженные, вот почему их так боятся князья светские и ненавидят князья церковные, всячески умаляя церкви, поставленные народом во имя их, и воздвигая себе роскошные храмы, копоть от свечей и лампад которых еще больше погружает во мрак русскую землю. И так будет продолжаться до тex пор, пока свет небесной Святой Руси совсем не иссякнет, и Русь земная окончательно не погибнет, если не найдется наконец такой юродивый, который вычистит небеса от нечистой копоти.

- А найдется ли такой юродивый на Руси? - спросил я тихо у слепого рассказчика.
Однако ответом мне было лишь долгое молчание, да странная улыбка, навечно, казалось бы, застывшая на губах древнего старца. Подождав какое - то время, и ничего не услышав, я поклонился ему, и покинул подземный склеп, бережно сжимая в руках исписанные за ночь блокноты. Мне предстояло еще несколько часов просидеть в офицерской столовой в обществе командира части и его заместителей, слушая рассказы о чудесах, внезапных посетителях, которые таинственным образом, минуя посты, попадали в склеп к древнему старцу, и даже о странном сиянии, временами исходящем из его убежища, но это уже не занимало меня. Я весь был во власти легенды о Святой Руси, свет которой, пробившись сквозь закопченные небеса, когда-нибудь все же упадет на Русскую землю.

2007

СЕРГЕЙ МОГИЛЕВЦЕВ

ЛЕГЕНДА О ЛЫСОЙ ГОРЕ

крымская легенда

На северо-северо-западе Алушты находится очень странная гора, совершенно голая, с торчащими внизу резкими выступами, похожими на выпирающие из земли кости, и лишь у самого основания, около подножия, заросшая лесом. В народе ее называют то Лысый Иван, то Лысый Череп, а то и просто Лысой Горой. Существует много смутных и полуразмытых легенд, связанных с этой странной горой, среди которых присутствуют и три виселицы, стоявшие когда-то на ее вершине, и убитый на ней казак Иван, спасавшийся там от турецких янычар, преследовавших небольшой казацкий отряд, вздумавший спасать из неволи своих соотечественников, и тому подобные, ничем уже почти не подтвержденные истории. Однако наиболее удивительная история о происхождении Лысого Ивана, или Лысой Горы, хорошо, кстати, видной снизу, с трассы Симферополь-Ялта, ставшая легендой, следующая.
В незапамятные времена, когда в уединенной алуштинской долине, укрытой с трех сторон горами, а с четвертой морем, жили племена воинственных тавров, они часто грабили проплывавшие мимо чужеземные корабли, застигаемые штормом, и вынужденные слишком близко подойти к берегу. Однажды, во время особо жестокого шторма, когда волны, кажется, достигали до самых небес, и ветер пригибал книзу вершины высоких, в те времена еще не обрушенных и не выветренных гор, на берег был выброшен огромный корабль, видом своим тоже напоминающий огромную гору. Никто никогда не видел таких больших кораблей, а также находившихся на нем людей исполинского роста, которых с полным основанием можно было назвать великанами. Это были обитатели далеких и сказочных стран, оставшихся нетронутыми еще с Допотопного времени, когда земля была населена исполинами, перед которыми нынешние люди кажутся ничтожными и жалкими козявками, обыкновенными муравьями, копошащимися в траве у ног огромного исполина-медведя. К сожалению, все они, кроме одного, были мертвы и лежали частью на берегу, а частью погруженные в море, словно огромные береговые утесы, выброшенные на берег страшной и неведомой силой.
Много сокровищ, таких же огромных и поистине бесценных, было выброшено на берег с исполинского корабля, много прекрасных и невиданных в стране тавров товаров, которые они все бережно собрали и с трудом перенесли в свои жилища, обогатившись на несколько поколений вперед, Именно после этой богатой добычи, полученной ими практически даром, тавры начали строить свои прекрасные храмы, и в том числе храм богини Девы, который находился в алуштинской долине у подножия горы Кастель. Но самой чудесной, пожалуй, добычей тавров был один-единственный спасшийся после кораблекрушения великан, которого тавры заковали в цепи, как особо важного пленника, торжественно, с песнями и плясками, украсив его гирляндами из цветов, морских водорослей и ветвей деревьев, а потом доставили в свое поселение рядом с горой Фуна.
Существовал у тавров древний и жестокий обычай - убивать всех захваченных чужеземцев, вонзая им в грудь жертвенный нож на алтаре одного из своих языческих храмов. Не хотели они делать исключение и для плененного великана, справедливо опасаясь, что он, оставшись в живых, приведет в алуштинскую долину своих собратьев, которые разорят здесь все до основания и изгонят тавров с их исконных земель. Как ни просил пленник пощадить его, как ни умолял на своем диковинном, раздававшемся, словно небесный гром, языке, как ни протягивал к таврам закованные в железные цепи руки, похожие на отроги скалистых гор, они не вняли его просьбам. Великана умертвили прямо у подножия горы Фуна, ибо не было в мире алтаря, на котором можно было сделать это, и алтарем для кровавого убийства послужила сама каменистая земля этих мест. Убив пленника-великана (он был ослаблен недавним кораблекрушением, во время которого совсем лишился сил, а также голодом и жаждой, и, не будь этого, легко бы разорвал выкованные для него цепи), - умертвив великана, тавры отделили от него голову, выставив ее, как военный трофей, сбоку от горы Фуна, а остальные части тела или закопали в землю, или выбросили в море подальше от берега.
Страшен был вид чудовищной головы убитого великана, скорбно смотрела она на окружающий мир пустыми глазницами, словно моля высшие силы отомстить за себя. Чудовищное убийство это, кажется, ужаснуло окрестную природу и окрестные племена. Сама местность вокруг отрезанной головы великана стала суровой и неприступной, покрытой окрашенными в кровавый цвет скалами, выветрившимися каменными столбами и чудовищными обвалами. Рядом же с отрезанной головой, которая со временем стала сверху совершенно голой, действительно похожей на лысый череп, а снизу вросла в землю и покрылась лесом, - рядом с отрезанной головой, называемой теперь то Лысым Иваном, то Лысым Черепом, а то и просто Лысой Горой, торчат из земли странные скалы, похожие на кости исполинского великана. Это и есть его кости, которые тавры, из-за их тяжести, не смогли ни закопать, ни выбросить в море, и которые вместе с мертвой головой долгие столетия отпугивали от алуштинской долины многие другие народы, опасавшиеся иметь дело с жестокими таврами. Сама же жестокость тавров стала притчей во языцех, о ней сложены многочисленные легенды, и самая знаменитая из них - легенда об Ифигении, греческой принцессе, дочери греческого царя Агамемнона, чудесной силой (по воле богини Артемиды) перенесенной в Тавриду, и приносившей кровавые жертвы в храме богини Девы (местное название Артемиды).
Шли века, пробегали тысячелетия, отрезанная голова пленного великана превратилась со временем в странную лыcую гору, вокруг которой, кажется, до сих пор витает дух проклятия, которое насылал перед смертью на головы тавров приговоренный к казни пришелец. И эти его проклятия, этот ужас самого чудовищного за всю историю Алушты убийства (а было здесь, как и во многих других местах земли, множество иных злодеяний), - эти проклятия, кажется, навсегда впитались в воздух и землю алуштинской долины. Что-то постоянно тревожит ее жителей, которые никогда не находят здесь себе места и вынуждены кидаться из одной крайности в другую, то бросая все силы летом на прием ненавистных им отдыхающих, то жестоко тоскуя долгой, дождливой, похожей то на весну, то на осень, зимой, не зная, к чему приложить свои руки. Постоянно ломит у них кости, постоянно мучает ревматизм, который они объясняют непрерывными здешними сквозняками, и который на самом деле есть не что иное, как боль и ломота белых костей великана, жестоко разрубленных и наскоро закопанных в сырую землю. И до тех пор, пока не покаются местные жители, пока не похоронят с честью огромную голову великана (а это сделать все равно, что похоронить целую гору), пока не исправят ошибку своих предков-тавров, - до тех пор не будут находить они покоя в своей благословенной долине, ибо прошлое и будущее прочно связаны друг с другом незримыми нитями, и отрезанная голова огромного великана, ставшая со временем Лыcой Горой, немым укором возвышается над алуштинской долиной, напоминая о страшной трагедии.

2006

СЕРГЕЙ МОГИЛЕВЦЕВ

МЕСТО ДИКИХ ЗВЕРЕЙ

крымская легенда

Разные народы за многие тысячи лет проходили через долину Алушты, и все они оставили здесь свой след в виде памятников, которые время, увы, не пощадило, и в виде топонимов, сохранившихся, к счастью, до наших дней. Одни народы называли долину Алушты благословенной, другие проклятой, третьи грязной и неумытой из-за обширных болот, покрывавших некогда всю эту низменность; четвёртые говорили о ней, как о городе сквозняков, пятые – как об устье гор. Самое же древнее и, очевидно, самое глубокое название той местности и того поселения, которое сейчас называется Алуштой, принадлежит еврейскому народу, и вот как это произошло.
Когда Моисей вывел еврейский народ из Египта и сорок лет водил его по пустыне, чтобы в итоге привести в Страну Обетованную, где текут молочные реки и лежат кисельные берега, где земля сочится мёдом и драгоценным миром, он столкнулся с одной почти неразрешимой проблемой. Старое поколение еврейского народа, выросшее в египетском рабстве, не верило в светлые и высокие идеалы, которые предлагал народу Моисей, и постоянно роптало, желая возвратиться назад. Люди то отливали железных и золотых тельцов, то требовали воды и пищи, то намеревались побить Моисея и его брата Аарона камнями, то начинали сооружать высоты и возжигать огонь во имя египетских и иных восточных богов. Поколение рабов, выросшее в страхе, покорности и подчинении, не могло войти в Землю Обетованную, не могло населить те уже готовые цветущие города, которые приготовил для них Иегова. Оно не могло бороться за эти города, не могло выгонять из них амаликитян, моавитян, мадиамлян, евусеев, аморреев, и другие народы, которые до времени, пока евреи жили в египетском рабстве, населяли цветущую Палестину. И поэтому Моисей терпеливо, в течение сорока лет, водил евреев по всей известной и даже неизвестной тогда земле, ожидая, пока старое поколение рабов уйдёт в небытие, и новое поколение, родившееся в походе, будет достойно того, чтобы войти в Землю Обетованную.
Сорок лет – это очень большой срок. Для того, кто привык ходить пешком, ясно, что за это время можно обойти всю землю. Ясно было это и Моисею, постоянно беседующему с Богом, и поэтому он не мог водить свой народ только по маленькой Палестине, где бы евреи постоянно попадали в одни и те же места, и был вынужден выйти за границы этой страны и устремиться в пределы, неведомые никому, кроме самого Иеговы.
Тайный путь Моисея и его народа известен лишь избранным, маршрут этот хранится за семью печатями в тайных хранилищах, спрятанных в труднодоступных пещерах горы Армагеддон, - той самой горы, где однажды произойдёт решающее сражение сил добра и зла. Но тот, кто хоть однажды взглянул на путь Моисея, вычерченный на древнем пергаменте его братом Аароном, ясно видит, что евреи вышли из Палестины и, пройдя через Благословенную Аравию, пройдя Междуречье, Сирию, Иран и территорию современной Турции, прошли через Армению, Грузию и причерноморские степи, очутившись в итоге в Крыму. После многих недель, а бывало, что и месяцев, а иногда даже через большее время еврейский народ какой-то период оставался на одном месте, чтобы отдохнуть, залечивая полученные в пути раны. Один из таких станов, по счёту десятый, был организован Моисеем в Тавриде, на берегу моря, в долине красивой рогатой горы, которая сейчас называется Демерджи, а ещё недавно называлась Фуной, то есть дымящейся, или курящейся. Долина эта теперь носит название алуштинской долины, но происходит это потому, что своему десятому стану евреи дали название «Алуш», что в дословном переводе с древнееврейского означает «Место Диких Зверей».
И не случайно евреи назвали так эту долину: в те времена здесь были непроходимые болота, в которых из-за более мягкого климата водились хищные крокодилы, бегемоты, ядовитые змеи и разные другие водные твари. По берегам болот в непроходимых зарослях обитали львы, леопарды, медведи и свирепые вепри, и всё это вместе издавало непрерывный рёв, визг и шум, который мог сравниться разве что с рёвом, визгом и шумом, издаваемым бесчисленным еврейским народом, дующим в свои изогнутые медные трубы, смеющимся, плачущим, восхваляющим то Иегову, то языческих восточных богов, сделанных из дерева, золота и железа, и наводящего неописуемый ужас на диких тавров, исконных жителей этих мест. Шум и смятение, произведённое еврейским народом в долине Алушты, в этом Алуше, так разъярили местных диких зверей, что многие из них обезумели и начали среди бела дня бросаться на людей Моисея, одних разрывая на месте, а других утаскивая в лесную чащу, откуда ещё долгое время были слышны их истошные крики. Безумие диких зверей, населяющих алуштинскую долину, казалось бы, передалось самому пришлому народу, и Моисей не мог оставаться здесь слишком долго, справедливо опасаясь, что может навсегда увязнуть в этих болотах. От стоянки евреев в районе Большой Алушты не осталось ничего, кроме названия: «Алуш», да того обоюдного ужаса, ужаса зверей и людей, который, казалось бы, навсегда впитался в почву и воздух этих мест.
Ужас этот вполне физический и осязаемый, и всякий, кто хотя бы ненадолго останавливался в этом городе, смог ощутить его на себе. Ужасом древнего народа, не знающего, сколько ему ещё скитаться по земле, и попавшего в незнакомое и дикое место, а также ужасом местных зверей, испуганных вторжением миллионной армии пришельцев, пропитано здесь всё: горы, воздух, земля и море. Ужас сочится здесь отовсюду, ужас выскальзывает из-под ваших ног вместе с камнем, когда вы поднимаетесь в горы, ужас отбрасывает вечерами и ненастными осенними днями кривые тени в старых переулках Алушты, пугая детей и случайных прохожих; ужас живёт в бесплодных и пустых морских глубинах, в одиноких, несчастных, лишённых растительности холмах, на семи из которых расположен город Алушта; ужас застыл в расставленных в стороны, как руки скорбящих вдов, ветвях столетних смоковниц, он впитался в древние, полуобвалившиеся скалы, нависшие над Алуштой, он приходит весной со стороны моря вместе с липкой и беспощадной белой дымкой, плотным туманом закрывающей город до самого перевала, от которой люди сходят с ума, кончают с собой, или пьют, как безумные, а потом, забравшись в горы, неделями бродят в труднодоступных местах, не находя дороги домой. Именно первородный ужас привлекает сюда летом миллионы отдыхающих, и он же, этот ужас, живёт потом с ними в течение года, впитавшись, как наркотик, в мозг и кровь, заставляя через двенадцать месяцев опять возвращаться назад.
«Место Диких Зверей», Моисеев Алуш, никогда не исчезнет из пределов Алушты. Вечное столпотворение, вечный водоворот миллионов пришельцев, вечный шум, хохот, пение, пляски, какофония длинных изогнутых медных труб, уловки и призывы блудниц, разврат и религиозный восторг, смешение религий, языков, обычаев и амбиций, вечный распад, хаос и попытка спастись бегством из этого хаоса, - всё это в полной мере присутствует в современной Алуште. Оно никуда не делось, потому что нельзя никуда уйти от своего прошлого, которое навечно остаётся с тобой. Больше трёх тысяч лет прошло с тех пор, как Моисей разбил в Алуште свой десятый стан, но до сих пор это место остаётся именно Алушем, до сих пор оно незримо покрыто непроходимыми болотами с поднимающимися из них ядовитыми миазмами, до сих пор местные жители, потомки диких тавров, одновременно и рады миллионам пришельцев, и искренне ненавидят их; до сих пор обитают в алуштинской долине свирепые звери, передавая звериные обычаи горожанам, разрушающим здесь все древние постройки, словно продолжая начатую кем-то войну, и уничтожающим баснословные пейзажи, которыми любовался ещё Моисей; до сих пор миллионы приезжих, прибыв сюда на отдых, бегут через месяц отсюда в никуда, понимая, что это вовсе не Земля Обетованная, а всего лишь Алуш, всего лишь Место Диких Зверей, где невозможно оставаться надолго. Вот почему наиболее правильно и научно слово Алушта переводится с древнееврейского, как Алуш, то есть Место Диких Зверей. Ничто не происходит бесследно в истории, всё остаётся на своих местах, и, как бы кому этого ни хотелось, избавиться от прошлого невозможно.

2004

СЕРГЕЙ МОГИЛЕВЦЕВ

КАМНИ СУДЬБЫ

крымская легенда

На юго-западе Алушты, в конце Профессорского уголка, в своеобразной резервации, чудом сохранился небольшой каменный хаос, издревле называемый Черновскими камнями. Всё побережье Алушты давно уже было забетонировано и покрыто уродливыми бетонными бунами, уничтожившими пляжи, подводный мир и десятки каменных хаосов, так украшавших ещё недавно Южный берег Крыма. И только камни почему-то сохранились: то ли строители пожалели этот последний островок дикой южнобережной природы, то ли затраты на уничтожение его были слишком велики, то ли случилось настоящее чудо, - по какой-то счастливой случайности Черновские камни оказались нетронутыми, и напоминают сейчас своим немым криком о том, каким некогда было всё это черноморское побережье. Черновские камни состоят из главного, расколотого пополам (это скорее даже не камень, а большая скала), глубоко ушедшего в землю, и нескольких скал меньших размеров, окружённых в одну и другую сторону сотнями ушедших в воду и лежащих на берегу камней, покрытых водорослями, прожжённых летним солнцем и давно обжитых любителями дикой природы. Те одиночки, кого постоянно, из года в год, тянет сюда, навряд ли могут точно сказать, отчего так сильно это каменное притяжение, заставляющее их пренебречь стерильными, покрытыми искусственной галькой пляжами, зажатыми уродливыми бетонными бунами, и по летней жаре добираться сюда, на самую окраину Алушты. И лишь единицы, лишь избранные, прошедшие через явление Чуда, шёпотом расскажут вам, что на самом деле Черновские камни – это Камни Судьбы, круто меняющие жизнь того человека, который подошёл к последнему пределу, и не знает, куда же ему идти.
Волшебная сила камней, скатившихся некогда вниз с высоких крымских гор и застрявших в песке у воды, была известна ещё в древности. Не все истории взаимоотношений человека и Камней Судьбы дошли до наших дней, но те, которые ныне всё же известны, будоражат воображение и заставляют бережно относиться к древним преданиям, которые прошли суровое испытание задолго до нынешних, изнеженных и избалованных наукой времён. Вот одна из таких историй.
В седой древности, во времена тавров, когда правил на Южном берегу Крыма суровый и беспощадный к пришельцам царь Фарнак, убивающий всех чужаков, посмевших вступить на эту суровую скалистую землю, недалеко от Камней Судьбы, у подножья красивой горы Кастель, стоял прекрасный храм из белого камня, посвящённый богине Артемиде. Главной жрицей в храме была Ифигения, дочь греческого царя Агамемнона, некогда принесённая отцом, собирающимся отплыть на завоевание Трои, в жертву богам, и в последний момент замененная на жертвеннике обыкновенной ланью. Пожалела Артемида Ифигению и сделала её главной жрицей в своём храме, затерянном на краю земли в суровой и страшной земле тавров.
Повинуясь местным законам, должна была Ифигения убивать на жертвенном алтаре всех потерпевших кораблекрушение у этих берегов, хоть и не лежала у неё к этому душа, и мечтала она вновь возвратиться в милую Грецию. Очень часто спускалась она вниз к берегу, усеянному острыми, побелевшими от морской соли скалами, и, прислонившись всем телом к одной из них, жаловалась на судьбу. Она рассказывала шёпотом камням и скалам о жестокости тавров, которые убивали любого пришельца из опасения, что тот, вернувшись в свою страну, расскажет об этих с виду неприветливых, но на самом деле благодатных брегах, богатых рыбой, зверьем, корабельным лесом, янтарным мёдом, драгоценными камнями, быстрыми и выносливыми юношами и прекрасными девами, которые по красоте далеко обошли мускулистых и мужеподобных греческих женщин–воительниц. Боялись тавры потерять свою чудесную, доставшуюся им от отцов и дедов землю, и потому приносили чужаков в жертву Артемиде и другим местным богам, распиная их на своих алтарях и вонзая в сердце острый жертвенный нож. Ежедневно лилась с алтарей на плиты храма алая кровь невинных людей, и ежедневно приходила тайком Ифигения к мокрым прибрежным камням, оплакивая свою горькую участь жрицы–убийцы.
Пожалели мокрые камни несчастную Ифигению, и во время её очередной горькой и печальной мольбы раскололись пополам, символизируя этим перемену в судьбе греческой принцессы. Отшатнулась испуганная Ифигения от скалы, через которую сверху до самого низа прошла глубокая трещина, в лунном свете казавшаяся бездонной и страшной, и поняла, что точно так же, страшно и глубоко, переменится её судьба. И действительно, приплыл через короткое время в Тавриду корабль её родного брата Ореста, которого тавры, зорко подмечавшие любое движение у своих берегов, сначала пленили и даже собирались с помощью Ифигении принести в жертву богам. Но всё случилось совершенно иначе, ибо уже разломилась надвое судьба Ифигении: удалось ей бежать из таврского плена вместе со своим братом Орестом, которого в узкой и незаметной сверху бухте терпеливо ожидал греческий корабль с преданным ему экипажем. Обвели брат с сестрой вокруг пальца взбешенного их бегством царя Фарнака, благополучно сели на корабль и отплыли в милую Грецию. А Ифигения перед тем, как навсегда покинуть суровые и прекрасные брега Тавриды, подошла в последний раз к глубоко ушедшей в песок и прорезанной широкой трещиной скале, которой долгие годы доверяла свои самые сокровенные мысли. Прижалась она в последний раз к ней, понимая, что разломившаяся надвое скала точно так же разломила надвое собственную судьбу пленницы, выполнив самое сокровенное желание, и, поцеловав холодный и мокрый камень, поспешила к ожидавшему её брату Оресту. Благополучно вернулись брат с сестрой в Грецию, и об их дальнейшей жизни подробно рассказывают греческие мифы.
А разломившаяся надвое скала, круто изменившая судьбу Ифигении, вместе с окружающим её каменным хаосом стала с тех пор называться Камнями Судьбы. Каждого, кто готов круто изменить свою жизнь, кто внутренне давно уже подготовлен к такой перемене, принимают Камни Судьбы в своё неодолимое каменное объятие, всё больше и больше после каждого исполненного желания расходясь в разные стороны, и всё глубже и глубже увязая в песок. Много людей за прошедшие тысячелетия, доведённые до отчаяния судьбой, приходили к этим камням и, обняв их, прикоснувшись щекой и руками, молили помочь круто и навсегда изменить свою жизнь. И всем им Камни Судьбы помогали, отдавая часть своей каменной силы, всё больше и больше раскалываясь пополам и всё больше и больше погружаясь в песок. Скоро совсем не останется у них чудесной и магической силы высоких и гордых крымских гор, с которых они некогда скатились, поэтому спешите попросить Камни Судьбы о самом заветном и сокровенном! Надо лишь помнить, что ничтожные и мелкие желания Камни не исполняют, что человек должен действительно подойти к краю своей судьбы, за которым его ожидает отчаяние и смерть. Лишь такому отчаявшемуся и уже не надеющемуся ни на что человеку помогут Камни судьбы, посылая ему чудесное спасение, и отправляя в далёкое плавание к чудесным и прекрасным берегам, возвращение назад от которых уже невозможно.

2006

СЕРГЕЙ МОГИЛЕВЦЕВ

ФУНА: ГОРА-ДРАКОН

крымская легенда

Драконы летят, драконы,
Сквозь страны и терриконы,
Летят они над землею,
Над ненавистью и молвою.

(Слова из старой песни)


Вы видели, как летят в небе драконы? Как сшибаются они в безжалостной схватке, как падают вниз, поверженные более мощным противником? Вы видели утренние бои драконов, видели полдневные и вечерние? Не видели? – тогда вы вообще не видели ничего, и вам надо послушать историю о забытом и канувшем в Лету царстве драконов, и о тех битвах, которые разыгрывались в небе на заре нашего мира. Тогда, когда все еще было свежо и юно, когда страсти, кипевшие в груди бесстрашных бойцов, были подлинными страстями, когда не забылись еще многие события, позже стершиеся из памяти немощного человека, и когда сам немощный человек был еще так юн и слаб, что мог только лишь наблюдать за ходом страшных вещей, не имея возможности на них повлиять. Итак, слушайте, слушайте, слушайте!
На заре нашего мира, в невообразимо седой древности, на земле, кроме человека, существовало множество сказочных существ, в подлинность которых мало кто теперь верит. В небе тогда господствовало племя гордых драконов, повелителей всего, что существовало тогда во вселенной, накопивших огромные сокровища и богатства, и постоянно сражающихся из-за них в юном и бесконечно голубом от своей юности и свежести небе. С ужасом наблюдали обитатели болотистых и травянистых равнин за безумными схватками страшных драконов, прятались они в своих норах и тех убогих жилищах, которые смогли соорудить себе на земле, и дрожали, видя, как сшибаются на лету огромные, покрытые блестящими чешуйками полуптицы - полузмеи, борясь за владычество над своим племенем, и над теми богатствами, которые успели они накопить. Во время одной из таких вечерних схваток (а вечерние схватки были самыми безжалостными и кровавыми) один из драконов, тяжело раненый и истекающий кровью, кружил над землей в поисках убежища, держа в когтистых лапах огромный сундук с сокровищами, которые удалось отстоять ему в яростной схватке. Не имея сил лететь дальше, он опустился недалеко от моря в цветущей алуштинской долине, крепко прижимая к себе окованный тяжелыми железными полосами сундук, и принял вид красивой рогатой горы (драконы в те времена умели принимать вид любых как живых, так и неживых предметов). Не было сил у него лететь дальше, не было охоты подвергать риску те сокровища, которые отстоял он в яростной схватке, и решил он навсегда остаться в алуштинской долине, охраняя под видом рогатой горы свои богатства.
Шли годы, века, пробегали тысячелетия. Поселились в алуштинской долине люди, которые называли рогатую гору то Фуной, то есть дымящейся, курящейся из-за вечных облаков и туманов, клубящихся над ее вершиной, то Демерджи, то есть гора-кузнец, то даже Катюшей, в честь посетившей некогда Крым императрицы Екатерины. Местные жители хорошо знали коварный и изменчивый нрав Фуны (а название это, безусловно, самое правильное изо всех, что давали этой горе), подозревая, что внутри нее скрыты некие страшные и разрушительные силы, по сравнению с которыми обычный нормальный человек кажется ничтожной мошкой, или песчинкой. Дракон, принявший вид рогатой горы, время от времени извергал из себя клубы огня и дыма, принимаемые людьми за клубящиеся тучи и хлопья тумана, и от этих струй огня и дыма погода в алуштинской долине постоянно менялась. Здесь все зависело (и зависит сейчас) от настроения раненого дракона, который все никак не может залечить полученные в жестокой схватке раны, и все никак не может взлететь, и поэтому вымещает свой гнев и свою ярость на жителях алуштинской долины. И поэтому нет никакого постоянства, никакой системы в алуштинской погоде, здесь все зависит от самочувствия раненого дракона, здесь в атмосфере бушуют постоянные злые вихри, повергая в изумление ученых синоптиков, и здесь все подчинено одному-единственному: воле раненого зверя, хранителя несметных богатств, скрытых в его каменных недрах.
Вполне возможно, что из-за этих несметных богатств и не может взлететь в небо дракон, успевший за тысячелетия кое-как залечить свои глубокие раны. Не хочет отдавать он их людям, некоторые из которых время от времени разгадывают загадку Фуны, и отправляются на поиски легендарных сокровищ, неся с собой то лопаты и заступы, а то и приготовив целые телеги и даже современные лимузины для перевозки сокровищ Фуны. Но судьба таких кладоискателей незавидна! Всех их дракон превращает в каменные изваяния, в безмолвные каменные столбы-истуканы, которые местными жителями называются Долиною Привидений, ибо это действительно привидения, в облике которых хорошо видны лица отчаянных кладоискателей, держащих в руках свои нехитрые инструменты и даже сидящих внутри своих ненадежных повозок. Суров нрав у вечно дымящейся, вечно пышащей огнем и серой Фуны! Только тот может взойти на нее, кто чист душой и сердцем, кто сам в чем-нибудь подобен дракону, древнему и могучему существу , представителю славного племени, населявшему некогда просторы нашей земли. Всех же остальных Фуна (Фуна, а вовсе не Демерджи и не Катюша!) сбрасывает с себя, и они или погибают в бездонных пропастях, или превращаются в каменные столбы-истуканы, которых в Долине Привидений со временем становится все больше и больше. Будьте же осторожны, решившись взобраться на спину огнедышащего дракона, и трижды подумайте, стоит ли вообще это делать? Ибо никогда не добыть вам те бесценные сокровища, которые скрыты в недрах рогатой двуглавой Фуны, потому что их охраняет древний дракон, самый сильный и самый верный страж любых сокровищ и богатств, которые только когда-либо существовали в природе!

2004

СЕРГЕЙ МОГИЛЕВЦЕВ

ПРИЗРАК ВДНХ

московская легенда

В самом дальнем конце ВВЦ, Всероссийского Выставочного Центра, который еще недавно назывался ВДНХ, и, очевидно, через какое-то время опять сменит название, находится удивительная скульптура. О ней почти никто не знает, она скрыта большими павильонами и зарослями деревьев, но того, кто все же отважится добраться к ней, ждет поистине удивительное открытие. На небольшой круглой площадке, куда уже давно никто не заходил, и где давно не работали дотошные садовники, облагораживающие каждую аллею и каждый кустик выставочного центра, стоит вылитое из бронзы изображение двух молодых людей на фоне большой бронзовой птицы. Это летящий в воздухе журавль, к которому протягивают руки юноша и девушка, навечно, казалось бы, застывшие в своем стремлении поймать улетающее вдаль счастье. Невесомые тела их, вылитые из бронзы неизвестным скульптором в начале восьмидесятых годов двадцатого века, давно уже позеленели от времени и от московских дождей. Но руки, протянутые вверх, к небу, тем не менее кажутся живыми, готовыми схватить в воздухе свою удачу, которую они ждут уже много лет. Мало кто сейчас знает историю этой потрясающей скульптуры, достойной украшать не забытые аллеи ВВЦ, а лучшие выставочные залы страны, и уж тем более все давно забыли имена глядящих с надеждой в небо молодых людей. Только с очень большим трудом, опросив множество старожилов ВДНХ (а для них место это навсегда теперь называется так, ибо новое название не будит в сердцах и душах их никаких эмоций и воспоминаний), – опросив множество старожилов ВДНХ, вы наконец-то узнаете имена двух влюбленных, навечно застывших в едином порыве, а также услышите историю их любви, давно уже ставшую легендой.
Итак, в конце семидесятых годов прошлого века во ВГИКе, московском институте кинематографии, который находится рядом, прямо за оградой ВДНХ, на улице Вильгельма Пика, и куда ведет небольшая калитка, мало кому известная, училась актриса Нина Богданова. Она подавала очень большие надежды, и уже к концу первого курса ей предложили сыграть главную роль в фильме по сценарию молодого писателя Сергея А., жившего, кстати, совсем недалеко от ВДНХ. В сценарии рассказывалось об одной японской студентке, молодой актрисе, приехавшей в Москву учиться во ВГИКе, и неожиданно заболевшей лейкемией. Она была родом из Хиросимы, и болезнь ее, к сожалению, была неизлечимой. Московские врачи, несмотря на все усилия и на все болезненные процедуры, через которые прошла девушка, оказались бессильны, и дни японской студентки были сочтены. По старому японскому поверью, тот, кто сделает из бумаги ровно миллион журавликов, может загадывать любое желание, и это желание обязательно исполнится. И умирающая японская актриса стала складывать из листов белой бумаги этих журавликов, заранее зная, что она не успеет закончить работу в срок, ибо времени жить у нее осталось совсем немного. Ей помогал весь персонал больницы, все однокурсники и множество посторонних людей, случайно узнавших об этой трагичной истории, но все было тщетно: через короткое время она умерла. А когда посчитали число готовых журавликов, которым уже не было места в опустевшей палате, то оказалось, что их было почти миллион, и до ровного счета не хватало всего одного. Таков был сценарий, и Нина Богданова должна была в нем играть роль погибающей актрисы.
Во время работы над сценарием, который несколько раз пришлось переписывать, Нина Богданова подолгу общалась с его автором Сергеем А., и нет ничего удивительного в том, что они полюбили друг друга. Они встречались на ВДНХ, в ее потайных аллеях, проходя туда через малозаметную калитку, ведущую прямо от здания ВГИКа, мечтая о будущих съемках и тех сценариях, которые Сергей напишет для Нины. Однако все кончилось совсем не так, и очень трагически: Нина, совершенно неожиданно для всех, повторяя судьбу выдуманной японской студентки, заболела лейкемией, и ее положили в больницу. Это было необъяснимо, в этом была какая-то мистика, но все случилось именно так! Одни говорили, что она слишком сильно вжилась в образ, другие о том, что Сергей А. написал сценарий, который убивает (в среде кинематографистов ходило немало легенд о таких сценариях), но ничего сделать оказалось невозможным – дни Нины были сочтены.
Странным образом повторяя сценарий, Нина стала собирать из листов белой бумаги белых журавликов, которыми была завалена от пола до потолка вся ее палата. Поддавшись необъяснимой магии древнего японского поверья, ей помогали в этом врачи и медсестры, а также студенты ВГИКа, однако с каждым днем Нине становилось все хуже. Она прошла через болезненные процедуры облучения, а когда встал вопрос о пересадке костного мозга, Сергей А. отдал ей часть своего. К несчастью, операция для него была неудачной, и он, в свою очередь, медленно умирал, помещенный в одну палату с Ниной Богдановой. Они умерли в один день и в один час, до последней минуты складывая из бумаги белых журавликов, и надеясь, как все влюбленные, на невозможное чудо. Когда после их смерти стали освобождать палату, и посчитали этих журавликов, то оказалось, что до миллиона не хватает ровно одного, на которого сил у них больше не было. Этот последний недостающий журавлик был отлит из бронзы неизвестным скульптором вместе с фигурами Сергея и Нины, и помещен в дальней аллее ВДНХ, в том месте, где они когда-то встречались. Со временем эта аллея заросла деревьями, и проход к фигурам Сергея и Нины был забыт. Но в час заката, летом, если очень сильно захотеть, можно увидеть летящего над территорией выставочного центра бумажного журавлика, который, казалось бы, навечно застыл в неподвижном московском небе. Это и есть призрак ВДНХ, о котором рассказывают шепотом и под большим секретом, ибо история его появления здесь трагична и окутана тайной. Быть может, вам повезет, и невесомый призрак ВДНХ приведет вас в конец дальней аллеи, к двум вылитым из бронзы фигурам, и вы надолго останетесь здесь, забыв о развлечениях и отложив на время все другие дела

2007

СЕРГЕЙ МОГИЛЕВЦЕВ

ЛЕГЕНДА ОБ ИВАНЕ-ДУРАКЕ

Не просто так появился Иван-Дурак в русских селеньях, а были на то свои особые причины. Как-то, лет примерно триста, а может быть и побольше, назад, сидел в шинке на самом краю русской земли беглый крестьянин по прозвищу Ивашка Босой. Был он балагур, сплетник и бабник, был много раз бит своим барином, много раз убегал от него, но потом или сам возвращался назад, или его ловили, и приводили насильно к хозяину. Да и хозяин у Ивашки Босого, надо прямо сказать, был вроде него самого: тоже самодур, сплетник и бабник, и тоже надоел соседям своим не меньше, чем ему самому и остальным крепостным беглый крестьянин. Видимо, оттого, что чувствовал барин Ивашки Босого некое сходство со своим непутевым холопом, он и не наказывал его за побеги особо строго. Так, посерчает немного, покричит, постучит ногами, посечет на конюшне в назидание другим, а потом нальет чарку водки, и отпустит беднягу на все четыре стороны. А бывало, что и не одну стопку водки нальет, а даже две, или три, и целый вечер сидит с ним на крыльце барского дома, и поет грустные песни, отчего крестьяне только головою качают, да говорят, крутя пальцами около лба:
– Был у нас один скоморох, а теперь стало два, и какой из них двоих больше на припадочного похож, неизвестно.
Это они оттого так говорили, что не знали еще, какое прозвище будет вскоре у Ивана Босого и его друга-барина, которого, кстати, тоже звали Иваном. Не простым, а Федоро-вичем, но ведь на то он и барин, чтобы его по-имени, по-отчеству величать.
Итак, значит, сидел в шинке на самом краю русской земли беглый холоп Ивашка Босой, в который уже раз сбежавший от своего Ивана Федоровича. Сидел, и от нечего делать пел песни, потому что на водку денег у него не было, а выпить, как все, очевидно, догадываются, ему хотелось до смерти. И так он расположил к себе сердце сурового шинкаря, который никому за просто так водки не наливал, и оттого имел потайную кубышку, набитую и медью, и серебром, и кое-чем даже получше, а также красавицу-дочку и сварливую мегеру-жену, – так он расположил к себе сердце прижимистого шинкаря, что тот, не утерпев, подошел к нему с огромной бутылью в руках, и налил беглому полный стакан.
– Что, солдатик, нелегко тебе скитаться от одного селения до другого без копейки в кармане да в одежке, которая давно протерлась до дыр? – спросил он у Ивашки Босого.
– Да нет, – ответил Ивашка, – нам, бедовым, везде хорошо, что в родной деревне у барина на крылечке, что в скитаньях по родной Руси-матушке. Такой уж мы бедовый народ, дорогой ты мой человек! – сказал, и выпил полный стакан, налитый жалостливым шинкарем, а потом опять песню запел.
– По родной Руси-матушке? – задумчиво спросил у Ивашки шинкарь, машинально наливая ему еще один полный стакан. – Была и у меня, солдатик, когда-то своя матушка-родина, точнее, не у меня, а у моего народа, рассеянного ныне по всей необьятной земле. Но это особый вопрос, а вот что касается таких молодцов, вроде тебя, которым все трын-трава, и одинаково им хорошо что в захудалом шинке на краю дремучего леса, что на барском крыльце, то об этом особый рассказ. В моей родной стране существовал даже специальный обряд перекладывания грехов на таких вот отчаянных сорванцов, вроде тебя, которые у нас носили прозвище козлов отпущения.
– Как-как, – переспросил опьяневший Ивашка, успевший уже влюбиться в доброго корчмаря, – про каких козлов ты, добрый человек, говоришь?
– Про козлов отпущения, сначала обычных животных, а потом и особо непутевых людей, вроде тебя, от которых никому не было житья, и на которых добрые люди перекладывали свои грехи, чтобы самим стать лучше и чище. Ведь по большому счету и ты, Ивашка, такой же козел отпущения, ведь и у тебя в деревне всем стало намного лучше, когда ты от них убежал?
– Это уж точно! – засмеялся охмелевший Ивашка. – Они теперь стали все вроде святых, а про меня небось такое рассказывают, что неудобно доброму человеку об этом и на ухо сказать! – и он, ловко схватив бутыль шинкаря, налил себе еще один полный стакан.
– Вот видишь! – обрадовался шинкарь, который всегда примечал много схожих обычаев, существовавших у его скитальческого народа и в тех странах, куда его заносила судьба. – Вот видишь, люди везде одинаковые, что в Палестине, о которой ты наверняка ни бельмеса не знаешь, что в твоей родной Рязанской губернии. И обычаи тоже у многих очень похожи. Ты типичный козел отпущения, только не думаю, что на Руси приживется такое название. А посему, поскольку ты Ивашка, и любишь скоморошничать и выделывать разные кренделя, быть тебе отныне Иваном-Дураком. То есть человеком, глядя на которого, всем становится чуточку легче, и жизнь не кажется уже такой унылой и скучной. И не обижайся, пожалуйста, на свое новое прозвище, потому что на самом деле ты намного умнее и лучше других, ведь это же не с ними, а с тобой любил пьянствовать на крыльце строгий барин Иван Федорович!
Вот так и появилось у Ивашки Босого его новое прозвище, а потом уж разошлось по всей русской земле, по всем большим и малым ее селениям. Барину Ивану Федоровичу оно тоже понравилось, и он, когда Ивашка вернулся домой после скитаний по шинкам и окрестным губерниям, даже не высек его за это, а, сидя с ним на барском крыльце, сказал, обнимая за плечи:
– Был ты, друг мой, Ивашкой Босым, пьяницей и непутевым бродягой, а стал отныне Иваном-Дураком, очень полезным в обществе человеком! Принял, можно сказать, эстафету от одного человеческого племени – к другому, и в этом, друг мой, вся философия и весь смысл жизни!
Барин Иван Федорович, между прочим, был философом, и даже учился когда-то в заморском университете. Его самого соседские помещики тоже хотели обьявить дураком, но у них это почему-то не вышло. Не подходит к барину это прозвище, и все тут! Кем угодно можно его называть: и самодуром, и сумасбродом, и шалопаем, а дураком почему-то нельзя. Только к простому человеку, вроде Ивашки Босого, это прозвище и применимо. Таковы причуды русского языка. Так появился на Руси первый Иван-Дурак. Ну а после этого он и на крестьянской печи в гости к царю приезжал, и цареву дочку за просто так сосватал себе, и по- щучьему велению разные чудеса совершал, однако это уже совсем другие истории, к нашей легенде никакого отношения не имеющие.

2006

СЕРГЕЙ МОГИЛЕВЦЕВ

ЛЕГЕНДА О ДОЛГОТЕРПЕНИИ ЗЕМЛИ

В незапамятные времена, когда появились на земле первые люди, они жили по восемьсот и более лет, ибо такой срок был положен им Богом. Но все же и они умирали, – кто своей смертью, прожив отпущенные им Создателем годы, кто в результате несчастных случаев, болезней, войн, и даже убийств, ибо количество зла на земле возрастало год от года, и она уже не напоминала прекрасный зеленый сад, библейский Эдем, в котором некогда гуляли Адам и Ева. Тогда пришла нужда хоронить в земле своих мертвецов, но земля сначала не хотела их принимать, и людям с землей пришлось заключить специальный завет, чтобы открыла она наконец свое лоно, и приняла в него страшный прах тех, кто уже никогда не сможет открыть глаза.
– Хорошо, – сказала земля на многочисленные просьбы людей, молящих позволить хоронить в ней своих мертвецов, – я разрешу вам делать это, но только до тех пор, пока не останется на мне места, где могли бы вы копать свои могилы, и опускать в них умерших от разного рода бедствий, убийств и болезней. Как только не останется на мне больше места для ваших могил, как только покроюсь я ими от края и до края, от одного конца и до другого, так сразу же и возвращу вам всех тех покойников, которых вы в меня опустили. Устраивают вас эти условия, или нет, и согласны ли вы, бренные люди, заключить со мной этот страшный завет?
– Согласны, – ответили обрадованные люди, – ибо случится это еще не скоро, если случится вообще, ведь нас на земле так мало, а земля так велика, что не скоро еще покроется нашими могилами от края и до края, и не останется на ней места, чтобы хоронить умерших своей смертью и погибших разными другими способами.
И земля заключила с людьми этот страшный завет, терпеливо год за годом и столетие за столетием принимая в себя их мертвецов, и позволяя выкапывать в себе глубокие и скорбые могилы, которые со временем зарастали травой забвения. Шли годы, проходили тысячелетия, род людской размножился на земле чрезвычайно, покрыв ее от одного края и до другого, возводя на ней прекрасные города с храмами, дворцами и разного рода жилищами. И точно так же чрезвычайно распространилось на земле зло, убийства и войны, пришли на землю голод и страшные болезни, которые выкашивали на ней людей миллионами, и заполняли ее скорбными и бесчисленными кладбищами, счет которым давно уже был потерян. Нет, кажется, на земле места, где хотя бы однажды не хоронили кого-нибудь, и очень часто прекрасные и цветущие города стоят на месте забытых кладбищ, а дома людей устраиваются на фундаментах заброшенных склепов. Давно уже забыли люди, увлеченные новыми идеями и новыми проектами, о своем страшном завете с землей, но земля все помнит, и ведет скрупулезный подсчет каждой своей пяди, зная, что пядей этих осталось совсем немного, и когда не будет больше на ней места, где хотя бы один раз не копали могилу, и не хоронили кого-нибудь, она откроет все свои тайны и мрачные кладовые, и возвратит людям кости всех их дорогих мертвецов. Ибо каждый мертвец, хотя бы кому-нибудь, хотя бы раз в жизни, но был дорог. Тогда не смогут больше люди жить на земле, ибо некуда будет ступить из-за обилия черепов и костей, которые вдруг, в одночасье, в одно мгновение, появятся из-под земли, и возопят люди, простирая руки к небу, и умоляя Господа Бога убить их, ибо жить в бесконечном склепе размером с землю станет им невыносимо. И воскресит Господь Бог всех когда-либо умерших, восставших ныне из-под земли, и будет судить вместе с живыми, и воздаст каждому по делам их. И воздаяние это назовется Страшным Судом, который придет, когда закончится долготерпение земли, и завет между ней и человеком утратит свою силу.

2005

СЕРГЕЙ МОГИЛЕВЦЕВ

ГОРОД ЗВЕРЕЙ

крымская легенда

Слово «Алушта» переводится в разных источниках по-разному. Одни трактуют его, как «Устье Гор», другие как «Грязная, Неумытая», третьи же переводят это слово, как «Сквозняк». Во всех этих трактовках и переводах есть доля правды, ибо действительно нынешний город Алушта находится в своеобразном устье гор, и действительно столетия назад здесь была болотная низменность, в которой в большом количестве скапливалась сбегавшая с гор вода, отчего все небольшое селение (каким был тогда город) казалось случайному путешественнику грязным и неумытым. Кроме того постоянные сквозняки этих мест, вызванные неустойчивой атмосферой, царящей в алуштинской долине, непрерывно досаждают местным жителям, отчего те, вызывая удивление приезжих курортников, постоянно кашляют и чихают. Все три перевода слова «Алушта», безусловно, в какой-то степени отражают тайный смысл этого города, но подлинный перевод, подлинный смысл слова «Алушта» иной, он более древний, и уходит своими корнями на несколько тысячелетий назад, чуть ли не к самому началу Сотворения Мира. Наиболее правильно слово «Алушта» переводить, как «Место Диких Зверей», ибо именно так переводится с древнееврейского слово «Алуш», которое и дало название современной Алуште. И вот почему так произошло.
Сразу же после Сотворения Мира, когда создал Господь различных тварей земных, они начали плодиться и размножаться, и постепенно заполнили собой всю землю. В те далекие времена звери еще не убивали друг друга, и на земле царили мир и согласие. Здесь новорожденный ягненок мирно спал в объятиях могучего льва, а рогатая ехидна спокойно обвивала ноги пугливой лани. Но постепенно погубитель рода человеческого, а также всего живого на земле, развратил как души людей, так и сердца зверей, многие из которых стали особенно кровожадными и безжалостными, и скитались по поверхности земли, шипя и пуская ядовитую слюну, и без всякой нужды коварно и кровожадно убивая себе подобных. Не мог долго терпеть этого Господь Бог, и согнал таких злобных хищников в алуштинскую долину, определив им здесь место постоянного обитания, откуда не могли они уже выйти. С тех пор каждая злобная тварь земная, отличающаяся особо злобным и отвратительным нравом, должна была отправляться в долину Алушты, и под страхом неминуемой гибели не выходить за ее пределы.
Множество разных ненасытных и кровожадных тварей собралось в алуштинской долине, постоянно враждуя и убивая друг друга. Особо безжалостные скорпионы ползли сюда со всего света, особо ядовитые гадюки и ехидны, особо кровожадные и ненасытные крокодилы. Черные вороны, накликающие на людей несчастья и беды, селились на вершинах алуштинских деревьев-великанов, которых еще недавно было много в береговой части долины, ядовитые комары целыми тучами летали над болотистой низменностью, а из самых болот показывались свирепые головы бегемотов и рогатых ящериц, тут же вступавших в схватку друг с другом. Все самое ядовитое и зловредное скопилось в алуштинской долине, постоянно враждуя между собой, поднимая вверх ядовитые испарения и оглашая окрестности непрерывным ужасным воем, не прекращающимся ни днем, ни ночью. Наконец надоело все это Господу Богу, и он решил положить конец этому разгулу безжалостных хищников. Нахмурился он, взмахнул рукой, и произнес: «Да превратятся все эти свирепые чудовища и твари в каменные изваяния, и да будет с тех пор, что земные звери, хоть и научившиеся по воле дьявола убивать друг друга, будут все же не такими свирепыми, как эти безжалостные чудовища! А они же, превратившиеся в каменные столбы, пусть вечно стоят на краю алуштинской долины в назидание всем остальным, как обладающим душой людям, так и неразумным тварям земным!»
Так оно и произошло. Наиболее безжалостные звери, согнанные Господом в долину Алушты со всех концов света, тут же окаменели, и стоят каменными столбами и истуканами причудливой формы у подножия горы Демерджи. Местные жители называют это место Долиною Привидений, и побаиваются далеко заходить в нее из-за частых обвалов, случающихся здесь, а также из-за страшных и таинственных звуков, которые в особо ненастные и ветреные дни издают окаменевшие звери.
Очень правильно сделал Господь, превратив особо безжалостных зверей в каменные изваяния, и навечно оставив их в долине Алушты. С тех пор земные звери, продолжающие ходить по земной суше, хоть и по-прежнему убивают как людей, так и себе подобных, но делают это не так безжалостно. Многие из них заранее предупреждают о своем нападении, став или в специальную позу, как ядовитая кобра, или треща в специальную трещотку, как некоторые гремучие змеи. Многие же звери земные, или хищники водные, вообще предпочитают не нападать на людей, а от греха подальше обходить их стороной, справедливо опасаясь превратиться в каменные изваяния, и навсегда остаться в долине Алушты. Те же из них, кто переходит разумные рамки, и становится особо опасным, вмиг каменеет, и украшает собой Долину Привидений у подножия горы Демерджи, в которой со временем каменных чудовищ становится все больше и больше. Впрочем, это прибавление не очень заметно, так как некоторых тварей со временем Господь, сжалившись над ними, прощает, и они, поджав под себя хвосты, по-привычке еще шипя и пуская на землю отравленную слюну, тихонько уползают прочь.
Между прочим, звериный характер допотопных обитателей этих мест незримым образом передается и местным жителям, населяющим алуштинскую долину. Будучи зависимыми от курортников, приезжающих сюда в недолгие летние месяцы, они ссорятся между собой за лишнего человека, и, кажется, готовы перегрызть горло соседу, лишь бы наполнить свои курятники и клетушки доверчивыми отдыхающими. Впрочем, курортников приезжает сюда все меньше и меньше, так как в дикой страсти к разрушению и насилию, унаследованному от первых обитателей этой долины, алуштинцы разрушили здесь все, что могли, и превратили цветущую долину в мрачные и бесконечные развалины. Любой приезжающий сюда может увидеть вместо уютных пляжей и бухт сплошные забетонированные берега, усыпанные искусственной галькой, и тяжелые мрачные буны, придавившие своей тяжестью на многие десятки километров всю береговую полосу с цветущей природой, некогда богатым подводным миром, существовавшими еще недавно каменными хаосами и античными храмами, от которых теперь ничего не осталось. Алуштинские речки местные жители тоже одели в бетон, а крепость Алустон, с которой когда-то начался город, попросту уничтожили, и построили на ее месте очередной безликий санаторий. Независимых и культурных людей, которые видят все эти ужасы, в Алуште не жалуют, и всеми способами отравляют им жизнь, вынуждая или кончать с собой, или бежать отсюда без оглядки, куда глаза глядят. В саму же Алушту со всех сторон устремляются пришлые люди, не знающие местной истории и не любящие ее, напоминая этим приход сюда в допотопные времена диких и страшных зверей, отвергнутых миром и Богом. И потому ничего не изменилось в Алуште с тех пор, и наиболее правильным переводом названия этого города есть древнееврейское слово «Алуш», что означает «Место Диких Зверей».

2005

СЕРГЕЙ МОГИЛЕВЦЕВ

РУССКАЯ КАРТА

легенда

Сели однажды Бог с дьяволом играть в карты, каждая из которых означала какую-нибудь страну. Самые важные страны были, разумеется, тузами, чуть меньше по значимости – королями, еще меньше – дамы, вольты и десятки, а дальше уж шла разная мелочь, на которую солидные страны обращают мало внимания. День играют Бог с дьяволом, второй, третий, и никак выиграть друг у друга не могут. А все потому, что появляется всегда в колоде лишняя карта, путающая всю игру, и возникающая тут и там в самых неподходящих местах: то в рукаве у дьявола, то в картах, которые Бог держит в руках, то вообще лишней картой в колоде, путающей всю игру. И вроде бы не должно быть в природе такой карты, ибо и не туз она, и не дама, и не валет, и даже не разная мелочь, путающаяся под ногами, вроде шестерок или семерок, а получается так, что именно она и влияет на ход игры.
«А вот я возьму, и пойду Германией!» – восклицает хвастливо дьявол, и шлепает об стол карту с изображением германского императора.
«А вот мы твою Германию Францией перебьем!» – спокойно отвечает Господь, и кладет сверху карту с изображением французской короны.
Но тут как раз неожиданно оказывается рядом карта с рисунком одной из башен Кремля, и путает всю игру, потому что ни Германия не может побить Францию, ни Франция Германию, вроде бы как Россия, которой и нет вовсе в колоде перебивает их всех. Но в то-то и дело, что не существует в колоде такой карты, и не должна участвовать она в игре, однако вот участвует, и на поверку оказывается главнее всех!
Или, к примеру, замыслит Бог двинуть вперед китайскую карту, на которой очень искуссно изображены китайские мандарины, любующиеся в запретных китайских садах на прекрасных китайских девушек, и даже под настроение читающие им стихи китайских поэтов, – замыслит Бог двинуть вперед Поднебесную, и восклицает сгоряча, потрясая Китаем в воздухе, а потом со всего маху шлепая им об карточный стол:
«А что ты против Китая сделаешь, враг всего человечества?»
«А я побью его всей мощью Америки! – восклицает в азарте дьявол. – Если Вы, конечно, как верховное божество, не возражаете!»
«Да как же я могу тебе, мучитель людей, возражать, – отвечает дьяволу Бог, – если вся власть на земле отдана до времени именно тебе, и я вроде бы как ничего не могу с тобой сделать, и вообще не понимаю, зачем затеял всю эту игру?»
И торжествует дьявол до времени над Господом Богом, и не может козырная Америка всей своей мощью побить Китай, но тут как бы из ничего, неизвестно по чьему наущению, на столе появляется карта России, и вновь спутывает всю игру.
И вновь переигрывать приходится все сначала, причем в итоге так все запутывается, что Господь с досадой бросает карты на стол, и зарекается не играть с дьяволом, а тот, в свою очередь, делает то же самое.
Или вот опять чудеса происходят: засиживаются допоздна за карточным столом дьявол и его всевышний противник, и вдруг Бог, взглянув пристально своим всевидящим оком, выхватывает из рукава дьявола лишнюю карту, которая как раз и оказывается Россией. И все, и пошло, и поехало, и пропала игра! Опять нужно сидеть с утра и до вечера, и все переигрывать, потому что с Россией, которой вроде и нет в игре, вся игра становится совершенно другой! И не Европа она, и не Азия, и не Запад, и не Восток, и не Африка, и не Америка, и вообще не похожа на какую-либо страну, а без нее, оказывается, не идет никакая игра, и она вроде бы главнее всех остальных карт, потому что временами бьет и козырных тузов, и козырных королей, хотя бывает такое, что с обычной заштатной шестеркой справиться не может. Надоела Господу Богу такая странная игра, и повелел он сделать совершенно новую карту под названием «Россия», которой вроде бы и нет в колоде среди остальных карт, но которая в самые напряженные моменты игр может по Божьему помыслу (а бывает, что из рукава дьявола) неожиданно для всех появиться на свет, и спутать всем всю игру. И не черви она, и не бубны, и не пики, и не кресты, а вроде бы сама по себе, вроде бы какая-то особая масть, не предусмотренная карточными правилами, и сводящая с ума даже опытных игроков. И как Россия пойдет, как она ляжет на стол, неизвестно никому, кроме дьявола и Господа Бога. Может и так лечь, а может и эдак, может и из рукава дьявола появиться, а может и пойти вперед по Божьему наущению, да так явно и зримо, что все просто ахнут, и ничего с ней сделать уже не смогут!
Так и тасуется с тех пор колода разных стран мира: все играют по правилам, а Россия без правил, и как считали ее раньше загадочной страной, заявленной то снегами Сибири, то песками Азии, так и до сих пор считают. И только лишь небесные игроки, играющие в свою бесконечную карточную игру, от которой зависит все на земле, знают, как она пойдет в тот или иной момент, и могут на нее повлиять.

2006

СЕРГЕЙ МОГИЛЕВЦЕВ

ЛЕГЕНДА ОБ ОРЛИНОЙ ГОРЕ

крымская легенда

На юго-западе Алушты, рядом с трассой Симферополь – Ялта, находится холм (всего Алушта, как и Москва, стоит на семи холмах), – на юго-западе Алушты находится холм, издавна называемый Орлиной Горой. Некогда, много столетий назад, здесь стояли могучие дубы, на которых вили свои гнезда орлы. Это было гордое и неподвластное никому птичье племя, и такими же гордыми и независимыми были люди, жившие на Орлиной Горе. Никому не хотели они подчиняться, кроме единого и вечного Бога, и всегда уходили в жизнь так же, как и птенцы орлов: взмывали в воздух мощно и широко, и далеко, до самого горизонта, был виден остальным обитателям алуштинской равнины их спокойный и сильный ход в небесной лазури, похожий на ход огромного корабля в спокойной и глубокой воде. И точно так же, как расходятся в стороны маленькие суденышки, давая путь огромному океанскому лайнеру, и как шарахается в стороны разная птичья мелочь, видя огромный силуэт летящего в небе орла, – точно так же, широко и мощно, не обращая внимания на препятствия и невзгоды, уходили в жизнь люди, живущие на Орлиной Горе. Видимо, соседство с сильными и гордыми птицами не проходило для них бесследно. Много славных подвигов совершили они, много добра сделали на земле Крыма и за пределами его, и эти добрые дела долгие поколения жили в памяти благодарных людей.
Шли годы, бежали века, столетние дубы, покрывающие когда-то почти сплошь Орлиную Гору, лежащую в стороне от маленькой одноэтажной Алушты, были безжалостно вырублены, и вслед за ними исчезли отсюда орлы: улетели в труднодоступные скалы ближайших гор – Демерджи и Чатыр-Дага. Но орлиный дух, дух независимости и высокого свободного полета, который не зависит от воли злобной и мелкой черни, испокон веков населявшей алуштинскую долину, сохранился на Орлиной Горе до нашего времени. В начале двадцатого века здесь поселился молодой писатель Сергеев-Ценский, и тогда же неизвестно кем (впрочем, люди говорили, что одной старой и слепой татаркой, которой были ведомы как прошлое, так и будущее, а также судьбы как самой Алушты, так и живущих в ней людей), – в начале двадцатого века, еще до Первой Мировой войны, здесь родилась легенда, что всего на Орлиной Горе будут последовательно, один за одним, жить три писателя. Все они будут гордыми и независимыми, все уйдут в Большую Литературу гордо и широко, как большие и сильные орлы, и все с презрением будут относиться к вечным бесчинствам черни, во все времена (так уж тут повелось) населявшей алуштинскую долину.
Так оно и вышло. Давно уже нет старой и слепой татарки, предсказавшей Орлиной Горе славное писательское будущее, а сюда действительно один за другим приезжали три писателя, и жили в Орлиной Стране один больше, другие меньше, каждый творя широко и открыто, невзирая на бесчинства местной черни, старавшейся помешать их неудержимому литературному творчеству. Но разве могут презренные ужи помешать полету гордого и независимого орла? Разумеется, не могут! Сергеев-Ценский, проживший здесь с небольшими перерывами более полувека, создал на Орлиной Горе грандиозную эпопею «Преображение России». Живший здесь недолгое время бежавший от революции Иван Шмелев, испытывая крайние притеснения и гонения со стороны местной власти, написал в этом месте несколько повестей, а позже, в эмиграции, окрыленный незримым орлиным воздухом Орлиной Горы, создал выдающиеся романы «Лето Господне» и «Солнце Мертвых». Поселившийся здесь в конце восьмидесятых годов двадцатого века Сергей Могилевцев, испытывая такую же ненависть местной черни и такое же отношение местных властей к гордой и независимой жизни писателя, орла в мире скользких жаб и ужей, создал цикл сказок и пьес, далеко известных за пределами Крыма, цикл крымских легенд, а также три романа: "Вечный Жид", "Лобное Место" и "Жизнь Идиота". Все три писателя действительно были большими птицами, действительно были большими орлами, живущими на высокой горе, под которой шипели и шевелились обитатели болотной равнины, в разные времена называвшейся то грязной и неумытой, то долиной сквозняков, а то и даже местом сбора зверей. Но разве могут дикие звери, разве могут ужи и жабы помешать высокому полету орла?
Полностью сбылось пророчество старой и слепой татарки, которая незримым взглядом прозревала как прошлое, так и будущее. Три писателя прошли через Орлиную Гору, напитавшись и вдохновившись ее орлиным духом, и четвертого писателя здесь не будет. Потому что в точности сбываются все древние и страшные пророчества. Потому что все линии человеческих судеб, а также судеб природы и городов, однажды переплетясь, приходят в конце концов к своему итогу. Потому, наконец, что легенда, родившаяся сто лет назад, благополучно завершается в наше время, как и предсказывала это некогда слепая и мудрая татарская прорицательница.

2005

СЕРГЕЙ МОГИЛЕВЦЕВ

ДОЛИНА ДЬЯВОЛА

крымская легенда


В незапамятные времена скитался по земле дьявол, творя множество черных дел, и наконец набрел на алуштинскую долину, которая показалась ему необыкновенно удобной для его дьявольских замыслов. Построил он себе мрачный подземный дворец внутри рогатой горы: такой же рогатой, как и он сам, – которая сначала называлась Фуной, то есть дымящейся, или курящейся, а теперь называется Демерджи, то есть кузнец-горой, – построил он внутри рогатой горы свой мрачный дворец, и зажил в нем в свое удовольствие. Надо сказать, что погубитель рода человеческого выбрал алуштинскую долину не случайно, потому что мало где можно найти настоящую рогатую гору, да еще лежащую строго на севере (север находится как раз посередине зубцов Демерджи) плодородной долины, со всех сторон надежно укрытой от внешнего мира горами и теплым морем, на берегу которого расположены каменные хаосы с острыми зубцами скал и уютные бухты с чистым желтым песком, на котором дьявол любил оставлять в час заката свои мерзкие козлиные следы.
Шли годы, проносились века, остались позади тысячелетия, а резиденция дьявола так и оставалась в алуштинской долине, которая из-за этого соседства резко отличалась от всех остальных долин мира. Постоянные духи зла, которые роем, как стаи злых осенних мух, окружают своего повелителя (кстати, так именно и называющегося – Вельзевулом, то есть повелителем мух), – духи зла, похожие на вездесущих мух, казались людям долины вездесущими cквозняками, от которых здесь все постоянно кашляли и сморкались, словно пациенты огромной больницы. И менно поэтому город Алушта иногда еще называется городом сквозняков. Но так говорят те, кто не знает истинной причины этих невидимых воздушных вихрей, которые не только делают людей физически больными, но и, входя внутрь человека, превращают его в необыкновенно злобное и мстительное существо. В Алуште мало добрых людей, здесь все подчинено духу наживы, который царит в недолгие летние месяцы, когда в борьбе за приезжающих сюда отдыхающих местные жители, кажется, готовы перегрызть друг другу глотку и продать дьяволу душу за лишнюю горсть денег, которые зарабатывают они, рабски пресмыкаясь перед приезжими. Но эта жалкая горсть денег, за которую здешние жители прозакладывали, кажется, свою бессмертную душу, оборачивается уже осенью пустым местом, она исчезает, как исчезает зеленая листва на деревьях, и от нее остается лишь разочарование и пустые мечты о будущем лете, когда новые отдыхающие привезут сюда еще больше денег, и местные аборигены наконец-то смогут по-настоящему обогатиться. Но это все уловки дьявола, который обитает внутри рогатой горы, и полностью овла-дел душами местных жителей: алчных, завистливых, и пустых, не видящих ничего дальше сегодняшнего дня, наполненного мечтами о легкой наживе. Горько расплачиваются за эти иллюзии, внушаемые им погубителем нашей праматери Евы, алуштинцы, уже осенью начинающие для прокорма копаться на помойках и собирать пустые бутылки, а потом вообще подающиеся в чужие края и даже в дальние страны, из которых они зачастую уже не возвращаются, с ужасом вспоминая оттуда свое прошлое безысходное существование.
Это все проделки дьявола, в незапамятные еще времена выбравшего алуштинскую долину своей резиденцией. Здесь все призрачно, и рассыпается в прах: мечты, надежды, грандиозные планы. Здесь на горизонте высятся древние, полуобвалившиеся горы, здесь необыкновенно быстро разрушаются любые постройки: даже те, которые, казалось бы, построены на века, как древняя крепость Алустон, с которой и начался этот город, и от которой теперь остался лишь жалкий остов круглой башни. Здесь все ржавеет от близости вечного моря и рассыпается в прах, здесь нет по-настоящему старинных зданий, здесь царит вечный распад и вечное запустение, здесь заработанные за лето деньги превращаются в ничто, и в та-кое же ничто превращаются летние иллюзии местных жителей. И даже алуштинский загар, полученный здесь приезжими курортниками, держится не больше недели: так и должно быть в призрачной области, где царит вечный дьявол, и где смешны любые иллюзии, будь то иллюзии о свободе, или о близком чуде.
Дьявол, избравший своей резиденцией алуштинскую долину, как и положено лукавому, дарит поначалу большие надежды и выдает большие авансы. И поэтому, например, те писатели, которые начинают свою карьеру в Алуште, а потом с трудом, но все же уезжают отсюда, становятся мировыми гениями, а те, которые живут здесь безвылазно, и хотя бы на время не покидают эти края безнадежности и распада, кончают банальностью и пустотой, хотя некоторым их современникам и кажется, что это не так.
Блажен тот, кого гонят и хулят в Алуште – он получает возможность уехать отсюда, и спасти таким образом свою бессмертную душу!
И трижды несчастен и безнадежен тот, кто здесь благоденствует: он распадается на атомы в царстве распада и тьмы (которая внешне, для несведующего наблюдателя, кажется раем, залитым солнцем), – он исчезает навечно, и о нем уже не помнит никто!
Так и живет с незапамятных пор дьявол в алуштинской долине, и, кажется, вполне этим доволен и не собирается никогда ее покидать. Вечно дымится от такого соседства древняя Фуна – Демерджи, вечно окутана она тучами адского дыма. Вечно неспокойно небо над Алуштой, вечно наполнено оно адскими духами, окружающими повелителя мух – Вельзевула, который вечно губит души людей и вечно этим доволен. И вечно лежит под солнцем алуштинская долина – Долина Дьявола, – такая манящая и зеленая для тех, кто проплывает по морю мимо нее на пароходе, и такая ужасная и страшная для того, кто поселился в ней навечно.

2005