Катя не знала, как зовут этого старичка. Но каждый день разговаривала с ним, по полчасика, когда возвращалась домой из института.
Началось их общение случайно. Однажды она шла домой, и присела на скамейку, в телефоне что-то посмотреть. А он уже здесь сидел. Вот старик к ней и обратился.
- Как дела? – спросил. И улыбнулся.
Она пожала плечами.
- Нормально.
- Это хорошо. Учишься?
- Ага. Учусь.
- На кого?
- На экономиста.
- Это, тоже, хорошо. Но лучше бы тебе пойти учиться на повара.
- Почему? – удивилась Катя.
- Так ты же готовишь хорошо. И любишь это дело.
- А откуда вы знаете? – Девушка замерла, и уже с опаской посмотрела на мужчину.
Он засмеялся.
- А у тебя длинных ногтей нет. Значит, ты часто на кухне возишься. И пахнет от тебя вкусно. Булочкой.
- Какой ещё булочкой? – разозлилась зачем-то Катя.
- Сдобной. Да ты не обижайся. Хочешь на будущей работе деньги считать, считай. Но повара тоже много зарабатывают. Тебе бы и певицей можно было стать. Ты же поёшь красиво. Недавно тебе даже приз дали за это.
Катя опять сделала удивлённые глаза, и уже внимательно стала рассматривать старика.
- Нет, нет, я тебя совсем не знаю, - в который раз засмеялся он. – Можешь меня так не рассматривать. Я вижу тебя в-первый раз.
- А откуда тогда вы узнали про приз?
- Значит, всё-таки, вручили?
- Да. У нас в институте был вокальный конкурс.
- Ну, вот, я же говорил.
- Но как вы узнали?
- Не знаю. Просто, ты мне понравилась, и мне показалось, что я про тебя всё знаю. У меня жена, покойница, такая же была.
- Какая – такая же?
- Красивая. – Мужчина печально вздохнул, и внимательно посмотрел на небо. – Ну, ладно, ты беги, девушка. Тебе ещё домой добраться надо.
- А зачем мне бежать? Я и пешком успею.
- Так зонта-то у тебя нет.
- Зачем зонт? - Катя тоже задрала голову вверх. - Тучки маленькие. И вообще, я дожди люблю.
- Ну, смотри… - Он кивнул, и сделал хитрое лицо. – Вспомнишь меня, не ругайся. Не говори, что старый дед ливень накаркал.
В этот раз Катя, пока дошла до дома, вымокла вся до нитки. Ливень начался так неожиданно, что она не успела никуда спрятаться.
На следующий день девушка уже специально подсела к этому старику, и поздоровалась с ним, как со старым знакомым.
- Промокла вчера? - спросил он обеспокоенно.
- Ага, - кивнула она. - И как вы узнали, что будет ливень?
- Так во мне же барометр есть.
- Где? – опять удивилась она.
- В моих коленках. Как они начинают ломить, так – всё. Значит, скоро ливанёт. С возрастом у человека, вместе с болячками, появляются и сверхспособности предвидения.
- Неужели? И что же вы ещё предвидите на ближайшие дни? – хитро улыбнулась Катя.
- А на ближайшие дни я предвижу, красавица, что тебе нужно срочно подучить один предмет. Точно какой – не скажу, но послезавтра у тебя экзамен. Ох, и билет тебе тяжёлый достанется.
- Да? – Катя насторожилась. – А какой номер?
- Ну, до такого предвидения я ещё не дорос. Но то, что самый сложный билет у тебя будет – это я тебе говорю точно.
- Значит, самый сложный?
- Ага. Поэтому, ты уж, милая напрягись. Я понимаю, что в театр сходить – это святое дело, но экзамен сдать на отлично, мне кажется – поважнее будет. Ведь так?
- А про театр вы как узнали? – Катя озабочено прикусила нижнюю губу. - Ведь, это же невозможно предвидеть просто так!
Он опять пожал плечами.
- Значит, опять я угадал… Да… Наверное, во мне умирает почти-что Мессинг... Или кто покруче… - Старик хмыкнул. – А может, я, просто, умело тыкаю пальцем в небо. В одном театре недавно премьера состоялась. Так туда, говорят, все стремятся попасть. Я бы тоже сходил, но…
- У вас, что, денег на билет нет?
- Азарта у меня не осталось, красавица.
- Азарта? Какого азарта?
- Азарта познания жизни. Раньше-то мы в театр для чего ходили? Познать что-то новое. А теперь – придёшь в театр, и после первого же акта хочется идти домой. Потому что уже знаешь, чем всё в спектакле закончится. Сейчас ведь режиссёры ставят не пьесы, а самих себя. Но, напыщенность рождает только напыщенность. Она родить гениальное не может. В этом ты сама скоро убедишься... - Он задумчиво посмотрел на Катю. - Лет через пятьдесят. Так что, лучше тебе этот вечер посвятить подготовке к экзамену.
Но Катя старика не послушалась, и в театр пошла. Когда в спектакле объявили антракт, она схватила своего парня за рукав, и повела к выходу.
- Ты куда? – упирался он.
- У меня завтра экзамен. Мне нужно готовиться.
- Но ведь спектакль не закончился!
- Я не могу это смотреть. Это же не Шекспир, а бред какой-то. Шекспир не так всё написал.
А вот экзамен она сдала на хорошо. Старик оказался прав, ей достался самый коварный билет. Но Катя была готова. Она специально на эти два вопроса ответы зазубрила наизусть. Профессор даже вытаращил глаза, когда она начала сразу отвечать, даже без подготовки. Всё рассказала, и уже приготовилась получать отлично, но, тут посыпались дополнительные вопросы.
Целый месяц Катя подсаживалась к этому старику на скамеечку, когда он там находился. Сидели, болтали с ним о том о сём, иногда мужчина отвечал на её вопросы.
Однажды, она подсела к нему, чтобы задать очень серьёзный вопрос. Но он, почему-то был в этот раз не в духе.
- Сегодня меня ни о чём не спрашивай! – сразу же строго предупредил он.
- Почему? – удивилась Катя.
- Потому что мой ответ тебе не понравится.
- Но вы же не знаете, о чём я спрошу.
- Ты спросишь, выходить тебе замуж за этого человека, или нет. Он только что сделал тебе предложение. Так вот - не выходи!
- Но я же его люблю! – воскликнула возмущённо Катя. – Можно, я за него, всё-таки, выйду?
- Я же тебя предупредил? – сказал он. – Не надо меня спрашивать. Все ответы будут только отрицательные.
- Ну и ладно! – психанула вдруг девушка. – Больно мне нужны ваши советы… Разберусь в своей жизни как-нибудь сама...
Она встала со скамейки, гордо подняла голову, и ушла. И целый год она обходила это место стороной, чтобы случайно не встретиться со стариком.
Но через год ей пришлось вернуться. Потому что, Катин брак оказался неудачным. И теперь она шла опять поговорить со стариком - о своём будущем. У неё накопилась к нему столько вопросов.
Дедушки на скамейки уже не было. Катя приходила к ней целый месяц, почти каждый день, в надежде, что он, всё-таки, появится. Вдруг он, просто, приболел? Наконец, она не выдержала, и решила спросить у старушек, которые изредка прогуливались мимо скамейки.
- Бабушки, здесь вот раньше сидел старик. Вы не подскажете, он почему теперь не появляется?
- Так нет его больше, - ответила одна женщина.
- А куда он делся?
- Кто его знает? Может в рай попал, а может, и в ад…
- Он, что, умер, что ли? - испугалась Катя.
- А что ты так удивляешься? - усмехнулась женщина. - Он же больной был последних лет пять. Правда, хорохорился старик, всё из себя предсказателя строил. Шутил, что таких больных на том свете - как и здесь - не любят, поэтому его туда и не принимают. Но, видать, всё-таки, приняли. А ты зачем про него спрашиваешь? Наверное, хотела, чтобы он тебе что-нибудь подсказал? – Она опять хмыкнула. – Всё, красавица, кончилась у тебя юность. Теперь живи своими мозгами.
Катя растерянно развернулась, и медленно пошла в сторону своего дома, то и дело оглядываясь на скамейку. Ей так хотелось, чтобы на ней опять появился тот самый добрый дедушка, человек без имени, способный вовремя подсказать правильное решение. И теперь она его обязательно бы послушалась. Поступала бы только так, как он говорит. Но… Эта скамейка опустела навсегда.
Автор: А.Анисимов

https://www.youtube.com/watch?v=8ez6ODa2Gfk ТЕОДОР ДРАЙЗЕР

Женился в 22 года, по большой любви. Очаровательная невеста походила на фарфоровую статуэтку.
Быстро понял, очень быстро, что счастья нет - жена его едва терпела и была мертвенно - холодна. Любил. Думал, что нужно время. Вот родится ребенок, привяжет, склеит. Родился сын. Она была вне себя от счастья, вся сосредоточилась на первенце, трепетала над ним. Думал: "Ну раз так любит сына от меня, то и меня полюбит". Не полюбила, нет. Разбивался в лепешку, карьера шла в гору, зарабатывал хорошо, - все для них. Холод жены сменился раздражительностью, ругались все чаще.
Новая квартира, новая машина. Подумал:" Ну вот, второй родится, и все получится, оттает". Хотелось девчонку, до дрожи хотелось Катьку или Дашку. Бац - Игорь Юрьевич! ( или Антон Михалыч, или Денис Сергеич).
Ладно, два парня - тоже неплохо.
Дети росли, жена из нежной статуэтки превратилась в визгливую, истеричную бабу - чуть что - безобразный крик, красные пятна на шее, истеричная дрожь.
Благосостояние росло. Дом - полная чаша. Крутился, вкалывал - все в дом, все для них.
Во время очередного скандала, глядя в побелевшие от злости глаза жены, стеклянные, бессмысленные, как у куклы, он все понял: " Не любит. Никогда не полюбит. Ненавидит."
За что? За то, что ходил по пятам, что женился, что старался быть самым лучшим в мире мужем. Слишком хорошим, чтобы такого бросить. Кто ж такого бросит? Полезная в хозяйстве скотина - заработать, привезти, отвезти, отремонтировать, договориться, купить, заплатить. Она же не знает, где расчетная книжка за квартиру, где химчистка. Все он.
Он понял, что тоже ее ненавидит. Что он находил столько лет в этой пустой, глупой, истеричной бабе? Боже, какой идиот...Надо было уйти, давно уйти, сразу уйти. А теперь - двое детей.
Живи и мучайся.Эта жуткая белоглазая баба испортила ему всю жизнь, вытерла об него ноги. Его просто использовали. Это все , на что он пригоден - гибрид кошелька, болгарки и лопаты.
Прожили столько лет, а вспомнить нечего. Придирки, брань, истерики.
Идиот, он просто идиот...Квартира битком набита красивыми вещами и бытовой техникой, дети умные, с работой у обоих все в порядке, здоровье, достаток, - все, что нужно для счастья.
А счастья нет.
Уютная квартира превратилась в ледяной ад. От ковров, хрусталя и прочей лабуды нечем дышать - спертый, душный воздух, ароматизированный, дезодорированный, мертвый, безвкусный. Говорить не о чем. Только: "Завтра за страховку платить. Подсолнечное масло кончилось. В воскресенье надо в мебельный..." И все.
Домой идти не хотелось. Пропадал допоздна на работе. Начал пить.Каждый день после работы - в кафе. Потом домой, порция ругани и спать. В запой не уходил, не валялся.
Старшему двадцать шесть, младшему двадцать. Понял, что жизнь прожил зря. Но что теперь поделаешь? Уже полтинник. Спасался работой, книгами, водкой.
Все как-то устаканилось, он варился в этом мутном компоте и почти успокоился - значит, так суждено... В какой-то момент понял, что с водкой надо завязывать. На его глазах много цветущих успешных мужиков дошло до скотского состояния из-за водки.
Пусть жизнь не в радость, но свиньей быть не хотелось. Завязал. Без водки было несколько тоскливо, но хоть какой-то повод уважать себя появился.Пришла мысль - построить на дачном участке дом. Жить одному, и можно даже не разводиться. Тишина, лес, пруд, покой, свобода. Что еще надо?
Загорелся. Со свойственной ему энергией начал строить дом. Стало как-то поинтересней жить. Дела закружили, жена раздражала поменьше - было просто не до нее. Потеряв ко всему интерес, она все свободное время смотрела сериалы. Пусть смотрит, лишь бы заткнулась.
И тут случилось непредвиденное, немыслимое...
На работе появилась новенькая - красивая, намного моложе, выше по должности.
Он понял, что пропал - влюбился, как мальчишка, какой-то щенячьей, восторженной и обреченной любовью.
Это было не нужно, глупо и бессмысленно. Это был лютый бред.
Ее русалочьи зеленые глаза бросали на него долгий, загадочный взгляд - они казались намного старше их молодой обладательницы, было в них что-то такое, что переворачивало всю душу и заставляло сладко ныть сердце, и внутри все остро и радостно дрожало, и обдавало жаром. Он понял, что он живой.
Он будет видеть ее каждый день - чего еще желать? Пройдет, посмотрит, может, скажет что-то. С тоской смотрел в зеркало: " Ну и рожа..." Жесткие морщины, почти полностью поседели русые короткие волосы, обозначился живот. Хорошо хоть, высокий и плечи широкие.
Но с такой рожей не лезут очаровывать зеленоглазых фей...
Купил несколько новых рубашек, дорогую туалетную воду. Стал поменьше жрать. Подсмеивался над собой:"Давай, давай, старый дурак..."
Кривляясь и шутя, стал оказывать ей знаки внимания. Улыбалась, не гнала. Удивляясь сам себе, с веселым отчаянием пригласил ее выпить кофе в обед. Она согласилась. Пили кофе в маленьком кафе, разговаривали. Через неделю он пригласил ее на свидание. В ресторан - постеснялся, слишком как-то. Поехали за город, гуляли, и говорили, говорили. Ни с кем он столько не говорил...
У них начался роман. Яркий, страстный, головокружительный. Он не верил, что так бывает, он просто чувствовал, что счастлив, что нужен. Он наконец - не один. Жену перестал замечать, дома почти не бывал, на ее истерики вяло отбрехивался - было не до нее.
Она заполнила его до краев, как вешняя вода - луга.
Это была та самая любовь, о которой талантливые люди пишут романы или короткие стихи, надолго переживающие своих создателей, стреляются на дуэлях и ведут войны.
Та самая любовь, о которой он так мечтал. Но почему так поздно? Не в цветущие тридцать? Не в прекрасные, полные сил, сорок? Почему сейчас, когда все поздно, поздно, поздно?
Но он наконец жил. Вместо спертого синтетического запаха пластмассы и пыльных ковров - свежий ветер, ошалелый блеск солнца, высасывающая душу пронзительная синь неба. Он жил...
Пусть еще на день продлится это счастье, а потом и умереть не жалко. Главное - он жил.
Однажды, пасмурным , теплым ноябрьским утром, он все понял. Он все наконец понял... и принял решение...
***
Спустя одиннадцать лет в супермаркете он столкнулся с ней. Расползшаяся, постаревшая. Увидев его, она сделала движение ему навстречу, но остановилась, напоровшись на его холодный, недоумевающий взгляд. Ему было не о чем говорить с этой женщиной с выгоревшими от времени глазами. Он долгое время считал, что это она виновата в его несчастье. А так ли это было?
Ему не нужен был разговор с ней. Он отвернулся, взял с прилавка кусок сыра - этот сыр обожала его жена, спустя одиннадцать лет любимая до дрожи, как в первый день.
Дома его ждали два теплых зеленых озера.
Зато теперь-то он знает, что счастье есть...
*Виктория Варенец Показать меньше

Ночные размышления…
В жизни все неслучайно! Мы думаем, что пишем свою книгу жизни сами, а на самом деле, мы читаем уже написанное свыше и просто разыгрываем сюжет своими действиями....
Мы берем чашечку горячего кофе… Садимся на подоконник… Включаем грустную музыку, закуриваем очередную сигарету и думаем… прячем слёзы за очками… плохое настроение за улыбками… разбитое сердце за красивой внешностью… говорим, что всё хорошо, когда дела хуже некуда… и все верят, что у нас всегда всё хорошо… С тех пор, как мы научились обманывать себя, в нашей жизни всё замечательно…
Все нуждаются в помощи, все ждут спасения от других.....
Но помощь бывает разной, неуклюжей, неуместной , неприемлемой, поэтому, помоги себе сам, ты лучше знаешь свою ситуацию.Иногда запутавшись, не видишь выхода...Встряска необходима.И как ясно видна картина мира в котором мы живём. "Разбить окно "-иногда лучший психолог ...
Мне трудно дышать ,отворите окно.
Мне трудно дышать ,если всем всё равно.
Мне трудно смотреть в глаза без души,
Где лёд и расчёт видны лишь посмотри.
Мне трудно когда наступают дожди
И слёзы природы по окнам прошли.
Когда даришь людям спасение,любовь
В ответ получаешь пощечины в кровь.
Под дых ударяют порою" друзья,"
Которым открыл свою душу любя.
Тебя оболгав или на смех подняв
Они втихомолку наполнят бокал..
И выпьют вина за победу свою
Мол мир не исчезнет ,коль другу совру
Ну что тут такого чуть -чуть оболгу,
Чуть-чуть посудачу в грязи утоплю.
Когда такой "друг" на свете живёт
Мне трудно дышать я бросаюсь на "дзот."
Anna Katz@ 10.6.23 Показать меньше

Жена любовника
Она пришла рано утром. Это было неожиданно и одновременно странно. Ася поправила халат и впустила гостью.
— Мы с вами лично не знакомы, — жена любовника прошла в квартиру и замерла возле обувницы, — но нас объединяет общий мужчина.
Ася с интересом наблюдала за Яной, которая после своих слов вся сжалась и стала похожа на потерянного котенка, выброшенного на улицу.
— Я хотела бы вас попросить... Оставьте моего мужа в покое... У нас семья. Двое детей и квартира в ипотеку...
Ася покачала головой. Жена любовника не вызывала жалости, скорее раздражение. Если бы не любопытство, то она никогда бы не впустила эту женщину на порог.
Яна всхлипнула и продолжила:
— Он вам не нужен. Зачем разрушать чужую семью... Скажите... — у нее плохо получалось скрыть боль в голосе, и Ася уже начинала жалеть о том, что открыла ей дверь.
Яна была невысокой, слегка полноватой женщиной. В неброском сером пуховике и застиранной шапке, она напоминала замученную жизнью женщину. Обувь Яны тоже оставляла желать лучшего. Облупившиеся сапоги и бесформенная сумка, напоминающая больше мешок для картошки, не красили жену любовника. Эта женщина или себя не уважала, или же не придавала значения своему внешнему виду.
Ася перевела взгляд на свою норковую шубку, которую подарил ей любовник, и невольно поежилась. Такой жизни, как была у Яны, она боялась больше всего.
— Вот, — женщина достала из сумки телефон и, зайдя в галерею, показала фотографию своих дочерей. — Маше три года, а Юле шесть лет... В марте будет семь. В сентябре пойдет в школу, а Маша первый год в саду... Девочки часто болеют, приходится с ними много заниматься...
Асе почувствовала скуку. Слушать про детей Яны и Кирилла было неинтересно. Встречу с женой любовника Ася много раз прокручивала в голове. Было любопытно посмотреть на то, как она будет себя вести, что будет говорить или делать... Всякий раз фантазируя, Ася представляла, как в конечном счете Яна на нее накидывается, и дело заканчивается дракой. По крайней мере, это было вполне логично. Любая бы нормальная женщина не стала унижаться перед любовницей мужа, а как следует бы проучила негодяйку. Или вовсе выставила вещи подлеца за дверь.
— Не разрушайте наш брак. Я прошу, — чуть ли не плакала Яна, продолжая уговаривать любовницу.
— Нечего разрушать, — пожала плечами Ася.
— Оставьте моего мужа в покое, — промямлила женщина и тут же, извиняясь, добавила, — не отбирайте его у меня.
— Мы говорим про мужчину или про игрушку? — спросила Ася.
Яна, всхлипнув, удивлено посмотрела на женщину.
— Про моего мужа. Кирилла.
Ася усмехнулась.
— А мне показалось, что про игрушки идет речь... Знаете, как это бывает у детей, когда те не могут поделить какую-то вещь... Или ребята спорят и дерутся за интересную игрушку или плачут и умоляют им ее отдать. Вопрос в другом: нужна ли такая вещь, из-за которой столько проблем?
— Это неуместно... — глаза Яны округлились, — сравнивать живого человека с вещью...
— Вы правы, — Ася безразлично кивнула. — Неуместно. Я не выспалась. Человек не игрушка и сам решает, с кем ему быть.
— Зачем вам он? — Яна расстегнула пуховик, ее щеки были пунцовыми. — Что хорошего встречаться с женатым мужчиной?
Ася зевнула, разговор был скучен. А еще очень хотелось спать. Как-никак раннее утро, а если учесть, что раньше обеда она обычно не открывала глаза, то сегодняшнее пробуждение можно считать подвигом. На банальный вопрос отвечать не хотелось.
— Вы, как хотите, а я если сейчас не выпью кофе, то потеряю сознание.
Ася оставила гостью в прихожей и ушла на кухню, надеясь, что Яна уйдет. Взяв капсулу, женщина установила ее в кофемашину. Тоже подарок от Кирилла. Распахнув занавески и открыв окно, Ася вдохнула воздух полной грудью. Нет, все-таки иногда вставать по утрам приятно. За окном еще темно и холодно, а люди уже спешат по своим делам, торопятся на работу. Самое прекрасное в этом, что ей никуда не надо. Она может весь день лежать в своей постели и не беспокоиться о деньгах.
— Вы не ответили на вопрос, — Яна застыла в проходе на кухню, ее руки дрожали, — зачем вам женатый мужчина? Что хорошего от этих отношений?
— Есть одно будоражащее чувство, которое возникает только когда делаешь нечто запретное. Некий драйв от игры в отношения, если хотите.
— Что хорошего? — Яна вновь повторила вопрос, — вы разрушаете мою семью...
Ася вздохнула. Жена любовника ничего не понимала или не хотела понимать.
— Невозможно разрушить то, что уже разрушено.
Кофе был готов. Ася села за стол и с наслаждением сделала глоток. По горлу разлился горячий горький напиток, настроение разом улучшилось.
— Ошибаетесь, у нас дети, семья. Если бы не вы, то ничего бы не было. Он любит меня, просто запутался, все еще можно изменить. Мы всю жизнь вместе. У нас самая настоящая любовь.
Ася посмотрела на Яну, как на душевнобольную. Задумалась: не спросить ли у нее про психические отклонения? Но, посчитав это грубостью, решила оставить свой сарказм при себе. Того и гляди, эта мямля действительно вытащит справку. Своих детей же показала чужой тетке. Да ладно бы прохожей... А то ведь ей, Асе.
— Поймите, я не смогу жить без него, — Яна вновь собиралась заплакать.
Меньше всего Асе хотелось видеть ее сопли и слюни. До какой стадии отчаяния нужно дойти, чтобы унижаться перед любовницей мужа?
— Как ты узнала об его измене? — Ася решила перейти на «ты». Впрочем, Яна этого не заметила. Женщина кивнула, принимая вопрос, и, шмыгнув носом, ответила:
— Посмотрела в его телефон, а там ваши сообщения.
Ася разочарованно фыркнула, еле удержавшись от того, чтобы не закатить глаза. Вот же банальщина какая.
— Ясно. А зачем в телефон мужа полезла?
Яна шмыгнула носом.
— Ну как... Проверить...
— Что?
— Изменяет ли он мне.
— Ага, хорошо. А с чего вдруг появились такие мысли? — Ася почувствовала себя в роли психолога. Задавая наводящие вопросы, хотелось подтолкнуть женщину к одному очень важному выводу.
— Ну он... — Яна развела руками, — вел себя в последнее время странно. Задерживаться начал и врать... срываться по мелочам. Словно я с детьми ему надоели. У нас так никогда не было. И я решила, что возможно он мне изменяет. Возможно, кто-то решил его у меня забрать. Он забыл, как мы любили друг друга... А другая... вы... решили воспользоваться...
— Мы опять говорим об игрушке? А тебе не приходила в голову мысль, что его никто не забирал. Он сам ушел, — перебила ее Ася.
— Он любит нас с детьми. Он никогда бы сам не пошел на этот шаг. Как и множество других мужчин.
— Хочешь сказать, что я заставила его тебе изменить? Что все любовницы караулят чужих мужчин у ЗАГСА, а потом под дулом пистолета ведут в кровать? — рассмеялась Ася. Такого она еще не слышала. Нет, безусловно, людям тяжело разочаровываться в близком человеке. Все склонны придумывать оправдания, но это уже перебор. Они словно разговаривают на двух разных языках.
Яна не нашла, что ответить. Женщина, видимо, почувствовала себя уязвленной.
— Вы не будете с ним больше встречаться? — аккуратно спросила она.
Ася сделала еще пару глотков кофе и закурила сигарету.
— Не буду. Уже неинтересно. Из-за тебя пропадет вся интрига в отношениях, а я так не люблю.
Лицо Яны на секунду просияло.
— Спасибо, — весьма одушевленно ответила женщина и сжала в руках свою сумку, видимо собираясь уйти.
Теперь Асе стало ее действительно жаль.
— Знаешь что? — стряхивая пепел, спросила у Яны.
— Что?
— Вместо меня будет другая, а потом еще одна и еще... Неужели тебе нравится так жить?
— Как?
— Как в тумане, слепо стараясь ничего не замечать. Всегда было интересно, что у таких женщин в голове.
— Я не понимаю...
— Видела мою шубку? Кофемашину? Золотой браслет? — Ася вытянула руку, любуясь украшением.
Яна кивнула.
— Твой муж подарил. Знаешь почему?
Жена любовника отвела глаза, не собираясь ничего отвечать.
— А потому что иначе никак, — ответила Ася. — Не было бы этих отношений. А теперь посмотри на свою одежду, да вообще на себя в зеркало. Нравится? То-то. А знаешь почему так? Потому что ты себя не уважаешь. Удел такой. В ногах валяться и слепо верить, что любя
Искать причины и оправдывать негодяя, унижаясь перед очередной любовницей.
— Побрякушки не показатель любви, — Яна, кажется, начала злиться. — Я себя уважаю, хотя бы потому что не завожу романы на стороне. Я ценю свой выбор и буду бороться за свою семью до конца.
Ася допила свой кофе и устало посмотрела в окно.
— Порой выбор бывает паршивым. И отпуская мы приобретаем больше, чем теряем.
Яна ушла из квартиры Аси не оглядываясь. Она совершенно не понимала любовницу мужа, которой, кажется, вообще не было стыдно. Оставалось только удивляться и негодовать, что такие люди существуют и мыслят так, как им удобно.
Яна слепо верила в то, что нет плохих мужчин, есть коварные женщины. Женщины, которые разрушают семьи. И задача хорошей жены — остановить этот процесс и сделать все возможное, чтобы сохранить свой брак. Так учили Яну с самого детства. Так жила ее мать, ее бабушка и так будут жить ее дочери. И не было в мире такой силы, которая смогла бы ее переубедить в том, что вдалбливали с детства.
В тот день Яна спала спокойно, радуясь, что спасла свой брак и в принципе ощущала себя полностью счастливой. Вторая любовница в жизни ее мужа больше не проблема.
Асе в ту ночь не спалось. Весь день не выходила Яна из головы и ее слова про уважение к себе. Одновременно становилось смешно и грустно, когда Ася вспоминала диалог. А ведь в чем-то жена любовника была права, говоря про роман на стороне...
Возможно, Ася действительно себя не уважает, раз довольствуется тем, что встречается с женатыми мужчинами? Отношения, которые никогда не будут здоровыми, ведь изначально строятся на обмане, обречены на один печальный конец. Никогда ей не стать женой своего любовника и никогда не быть единственной женщиной.
Ася даже нашла сходство между собой и Яной. Если Яна обманывает саму себя в том, что ее семейные отношения вполне здоровые и ее любят искренне и честно, то Ася обманывала себя в другом. Всегда ей быть второй женщиной в жизни женатого мужчины. Не унижение ли это самой себя?
Настолько эта мысль въелась в голову, что Ася долго не могла успокоиться. Подумала о том, что нужно что-то менять. И даже постаралась представить то, как берется за голову, перестает жить за чужой счет, устраивается на работу, там влюбляется и выходит замуж, а затем рожает детишек. Живет обычной жизнью, а потом... Нет, Ася не верила, что потенциальный муж будет ей изменять. С ней такого не может случиться. Ведь не может? Бумеранг выдумали люди для собственного успокоения. Жизнь по-другому устроена. И все же... Некий страх присутствовал.
Ася остановилась в прихожей. Закрыла глаза. Еще раз постаралась представить тихую семейную жизнь. Любящего мужа, что спешит после работы домой, себя, готовящую семье ужин, и своих детей, играющих в разные игры. Никаких интриг, обманов, страстей. Только уют, тепло и домашние хлопоты.
Ася открыла глаза и посмотрела на норковую шубку. Провела ладонью по блестящему меху и улыбнулась сама себе. Нет, не нужно ей никакого тихого счастья. Хочется взглядов вслед, дорогих подарков и осознания, что лучше той... законной супруги, что ходит в дешевом сером пуховике. Впрочем, каждому свое.
Ася заснула лишь под утро, чувствуя себя, как и жена любовника, полностью счастливой.
Здесь нет хороших и плохих героев. Просто жизнь.
Автор рассказа: Adler
Она пришла рано утром. Это было неожиданно и одновременно странно. Ася поправила халат и впустила гостью.
— Мы с вами лично не знакомы, — жена любовника прошла в квартиру и замерла возле обувницы, — но нас объединяет общий мужчина.
Ася с интересом наблюдала за Яной, которая после своих слов вся сжалась и стала похожа на потерянного котенка, выброшенного на улицу.
— Я хотела бы вас попросить... Оставьте моего мужа в покое... У нас семья. Двое детей и квартира в ипотеку...
Ася покачала головой. Жена любовника не вызывала жалости, скорее раздражение. Если бы не любопытство, то она никогда бы не впустила эту женщину на порог.
Яна всхлипнула и продолжила:
— Он вам не нужен. Зачем разрушать чужую семью... Скажите... — у нее плохо получалось скрыть боль в голосе, и Ася уже начинала жалеть о том, что открыла ей дверь.
Яна была невысокой, слегка полноватой женщиной. В неброском сером пуховике и застиранной шапке, она напоминала замученную жизнью женщину. Обувь Яны тоже оставляла желать лучшего. Облупившиеся сапоги и бесформенная сумка, напоминающая больше мешок для картошки, не красили жену любовника. Эта женщина или себя не уважала, или же не придавала значения своему внешнему виду.
Ася перевела взгляд на свою норковую шубку, которую подарил ей любовник, и невольно поежилась. Такой жизни, как была у Яны, она боялась больше всего.
— Вот, — женщина достала из сумки телефон и, зайдя в галерею, показала фотографию своих дочерей. — Маше три года, а Юле шесть лет... В марте будет семь. В сентябре пойдет в школу, а Маша первый год в саду... Девочки часто болеют, приходится с ними много заниматься...
Асе почувствовала скуку. Слушать про детей Яны и Кирилла было неинтересно. Встречу с женой любовника Ася много раз прокручивала в голове. Было любопытно посмотреть на то, как она будет себя вести, что будет говорить или делать... Всякий раз фантазируя, Ася представляла, как в конечном счете Яна на нее накидывается, и дело заканчивается дракой. По крайней мере, это было вполне логично. Любая бы нормальная женщина не стала унижаться перед любовницей мужа, а как следует бы проучила негодяйку. Или вовсе выставила вещи подлеца за дверь.
— Не разрушайте наш брак. Я прошу, — чуть ли не плакала Яна, продолжая уговаривать любовницу.
— Нечего разрушать, — пожала плечами Ася.
— Оставьте моего мужа в покое, — промямлила женщина и тут же, извиняясь, добавила, — не отбирайте его у меня.
— Мы говорим про мужчину или про игрушку? — спросила Ася.
Яна, всхлипнув, удивлено посмотрела на женщину.
— Про моего мужа. Кирилла.
Ася усмехнулась.
— А мне показалось, что про игрушки идет речь... Знаете, как это бывает у детей, когда те не могут поделить какую-то вещь... Или ребята спорят и дерутся за интересную игрушку или плачут и умоляют им ее отдать. Вопрос в другом: нужна ли такая вещь, из-за которой столько проблем?
— Это неуместно... — глаза Яны округлились, — сравнивать живого человека с вещью...
— Вы правы, — Ася безразлично кивнула. — Неуместно. Я не выспалась. Человек не игрушка и сам решает, с кем ему быть.
— Зачем вам он? — Яна расстегнула пуховик, ее щеки были пунцовыми. — Что хорошего встречаться с женатым мужчиной?
Ася зевнула, разговор был скучен. А еще очень хотелось спать. Как-никак раннее утро, а если учесть, что раньше обеда она обычно не открывала глаза, то сегодняшнее пробуждение можно считать подвигом. На банальный вопрос отвечать не хотелось.
— Вы, как хотите, а я если сейчас не выпью кофе, то потеряю сознание.
Ася оставила гостью в прихожей и ушла на кухню, надеясь, что Яна уйдет. Взяв капсулу, женщина установила ее в кофемашину. Тоже подарок от Кирилла. Распахнув занавески и открыв окно, Ася вдохнула воздух полной грудью. Нет, все-таки иногда вставать по утрам приятно. За окном еще темно и холодно, а люди уже спешат по своим делам, торопятся на работу. Самое прекрасное в этом, что ей никуда не надо. Она может весь день лежать в своей постели и не беспокоиться о деньгах.
— Вы не ответили на вопрос, — Яна застыла в проходе на кухню, ее руки дрожали, — зачем вам женатый мужчина? Что хорошего от этих отношений?
— Есть одно будоражащее чувство, которое возникает только когда делаешь нечто запретное. Некий драйв от игры в отношения, если хотите.
— Что хорошего? — Яна вновь повторила вопрос, — вы разрушаете мою семью...
Ася вздохнула. Жена любовника ничего не понимала или не хотела понимать.
— Невозможно разрушить то, что уже разрушено.
Кофе был готов. Ася села за стол и с наслаждением сделала глоток. По горлу разлился горячий горький напиток, настроение разом улучшилось.
— Ошибаетесь, у нас дети, семья. Если бы не вы, то ничего бы не было. Он любит меня, просто запутался, все еще можно изменить. Мы всю жизнь вместе. У нас самая настоящая любовь.
Ася посмотрела на Яну, как на душевнобольную. Задумалась: не спросить ли у нее про психические отклонения? Но, посчитав это грубостью, решила оставить свой сарказм при себе. Того и гляди, эта мямля действительно вытащит справку. Своих детей же показала чужой тетке. Да ладно бы прохожей... А то ведь ей, Асе.
— Поймите, я не смогу жить без него, — Яна вновь собиралась заплакать.
Меньше всего Асе хотелось видеть ее сопли и слюни. До какой стадии отчаяния нужно дойти, чтобы унижаться перед любовницей мужа?
— Как ты узнала об его измене? — Ася решила перейти на «ты». Впрочем, Яна этого не заметила. Женщина кивнула, принимая вопрос, и, шмыгнув носом, ответила:
— Посмотрела в его телефон, а там ваши сообщения.
Ася разочарованно фыркнула, еле удержавшись от того, чтобы не закатить глаза. Вот же банальщина какая.
— Ясно. А зачем в телефон мужа полезла?
Яна шмыгнула носом.
— Ну как... Проверить...
— Что?
— Изменяет ли он мне.
— Ага, хорошо. А с чего вдруг появились такие мысли? — Ася почувствовала себя в роли психолога. Задавая наводящие вопросы, хотелось подтолкнуть женщину к одному очень важному выводу.
— Ну он... — Яна развела руками, — вел себя в последнее время странно. Задерживаться начал и врать... срываться по мелочам. Словно я с детьми ему надоели. У нас так никогда не было. И я решила, что возможно он мне изменяет. Возможно, кто-то решил его у меня забрать. Он забыл, как мы любили друг друга... А другая... вы... решили воспользоваться...
— Мы опять говорим об игрушке? А тебе не приходила в голову мысль, что его никто не забирал. Он сам ушел, — перебила ее Ася.
— Он любит нас с детьми. Он никогда бы сам не пошел на этот шаг. Как и множество других мужчин.
— Хочешь сказать, что я заставила его тебе изменить? Что все любовницы караулят чужих мужчин у ЗАГСА, а потом под дулом пистолета ведут в кровать? — рассмеялась Ася. Такого она еще не слышала. Нет, безусловно, людям тяжело разочаровываться в близком человеке. Все склонны придумывать оправдания, но это уже перебор. Они словно разговаривают на двух разных языках.
Яна не нашла, что ответить. Женщина, видимо, почувствовала себя уязвленной.
— Вы не будете с ним больше встречаться? — аккуратно спросила она.
Ася сделала еще пару глотков кофе и закурила сигарету.
— Не буду. Уже неинтересно. Из-за тебя пропадет вся интрига в отношениях, а я так не люблю.
Лицо Яны на секунду просияло.
— Спасибо, — весьма одушевленно ответила женщина и сжала в руках свою сумку, видимо собираясь уйти.
Теперь Асе стало ее действительно жаль.
— Знаешь что? — стряхивая пепел, спросила у Яны.
— Что?
— Вместо меня будет другая, а потом еще одна и еще... Неужели тебе нравится так жить?
— Как?
— Как в тумане, слепо стараясь ничего не замечать. Всегда было интересно, что у таких женщин в голове.
— Я не понимаю...
— Видела мою шубку? Кофемашину? Золотой браслет? — Ася вытянула руку, любуясь украшением.
Яна кивнула.
— Твой муж подарил. Знаешь почему?
Жена любовника отвела глаза, не собираясь ничего отвечать.
— А потому что иначе никак, — ответила Ася. — Не было бы этих отношений. А теперь посмотри на свою одежду, да вообще на себя в зеркало. Нравится? То-то. А знаешь почему так? Потому что ты себя не уважаешь. Удел такой. В ногах валяться и слепо верить, что любя
Искать причины и оправдывать негодяя, унижаясь перед очередной любовницей.
— Побрякушки не показатель любви, — Яна, кажется, начала злиться. — Я себя уважаю, хотя бы потому что не завожу романы на стороне. Я ценю свой выбор и буду бороться за свою семью до конца.
Ася допила свой кофе и устало посмотрела в окно.
— Порой выбор бывает паршивым. И отпуская мы приобретаем больше, чем теряем.
Яна ушла из квартиры Аси не оглядываясь. Она совершенно не понимала любовницу мужа, которой, кажется, вообще не было стыдно. Оставалось только удивляться и негодовать, что такие люди существуют и мыслят так, как им удобно.
Яна слепо верила в то, что нет плохих мужчин, есть коварные женщины. Женщины, которые разрушают семьи. И задача хорошей жены — остановить этот процесс и сделать все возможное, чтобы сохранить свой брак. Так учили Яну с самого детства. Так жила ее мать, ее бабушка и так будут жить ее дочери. И не было в мире такой силы, которая смогла бы ее переубедить в том, что вдалбливали с детства.
В тот день Яна спала спокойно, радуясь, что спасла свой брак и в принципе ощущала себя полностью счастливой. Вторая любовница в жизни ее мужа больше не проблема.
Асе в ту ночь не спалось. Весь день не выходила Яна из головы и ее слова про уважение к себе. Одновременно становилось смешно и грустно, когда Ася вспоминала диалог. А ведь в чем-то жена любовника была права, говоря про роман на стороне...
Возможно, Ася действительно себя не уважает, раз довольствуется тем, что встречается с женатыми мужчинами? Отношения, которые никогда не будут здоровыми, ведь изначально строятся на обмане, обречены на один печальный конец. Никогда ей не стать женой своего любовника и никогда не быть единственной женщиной.
Ася даже нашла сходство между собой и Яной. Если Яна обманывает саму себя в том, что ее семейные отношения вполне здоровые и ее любят искренне и честно, то Ася обманывала себя в другом. Всегда ей быть второй женщиной в жизни женатого мужчины. Не унижение ли это самой себя?
Настолько эта мысль въелась в голову, что Ася долго не могла успокоиться. Подумала о том, что нужно что-то менять. И даже постаралась представить то, как берется за голову, перестает жить за чужой счет, устраивается на работу, там влюбляется и выходит замуж, а затем рожает детишек. Живет обычной жизнью, а потом... Нет, Ася не верила, что потенциальный муж будет ей изменять. С ней такого не может случиться. Ведь не может? Бумеранг выдумали люди для собственного успокоения. Жизнь по-другому устроена. И все же... Некий страх присутствовал.
Ася остановилась в прихожей. Закрыла глаза. Еще раз постаралась представить тихую семейную жизнь. Любящего мужа, что спешит после работы домой, себя, готовящую семье ужин, и своих детей, играющих в разные игры. Никаких интриг, обманов, страстей. Только уют, тепло и домашние хлопоты.
Ася открыла глаза и посмотрела на норковую шубку. Провела ладонью по блестящему меху и улыбнулась сама себе. Нет, не нужно ей никакого тихого счастья. Хочется взглядов вслед, дорогих подарков и осознания, что лучше той... законной супруги, что ходит в дешевом сером пуховике. Впрочем, каждому свое.
Ася заснула лишь под утро, чувствуя себя, как и жена любовника, полностью счастливой.
Здесь нет хороших и плохих героев. Просто жизнь.
Автор рассказа: Adler

Стареют не только от прожитых лет
Стареют не только от прожитых лет —
От горьких ошибок, безжалостных бед.
Как сердце сжимается, сердце болит
От мелких уколов, глубоких обид!
Что сердце! — порою металл устает,
И рушится мост — за пролетом пролет…
Пусть часто себе я давала зарок
Быть выше волнений, сильнее тревог.
Сто раз я давала бесстрастья обет,
Сто раз отвечало мне сердце: «О нет!
Я так не умею, я так не хочу,
Я честной монетой за все заплачу…»
Когда слишком рано уходят во тьму,
Мы в скорби и гневе твердим «почему?»
А все очень просто — металл устает,
И рушится мост — за пролетом пролет
ЮЛИЯ ДРУНИНА

Безжалостная правда жизни.
Пока я снимала шубу, он похотливо ощупал меня взглядом и подобострастно прошептал: «Проходите, проходите...»
– Гордик, твоя девушка уже пришла? – раздался с кухни дребезжащий старческий голос.
– Пришла! – громко крикнул он в кухню, а мне тихо, словно оправдываясь, торопливо пояснил. – У меня мама дома...
– Мама? – я слегка озадачилась: про маму мы не договаривались.
Гордей превратно понял мою реакцию и поспешил интимно добавить:
– Она скоро уйдет. По делам. Надолго.
Мы прошли в старомодную, плохо прибранную гостиную. Убирается тут явно старенькая мама. Гордей, наверное, только пылесосит. По воскресеньям. У Гордея есть московская прописка. Рост метр восемьдесят. И шрам над правым глазом. Шрамы украшают мужчину, поэтому шрам запишем в плюс. (Хотя это не брутальный шрам, полученный в бою или в драке. Наоборот, Гордей, поскользнувшись в гололед, рассек себе бровь о ступеньку подъезда. Ни грамма подвига – сплошная нелепость.)
Итак, что мы имеем? Высокий москвич Гордей со шрамом. Ну, вполне достаточно, чтобы женщины кокетливыми мотыльками вились вокруг его фитиля. Но они не вьются. Вот не вьются – и всё. А Гордику уже 43. Для женщины это вообще возраст – аларм-аларм! – закат возможности деторождения. В этом возрасте женщины особенно отчаянно рожают «для себя». Гордик тоже хочет «родить». Ну, в смысле, чтобы кто-то родил «для него». Ну и для его мамы, которая «видимо, так и помрет, не дождавшись внуков».
Я представилась журналисткой. У меня редакционное задание. Пишу материал о Москве как городе одиноких людей, о завидных женихах и невестах столицы. Рандомным способом вышла на Гордея: «Дадите интервью? Только не обычное такое. Жесткое. Откровенное. Дадите?» – «Очень интересно. Дам, конечно».
– Здравствуйте, уважаемая барышня! – в комнату неторопливо входит пожилая, но молодящаяся женщина, окутывает меня цепким взглядом. – Меня зовут Зинаида Макаровна. А вас как величать?
– Ольга.
– А по батюшке?
– А не надо по батюшке, – улыбаюсь я. – Просто Ольга.
– Ольга, я накрыла чай. Напекла плюшек с корицей. Вы кушайте, кушайте...
Мы садимся за стол. Зинаида Макаровна разливает чай по чашкам. Беседуем о разном. О капризном декабрьском марте, о дырявом здравоохранении, о том, как Зинаида Макаровна 32 года отработала на одном заводе, об удачной корице в плюшках, о работе Гордея, о кризисе производства, о том, что я долго искала место для парковки.
Зинаида Макаровна – хорошая женщина. Но пожилая. Она пережила тяжелые голодные времена и не смогла их забыть. Поэтому она постоянно говорит одну фразу «Вы кушайте, кушайте». Это, в принципе, обычная фраза. Но когда ее повторяют по сотне раз в час, она становится самой ужасной фразой в мире. МЫ КУШАЕМ, КУШАЕМ!!!
Я пришла к Гордею взять интервью. Как к холостяку, потенциальному чьему-то жениху. Гордей не чует подвоха. Он – жених. Да. Завидный жених. А что не так?! Общаемся. Втроем. Мне с первой минуты очевидно со стороны, почему Гордей одинок. Нет, дело не в том, что он латентный сладострастник и не в давно нестиранных усах. Просто он никакой. НИКАКАШЕЧКА. Он человек с частицей «не». Неинтересный, невеселый, неперспективный. Высокий – да. Но все остальное – не.
Женщины сегодня избалованы соблазнами. Они знают, как может быть, и не хотят хоть как-нибудь. Они смотрят «Секс в большом городе» и думают: «Вон как бывает, оказывается». Красивые свидания, полуночные бары, туфли от «Маноло», звездное небо Манхеттена с черепичной крыши, струнный квартет за углом, лукошко клубники посреди зимы, цветы с курьером, гардеробная комната с откровенными зеркалами, ловкий поцелуй главного героя... Романтика.
Гордей уверен, что всё это наносное, социальное, условное, никому ненужное. Его женщина оценит его глубокий внутренний мир. Глубину, кстати, Гордей определяет сам. На глазок.
Мы с Гордеем переходим на «ты».
– Вы кушайте, кушайте. Надо нам женить Гордика, – говорит Зинаида Макаровна, причитает. Берет меня в сообщники в деле трудоустройства сына в семью. Диалог происходит при Гордее. Он никуда не вышел, вот, сидит рядом на табуретке и молчит, будто разговор не о нем. Неинициативный.
– Да, может, сам как-нибудь справится, Зинаида Макарна, – хмыкаю я.
– Не справится, – вздыхает мама. – За 43 года не справился...
– Значит, не хочет.
– Хочет, хочет!!! – испуганно адвокатирует сына мама.
– Пока очевидно, что он хочет сидеть на табуретке, сложа руки, и плюшками баловаться.
– Гордик, ну скажи! – приказывает мама.
– Все женщины меркантильные, – выносит приговор Гордик.
– Да? – удивляюсь я.
– Да. Московская прописка всем нужна...
– Это да, – легко соглашаюсь я. – А что еще у тебя есть, Гордей?
– В смысле?
– В прямом. Брак – это бартер. Мы вот с мужем вместе 14 лет. Я ему – детей, ноги, борщ. Он мне – юмор, легкость, деньги. Все честно. Не понимаю, почему ты с осуждением говоришь о женщинах, как об охотницах на твою прописку, если, кроме нее, у тебя ничего нет?
– Как ничего? – обиделся Гордей.
– Как ничего? – обиделась Зинаида Макаровна.
– Ну, вот я и спрашиваю: что? Что есть?
– Ну, я веселый...
– Ну, он веселый... – вторит Зинаида Макаровна.
– Гордей, расскажи анекдот, – прошу я.
– Какой?
– Любой.
– Про что?
– Про что хочешь. Любой анекдот.
– Я так не могу.
– Гордей, ты веселый, – напоминаю я.
– Встречаются русский, поляк и немец. На острове. Ну, попали туда. После кораблекрушения.
– Тааааак...
– Ну... Вот… Короче... Слушай, я так не могу!!
– Вот, – резюмирую я. – Ничего ты и не веселый, Гордей. Ты не удосужился выучить хоть какой-нибудь завалящий анекдот, чтобы рассмешить женщину.
– А мне не нужен камеди-клаб, мне семья нужна.
– Вы кушайте, кушайте, – растерялась Зинаида Макаровна: она понимает, что интервью получается какое-то странное, не таким она его себе представляла, но как вырулить из этой ситуации и спасти сына, пока не понимает.
– А еще ты какой, Гордей? Ну, веселый, это мы поняли. А еще? – спрашиваю я.
– Он хозяйственный. Он плов умеет, – вспоминает Зинаида Макаровна.
– Гордей, у тебя есть казан? – я смотрю на Гордея в упор.
– Казан? – переспрашивает Гордей.
– Какие специи нужны в плов, Гордей?
– У меня специальная приправа «для пловап. Там все. Я не вникал по отдельности.
– Зинаида Макаровна, не обижайтесь, но вот моему сыну шесть лет. Он тоже умеет плов. Ну, то есть порезать овощи и прочие ингредиенты в мультиварку, засыпать рисом, посолить и приправу добавить он сможет. И режим установить, какой я скажу. Это, конечно, будет не плов. А слипшаяся рисовая каша с со специями, но...
– Ольга! – Гордей произносит моё имя с возмущением.
– Гордей, я сейчас не издеваюсь. Я просто помогаю тебе посмотреть на себя со стороны и оценить себя объективно. Пока ты смотришь на себя восхищенными мамиными глазами. И не понимаешь, почему другие женщины не делают также. Я вот и поясняю тебе почему. Ты умеешь зарабатывать?
– Я работаю с института!!!
– Верю. Но я не спросила, как долго ты работаешь. Я спросила: ты зарабатывать умеешь?
– Я же не бесплатно работаю!
– Хорошо, – вздыхаю я. – Задам вопрос иначе. Где ты отдыхаешь?
– В сентябре ездил в Крым. Очень хорошо, правда поезд ужасный, зато там хорошо, в частном секторе, рядом с морем жил.
– А питался где?
– Там столовая рядом, чтобы первое было, мне для желудка, и пирожки покупал у женщины там, по пути. Не дорого, по 20 рублей. Домашние. С капустой.
– Ясно.
– Что ясно?
– Ты не умеешь зарабатывать.
– Вы кушайте, кушайте, – суетится Зинаида Макаровна. Она явно сбита с толку даже больше, чем Гордей.
– Ты, Гордей, усатый. – говорю я. – Это факт. И прописан в трехкомнатной квартире на улице Трофимова. Это тоже факт. У тебя, вероятно, есть сестра?
– Есть. Откуда знаешь?
– Ну, квартиру получили родители. Мама. 32 года на заводе. Трехкомнатную, вероятно, потому что были двое разнополых детей. Не сложный секрет. Очень распространенный.
– Это к чему? – Гордей сливается с бежевой стеной.
– К тому, что московская прописка не твоя заслуга. Так получилось. Это была твоя фора при старте в жизнь. Но ты и ее не использовал. Думаю, даже за коммунальные платежи платит мама. Со своей пенсии. Угадала?
При этих словах Зинаида Макаровна встает и уходит на кухню, бормоча: «Кушайте, кушайте…» – а я безжалостно продолжаю:
– Тебе остается заработать только себе на еду. Ты и не напрягаешься. Зарабатываешь свои 20 рублей на пирожок с капустой. За что женщина должна тебя любить, Гордей?
– А я ее за что?
– Ну, началось. Как маленький: «А она мне что?» Вот из-за такой стратегии, Гордей, ты и едешь с ярмарки ни с чем. Занудный. Обиженный. Пустой. Бюджетный. Списанный трамвай. И уже в депо, Гордей, в депо. Не страшно? Вот так, без результатов?
– Почему без результатов? – горячится Гордей. – У меня вон сколько грамот!!!
Он бросается к заранее приготовленной папке. Он же готовился к интервью! Выпятил все свои заслуги, оформленные на типографском картоне в формате А4. Благодарность за активность, проявленную… Грамота за участие...
– Гордей, – вздыхаю я тоном уставшей учительницы в конце рабочего дня. – Нематериальное стимулирование – это прекрасно. Оно отлично работает на мотивацию в тандеме с материальным, иногда подменяя его. Грамоты – это не показатель твоей успешности. Это показатель успешности работы отдела кадров по удержанию персонала на рабочих местах за копейки. А грамоты, будь они трижды приятные, не рожают детей и не варят борщи...
– Не понял…
– Гордей, я не журналистка. Меня прислал сюда твой отец. Он был у меня на лекции по личной эффективности. Я веду лекции. Помогаю людям быть... эффективными. Твой отец очень переживает за тебя. И хочет тебе помочь. Поэтому...
– Мааааааааааааам, – испуганно кричит Гордей в сторону кухни, не спуская с меня глаз. – Мааааааааааам…
Зинаида Макарна входит в комнату и, обиженно полоснув по мне взглядом, говорит:
– Я сейчас уйду, мне в сберкассу надо...
– Мам, она от отца. Лазутчица.
Зинаида Макаровна ошарашено переводит на меня взгляд.
– Вы от Павла?
– От Павла Ивановича.
– Она психолог, мам. Пришла меня лечить.
– Я не психолог, Гордей Павлович. Я не говорила так. В данном случае я… диагност. Ваш отец заплатил мне. Чтобы я пришла и… была собой. Я потрошитель иллюзий. Но иногда это очень полезно. Он переживает за вас.
Гордей встал с табуретки, и мне, сидящей, его метр восемьдесят показался всеми двумя.
– Мой отец в о р! – почти по слогам произнес Гордей. – Он чиновник. Берет взятки. Ворует у государства!
– Жалко, что ты так не умеешь, да? – я откинулась на стуле.
– Что не умею? Воровать? Да, я так никогда не сделаю!
– Гордей, верю. Чтобы брать взятки, надо быть рисковым, гибким и азартным. Нужно уметь быть в команде. Нужно договориться со всеми вокруг о молчании, включая собственную совесть.
– Вот-вот, совесть! – Гордей поднимает вверх указательный палец.
– Ты работаешь в компании по производству канцтоваров, да? – спрашиваю я, резко встаю и подхожу к письменному столу. На нем лежат три стопки бумаги в упаковках, россыпь ручек, маркеры, новенький степлер. – Гордей, ты купил этот степлер?
– Купил, – у пунцового Гордея раздуваются брови.
– Ты врешь. Это очевидно. Ты его украл. Вынес с работы. Легко договорился со своей совестью. «Раз вы мне платите грамотками, я вам – «честностью», – подумал ты. Ты вор, Гордей. Как и твой отец. Только он ворует на государственном уровне, а ты на уровне скрепок.
– Ты меня в чем-то обвиняешь?
– Боже упаси, Гордей! Я не из прокуратуры. Ловить преступников не моя специализация. Я пришла разоблачить тебя. Но для тебя же самого. Для твоей же пользы.
– Уходи.
– Отец хотел выдернуть тебя из этой вязкой маминой заботы. И уходя от неё, от мамы, позвал тебя с собой. Сколько тебе было? 25? Когда ты укрылся с мамой одной обидой на отца и свою слабость замаскировал совестью. Конечно, так проще. И сидишь, ждешь, что кто-то оценит. А ценителей всё нет. Вон мама только. Но мама не считается. У нее работа такая – любить тебя безусловно. И в компании, Гордей, в которой ты работаешь, женщины-коллеги видят тебя насквозь. Зачем им сорокалетний зануда со скрепками? Ты даже в любовники не годишься. Любовник, он же не только секс, он вдохновение и подарки. А ты что? Степлер и «встречаются немец, поляк и русский…»?
Спустя 10 минут за мной обиженно закрывается дверь. Слишком быстро закрывается, чтобы это можно было назвать «сама ушла». Меня выгнали.
Я набираю номер Павла Ивановича.
– Ну что? – спрашивает он вместо приветствия.
– Ну всё.
– Всё?
– Всё, как я говорила. Оставьте мальчика в покое.
– Мальчику 43.
– Он инфантилен, как Карлсон, который живет на крыше. В моем шестилетнем сыне ответственности больше. Но он счастлив.
– В смысле, «счастлив»? С мамой в 43? Без семьи и без детей? Кладовщик? Или кто он там... Моя дочь сегодня провела IPO для своей компании за границей… Да что это такое! Как будто это дети от разных матерей, не в одной семье росли!!
– Пал Иваныч, нельзя осчастливить человека насильно. Нельзя вылечить от болезни, которую он не признает. Ему хорошо. С мамой и пирожками с капустой. Он слишком слаб, чтобы иметь смелость оценить себя со стороны. Ему хватает маминых оценок. В его проблемах виноват начальник, который не платит, бабы, которые не любят, правительство, которое не заботится, ржд, которое задрало цены, газпром, который сбывает не его мечты, отец, который «бросил» его, малыша, в 25 лет и ушел от мамы. Это самая легкая жизненная позиция. Он в ней застыл как в янтаре. И никуда. А что? Он и страдалец, и жертва, и благородный, и честный, и защитник, и человек слова. Прям герой. Нашего времени. Даже если вы насильно выдернете его, наймете психологов и тренеров, причините свое счастье, все зря.
– Потому что 43?
– Да нет. Возраст не при чем. Меняться можно и в 93. Но первый шаг – признать проблему. А у него их нет.
– И что делать?
– Говорю же: оставить его в покое.
– Я не могу. Он мой сын. Он катится в пропасть. Я должен ему помочь.
– Пал Иваныч, а вот это ваша проблема. Наймите коуча и отработайте это неуемное желание нянчить сорокалетнего дядечку, свою латентную вину за «упущенного» ребенка отработайте. Это ваша очевидная проблема, не Гордея.
– Ясно. Поработаешь со мной?!
– Нет, я не психолог. Я диагност. Ну... Терапевт. Могу грипп вылечить. Насморк. Кашель. Могу прочитать гемоглобин в анализах. А если что серьезное – это к специалисту. Могу дать контакт...
Иду домой. Сейчас отложу все дела и напишу про это пост, пока горячее, свежее, не прожитое. Изменю имена только. Вот она, объективная реальность, без прикрас. Безжалостная правда жизни. А вечером я приготовлю плов. У меня есть зира, шафран, куркума, барбарис...
***
© Ольга Савельева

Судьба!
Судьба, прошу, не пожалей добра,
Терпима будь, а значит, будь добра,
Храни ее, и под своей рукою
Дай счастье ей, а значит, дай покоя
Той женщине, которую люблю.
Дай знать ей, где друзья, а где враги,
И от морщин ее убереги.
Не дай пресытиться любимым делом,
Не дай отяжелеть душой и телом
Той женщине, которую люблю.
Обереги от порчи, от изъяна
Рук красоту ее и легкость стана,
Обереги ее от всякой боли,
От старости храни как можно доле
Ту женщину, которую люблю.
Из всех щедрот, из всех невзгод земли
Добро приблизь, все злое отдали.
Дай силы и возможность без предела
Жить по добру, благое делать дело
Той женщине, которую люблю.
Пусть будет наш остаток - путь недальний,
Не столько долгий, сколько беспечальный,
Ты сбереги тепло огня и крова,
Любовь мою до часа рокового
К той женщине, которую люблю.
Не приведи, судьба, на склоне дней
Ей пережить родных своих детей.
И если бед не избежать на свете,
Пошли их мне, не ей самой, не детям
Той женщины, которую люблю.
Кайсын Кулиев
(перевод - Наум Гребнев) Показать меньше

Мама не любит папу.
Папа не любит маму.
Я подрасту, и тоже
любить никого не стану.
Ночью опять ругались.
Думали, я не слышу.
Ветки в окно стучались,
дождик стучал по крыше,
мне было очень страшно.
Я потихоньку плакал.
Не помогала даже
плюшевая собака.
Как-то уснул. Приснилось,
что у нас всё нормально.
Мама опять влюбилась
в папу, а папа в маму.
Мы все втроём гуляли.
Стихли и дождь, и ветер.
Мамочка обнимала
папу, смеялись дети
и щебетали птицы.
Лето, июль в разгаре.
Это мне только снится.
Утро в осенней хмари,
мама звенит посудой,
кажется, скоро завтрак.
Снова не вышло чуда.
Может быть, выйдет завтра?
Папа придёт с работы,
вкусно пахнёт морозом.
Он принесёт мне тортик,
маме подарит розы.
Мама наденет платье,
ногти накрасит лаком,
сядем за стол, захватим
плюшевую собаку,
будем есть торт, петь песни,
будет совсем не страшно.
Нужно петь песни вместе,
это предельно важно!
Нужно смеяться громче
и обниматься чаще.
Чтоб сыновьям и дочкам
не было ночью страшно.
Чтобы под одеялом,
крепко прижав собаку,
дети бы понимали,
что им не нужно плакать.
Чтоб не услышать фразу
детскими голосами:
«Я подрасту, и тоже
любить никого не стану».
***
Жили-были, варили кашу, закрывали на зиму банки. Как и все, становились старше. На балконе хранили санки, под кроватью коробки с пылью и звездой с новогодней ёлки. В общем, в принципе — не тужили. С расстановочкой жили, с толком.
Берегли на особый случай платье бархатное с разрезом, два флакона духов от гуччи, фетра красного полотреза, шесть красивых хрустальных рюмок и бутылку китайской водки. А в одной из спортивных сумок надувную хранили лодку.
Время шло, выцветало платье, потихоньку желтели рюмки, и в коробочке под кроватью угасала звезда от скуки. Фетр моль потихоньку ела, лодка сохла и рассыпалась. И змея, заскучав без дела, в водке медленно растворялась. Санки ржавились и рыжели. Испарялся закрытый гуччи. Жили, были, и постарели, и всё ждали особый случай.
Он пришёл, как всегда, внезапно. Мыла окна, и поскользнулась. В тот же день, он упал с инфарктом. В этот дом они не вернулись.
Две хрустальные рюмки с водкой, сверху хлеб, по квартире ветер. Полным ходом идёт уборка, убираются в доме дети.
На помойку уходят санки, сумка с лодкой, дырявый фетр. Платьем, вывернув наизнанку, протирают за метром метр подкроватные толщи пыли. В куче с хламом — духи от гуччи.
Вот для этого жили-были.
Вот такой вот «особый случай».
***
Ты даже не знаешь, как это бывает:
Когда из под ног вдруг земля уплывает,
И машет платочком, стремительно тая.
Ты даже не знаешь. Я даже не знаю.
Я даже не знаю, как пусто порою,
Когда навсегда, и стоишь на перроне.
И не человека - ты жизнь провожаешь.
Я даже не знаю. Ты даже не знаешь.
Не знаешь, как ветер гуляет по дому,
Когда стало резко все вдруг незнакомым,
Когда целый мир - разодет, напомажен.
Ты даже не знаешь. Не знаю я даже.
В висках как пульсирует сердце чужое,
И медно, как-будто напился "Боржоми",
И мир весь на паузу: "здравствуй! Скучаю!"
Ты даже не знаешь. Я даже не знаю.
Зато мне знакомо "укройся теплее";
"Давай! Все получится! Я в тебя верю!"
"Купи в магазине сосисок и хлеба".
А лучшего и не придумалось мне бы.
Мальвина Матрасова
———

Что ждет одинокую женщину в старости": пронзительные цитаты Пауло Коэльо
«В каком положении женщина перед мужчиной, которая боится одиночества? В просящем. У нее одно желание: чтобы с ее одиночеством расправились и вернули краски жизни. Смотрит ли она на потенциального партнера глазами мудрыми и понимающими, тот ли это человеком рядом с ними? Нет, ее взгляд затуманен ее болью. Это путь ошибок. Мы выбираем себе не тех друзей, неподходящий партнеров и даже слишком сильно давить на детей, чтобы те проявляли к нам больше тепла и уделяли больше времени, тем самым отдаляя их: человек, которому и так нехорошо, роет под собой яму: "Ибо кто имеет, тому дано будет и приумножится, а кто не имеет, у того отнимется и то, что имеет". Таков закон судьбы, описанный еще в древнем писании».
«Что же ждет женщину, которой хорошо наедине с собой, которая искала путь к познанию себя, открывала себя как старого друга и наконец осознала, как найти в себе счастье? Ее взгляд будет чист: он не подтолкнет к неподходящему партнеру и на заставит водить дружбу с неприятными друзьями, боясь потерять их расположение, она не будет держать детей поближе к себе и даст им ту свободу, которой они хотели, что однажды заставит их полюбить ее еще больше. Человек обретает невероятную силу, когда становится счастлив с самим собой, когда познает того прекрасного человека, которым он всегда был и лишь в таком случае он не попадает в ловушку зависимости: он не ищет спасения в других, раз за разом обжигаясь - он ищет достойного себе и не боится одиночества - ни сейчас, ни в старости - он начинает жить, не бояться»

Просто будь моим другом, ладно?





Просто будь моим другом, ладно?
Будем вместе играть в снежки,
есть мороженое шоколадное,
хочешь, я понесу твои книжки?
И пусть стыдно дружить с девчонкой,
и мальчишки задразнят меня,
только знаешь, пошли они к черту.
Мы с тобой - навеки друзья.

Просто будь моим другом, ладно?
Будем вместе писать курсач,
пить вино, простужая гланды,
защищаться от неудач.
Я дал в глаз твоему кавалеру? -
ну, так что же - он заслужил.
Я не выдержал, сдали нервы.
Мир? И дружба на всю жизнь.

Просто будь моим другом, ладно?
Семь часов, и с портфелем в руке,
я из офиса, прямо в парадном,
непривычном своем пиджаке.
''Значит, скоро выходишь замуж?
Нет, я рад, он отличный тип.
Извини, но сложилось так уж -
я никак не смогу прийти.''

Просто будь моим другом, ладно?
У тебя подрастает сын.
У меня - две дочурки славных,
Верно сказано - дети - цветы.
Пусть теперь встречаемся редко,
/быт, работа, семья, дела/,
я как прежде - твоя жилетка,
щит и меч. Дружба навсегда.

Просто будь моим другом, ладно?
Наши внуки пошли в один класс.
Любят мороженое шоколадное,
до смешного похожи на нас.
Мой - драчливый, твоя - принцесса,
(он таскает ее портфель).
И повсюду бегают вместе,
двое маленьких, глупых детей.

Все у нас хорошо и складно,
нет печали, измен и лжи.
Просто будь моим другом, ладно?
Та, которую я любил всю жизнь.


Джио Россо

Живут два одиночества

Живут два одиночества,

В одной постели спят.
Любви уже не хочется,
О ней не говорят.
Давно угасла страсть,
Привычно всё в быту.
А ведь ещё не старость,
Но и не спится поутру.

Уже и дети повзрослели,
И годы лучшие прошли.
Так в одиночестве старели
Она и он в кругу семьи.
Ведь не о том они мечтали,
И жизнь прошла совсем не так.
Но чувства где-то растеряли,
Да разлучил судьбы зигзаг.

Одна дорожка разошлась,
На две тропинки одиноких.
Любовь исчезла,с нею страсть,
Осталась память дней далеких.
Осталась ниточка одна,
Что держит вместе эти души.
Детей взрослеющих судьба
И боль терзающая пуще.

Чего-то в жизни не успели,
О чём мечтали-не сбылось.
Чего-то большего хотели,
Но видно,что-то не срослось.
Замкнулся каждый сам в себе,
Заветное своё скрывая.
И жизнь пошла по колее,
Лишь безысходность умножая.

Лишь на взаимоуважении
Очаг теплится,еле тлея.
Скрывая боль и раздражение,
О главном вымолвить робеют.
Со стороны - дружна семья,
И будто бы у них всё гладко.
Заботлив он,нежна она!
Да только счастье это шатко.

Живут два одиночества,
В одной постели спят.
Любви уже не хочется,
О ней не говорят... АЛЕКСАНДР КОРОЛЕВ

Сегодня я случайно услышала разговор двух женщин лет 55–60. Одна из них рассказывала про свою жизнь. Она вдова.
"Когда мы жили с мужем, мы постоянно ссорились из-за всякой ерунды. Тогда это казалось важным, а сейчас понимаешь — мелочи, которые ничего не стоили. Мы даже специально купили большую кровать, чтобы спать подальше друг от друга. Каждый ложился на свой край, отворачивались, молчали. Мы почти не говорили друг другу, что любим, я его не обнимала.
Я по дому старалась ходить тихо, чтобы лишний раз не было повода для разговоров и конфликтов. Купила ночник, чтобы вечером не включать яркий свет и не мешать ему. Всё время как будто жила осторожно, чтобы не спровоцировать очередную ссору.
Однажды я поехала в санаторий без мужа. Мы созванивались два раза в день — утром и вечером. Но в один вечер звонка не было. Потом выяснилось: ему стало плохо, он потерял сознание, его увезли в больницу. Тромб из ноги попал в сердце, и муж умер.
Сегодня я случайно услышала разговор двух женщин лет 55–60. Одна из них рассказывала про свою жизнь. Она вдова.
И вот теперь, говорит она, я понимаю, что мы жили неправильно. Что вечером не нужно было отворачиваться, а нужно было обнять, поцеловать. Чаще говорить, что любишь. Не ругаться из-за мелочей, а вместе искать выход, разговаривать, быть на одной стороне. Но сейчас уже поздно."
Она сказала, что они выросли в тяжёлое время и многого не умели — не знали, как по-настоящему показывать любовь и тепло. Но и сейчас, по её словам, многие живут так же: готовы разъехаться по разным углам, постоянно ссорятся, а страдают от этого ещё и дети.
И я поймала себя на мысли, что она права. Будто в наше время людям часто не хватает простоты, доброты, внимания друг к другу. Все куда-то бегут, думают о деньгах, выгоде, делах, а жизнь проходит. А ведь сказать близкому, что он дорог, обнять, позвонить — это занимает пару минут, но для человека это может значить очень много. Он почувствует, что не один.
Любите друг друга, дарите тепло и почаще говорите близким, как они вам дороги. Потому что в какой-то момент их может просто не стать.

5 лет я считал жену наивной дурочкой. Одной ночи в больнице хватило, чтобы понять, как я ошибался Денис всегда знал, что он умнее своей жены. Не то чтобы он считал себя гением, но Лена… Лена была другой. Она могла искренне восхищаться закатом, как ребёнок, могла отдать последнюю тысячу просящему на улице, а потом забыть, куда положила ключи от квартиры.Когда они познакомились пять лет назад, Дениса это умиляло. Она работала продавщицей в цветочном ларьке и перепутала его заказ, отдав вместо мужского букета гербер нежные пионы. Он рассмеялся, разговорился, а через месяц они уже жили вместе.
— Ты как солнечный зайчик, — говорил он тогда, целуя её в нос, — тёплая, добрая, немного не от мира сего.
Но годы идут, и такая наивность начинает раздражать, когда ты приходишь с работы злой, хочешь тишины, а жена ставит дурацкую музыку и танцует с веником посреди прихожей.
— Лен, ну сколько можно? — Денис бросил ключи в тумбочку. — Я целый день пахал как проклятый, у меня клиент сорвал сделку, а у тебя тут цирк.
Лена замерла с веником в руках. Улыбка сползла с лица, сменившись виноватым выражением.
— Прости, День. Я просто хотела тебя развеселить. Я пирог испекла.
— Вишнёвый?
— Ну… он немного подгорел. Я зачиталась и забыла про духовку. Но серединка вкусная!
Денис закатил глаза. Молча прошёл на кухню, налил себе чай и уткнулся в телефон. Лена села напротив, как провинившаяся кошка, и молчала.
Таких вечеров становилось всё больше. Денис ловил себя на мысли, что ему стыдно за неё перед друзьями. Пока жёны коллег обсуждали инвестиции и открытие бизнеса, Лена могла ввернуть что-то про говорящего хомяка из рекламы. Денис морщился, дёргал её за рукав, а дома устраивал разнос.
— Ты можешь включать голову? Люди смотрят на тебя как на дурочку!
Лена молчала. Она, вообще, редко спорила. Только смотрела своими огромными глазами, в которых блестели слёзы, и уходила на кухню мыть посуду.
А потом родилась дочка. Сонечка появилась на свет копией матери — светловолосая, с ямочками на щеках и таким же доверчивым взглядом.
Денис надеялся, что рождение ребёнка отрезвит жену, сделает её серьёзнее. Но Лена словно ещё больше ушла в себя. Она пела дочке странные колыбельные про «зайку-попрыгайку и мишку-шалунишку», водила хороводы с погремушками и могла полчаса обсуждать с пятимесячным ребёнком, почему облако похоже на бегемота.
— Ты бы лучше книжки по воспитанию почитала, — ворчал Денис. — А не несла эту чушь.
— А вдруг она правда понимает? — Лена подмигивала дочке. — Мы же с тобой секретничаем, да, малая?
Денис махнул рукой и начал задерживаться на работе. Сначала на час, потом на два, потом до ночи. Дома его ждал этот кукольный театр, от которого хотелось выть.
Всё изменилось в одно мгновение. Обычный вторник, Денис собирался на совещание, как вдруг Лена выбежала из комнаты белая, как мел...— Денис! Соня… ей плохо. Она задыхается!У Дениса сердце ухнуло в пятки. Он влетел в детскую — дочка синела на глазах, хватала ртом воздух и не могла заплакать.
— Вызывай скорую! — заорал он не своим голосом.
В машине скорой Лена не плакала. Она сидела, прижав дочь к себе, и что-то шептала ей на ухо. Денис смотрел на жену и видел её впервые такой — собранной, спокойной, без тени той дурацкой наивности.Врачи сказали: отёк Квинке, аллергия на новый прикорм. Соню увезли в реанимацию. Дениса внутрь не пустили.
— Ждите, — отрезала медсестра.
Он сел на жёсткий стул в коридоре и спрятал лицо в ладонях. Мысли разрывали голову: «Это я виноват. Я орал на неё. Я не замечал. Я…»
Рядом бесшумно опустилась Лена. Денис поднял голову, готовый увидеть истерику, слёзы, упрёки.
Но Лена смотрела на дверь реанимации спокойно и твёрдо.
— Всё будет хорошо, — сказала она тихо, но так, что мурашки пошли по коже. — Она сильная. Я знаю.
— Откуда ты…
— Она моя дочка, — тихо ответила Лена. — Я бы чувствовала, если б…
Дальше была ночь. Самая длинная в жизни Дениса. Лена ни разу не заплакала. Она ходила к медсёстрам, договаривалась, уточняла анализы. Она, которая в обычной жизни терялась в трёх соснах, здесь действовала увереннее любого опытного врача.
Под утро вышел доктор.
— Кризис миновал. Девочка будет жить. Вы молодцы, родители. Вовремя привезли.
Лена кивнула и вдруг… улыбнулась. Той самой светлой, «дурацкой» улыбкой.
— Я же говорила, — прошептала она.
И тут Дениса прорвало. Он схватил её за руки, прижал к себе и зарыдал, как мальчишка.
— Прости меня… Прости, дурак… Я скотина… Я не видел…
Лена гладила его по голове, как ребёнка.
— Тише, тише. Всё хорошо.
— Какое хорошо?! — Денис отстранился, вытирая слёзы. — Я тебя унижал годами! Я смеялся над твоими песнями, над твоей добротой. А ты… ты сейчас… Ты тут как скала была. А я тряпка тряпкой.
— Денис, — Лена взяла его лицо в ладони. — Ты не тряпка. Ты испугался. И я испугалась. Но я знала, что ты рядом. Я всегда это знала.
— Почему ты мне никогда не говорила? Почему не защищалась, когда я наезжал?
— А зачем? — Лена пожала плечами. — Ты бы всё равно не понял. Ты думал, что сила — это кричать и доказывать. А сила… она разная бывает.
В палату к Соне их пустили утром. Дочка спала, смешно надувая щёки. Лена присела на край кровати, взяла крошечную ручку в свою и запела тихо-тихо:
— Спи, моя радость, усни…
Денис стоял в дверях и смотрел. Смотрел и не узнавал эту женщину. Или, может быть, впервые по-настоящему видел.
С тех пор прошло полгода. Денис уволился с работы, где нужно было сидеть до ночи, и нашёл другую — с гибким графиком. Он научился слушать. По-настоящему слушать, а не делать вид.
Однажды вечером он застал Лену и Соню на ковре. Жена раскладывала перед дочкой игрушки и говорила нараспев:
— Это слон. Слон большой и добрый. Он никого не обижает, потому что у него большое сердце. Как у папы.
Денис улыбнулся, подошёл и лёг рядом с ними на пол.
— А у папы действительно большое сердце? — спросил он, щекоча Соню.
— Большое-пребольшое, — серьёзно кивнула Лена. — Просто оно спало. А теперь проснулось.
Соня засмеялась и запустила пухлые ручонки Денису в волосы.
И Денис вдруг понял простую вещь. Мудрость — это не количество прочитанных книг и не умение зарабатывать деньги. Мудрость — это способность любить без условий. Просто так. Потому что сердце большое.
— Спой, — попросил он Лену. — Ту самую, про зайку.
Лена удивилась, но запела. Соня подпевала на своём младенческом языке. А Денис закрыл глаза и почувствовал, что дома. По-настоящему.Иногда, чтобы увидеть самое главное, нужно просто перестать смотреть на мир сквозь призму собственной гордыни и широко открыть глаза.
ЕВГЕНИЯ НАГОРНАЯ

Александр Городницкий
Неприкрытая хлопает дверь,
Под деревьями мечутся тени.
Вслед за возрастом приобретений
Начинается возраст потерь.
Начинается время потерь.
Выбирай себе ношу полегче.
Перед тем, как подставить ей плечи,
Восемь раз её прежде измерь.
Ненадёжна истлевшая нить
Отношений, которыми жили.
Дети выросли, стали чужими.
Новых поздно уже заводить.
Начинается время потерь,
Время неизлечимых болезней.
Во влюблённых девчонок не верь, -
Для тебя это будет полезней.
Начинается время потерь,
Старых истин и старых понятий.
Опасайся нечаянных пятен:
Не успеешь свести их теперь.

Александр Тарадов
Я люблю эту женщину. Очень люблю!
Мой диагноз предательски точен.
Между правдой и ложью стою на краю.
Я люблю эту женщину очень!
Без неё - всё не так... Без неё - всё не то...
Без неё - всё становится "прочим".
Без неё - все надежды водой в решето...
Я люблю эту женщину, очень!
Я не знаю, за что?.. Я не знаю, зачем?..
Перепутались мысли и ночи.
Только я заявляю открыто и всем:
Я люблю эту женщину. Очень!
Почему лишь сейчас?.. Где ты раньше была?
Кто мне эту судьбу напророчил?
Ведь осталось так мало любви и тепла!..
Я люблю эту женщину! Очень!

ГОЛОС В МЕТРО.
ДИНА РУБИНА
Рассказ
Учительница музыки, вдохновенная и строгая старуха, жила в огромной коммунальной квартире на Чистых Прудах. Если закрыть глаза, можно и сейчас вспомнить до мельчайших подробностей – что стояло в этой тесной, как пенал, комнатке, и в который раз подивиться – каким чудом вполз и стал боком к окну старый «Блютнер». На стене висели четыре тарелки саксонского фарфора: на одной – кавалер в коротких лиловых штанах знакомился с дамой, в глубоком поклоне отставив икрастую ногу с бантом, на второй – они гуляли под ручку среди двух зеленых кустов, на третьей – откровенно миловались, на четвертой – женились.
Старый «Блютнер» в пустой послеполуденной квартире звучал властно и гулко…
– Менуэт надо играть – так! – говорила учительница и указывала пальцем на третье блюдо, где, прикрыв веером длинную шею и половину щеки, дама пальчиком грозила галантному кавалеру…
Уроки музыки продолжались все детство, до самого девятого класса, пока мама не решила, что пора приналечь на математику, оставив музыку «для души».
В девятом классе их школу слили с другой, математической, в классе появилось несколько новых мальчиков, и в одного из них она влюбилась до беспамятства. Это был блестяще одаренный мальчик: он прекрасно учился, писал стихи, рисовал… И внешне удивительно соответствовал всем своим дарованиям: рослый, тонкий в кости, с волнистыми светлыми волосами, с сильным худощавым лицом – такими она представляла себе ангелов. И даже очки ему шли, и даже имя его – Кирилл – казалось ей благородно-лаконичным, мужественным, летящим. Но главное, голос – светлого счастливого тембра – ввергал ее в экстаз, сродни молитвенному. Голос был чистой радостью…
Стоило ему оказаться поблизости, с ней происходило нечто вроде припадка: горло сжималось в спазме, в висках стучали молотки, колени подгибались, по спине бежали мурашки…
Он ее не замечал… Дружил с двумя мальчиками из бывшей своей школы и с ее подругой Фирой – активной девочкой, какие всегда становятся старостами класса, комсоргами, председателями школьных комитетов.
– А знаешь, это даже хорошо, что он ни о чем не подозревает! – уверяла ее Фира, – Не так унизительно для тебя…
Целый год она ждала, что случится что-нибудь – например, в один прекрасный день она спокойно подойдет к нему и что-то спросит, легко и остроумно, как она может, или, наоборот, – он вдруг увидит, заметит ее, восхитится ею… Но время шло, и ничего не менялось – каждый раз, когда он проходил мимо или случайно обращался к ней, она немела, теряла самообладание, в висках бухали молотки, колени подгибались…
В десятом, последнем классе он перешел в другую школу. Она проболела от горя недели три, потом несколько месяцев жила как в погребе, задыхаясь без его голоса; наконец стала выздоравливать от этой запойной любви и в конце концов выжила, обошлось…
Время от времени Фира, которая продолжала дружить с Кириллом и встречалась с ним в каких-то компаниях, приносила новости: он с блеском сдал экзамены в медицинский, он опубликовал в «Смене» три стихотворения, он – капитан команды КВН Первого медицинского… Он закончил аспирантуру… Он женился…
Через несколько лет, когда все они уже переженились, Фира пригласила ее с мужем на день рождения, обронив мельком: «Приходи, между прочим, и Кирилл будет».
Она пришла. И она увидела его. Это был умный, яркий мужчина с начальственным баритоном, уже добившийся немалого в своей профессии. И он был абсолютно ей безразличен, потому что ничего общего не имел с тем удивительным мальчиком, при звуке голоса которого она цепенела и глохла.
Когда все выпили и завязался разговор, она стала что-то рассказывать, одну из своих забавных историй, – она всегда была артистичной, остроумной рассказчицей и умела подмечать и отшлифовывать те блестки, которые рассыпаны по нашим будничным жизням. И на другом конце стола он вдруг умолк, обернулся в ее сторону, потом заулыбался, расхохотался, удивился и уже весь вечер ходил за ней из комнаты в комнату, а она с удовлетворением взрослой молодой женщины чувствовала эту натянутую струну между ними. И была спокойна, спокойна и уверена в своем обаянии.
На другой день позвонила Фира, сказала: – Слушай, какой успех ты имела вчера у сильной половины! Мне Кирилл говорит: «Как преобразилась Нона! Умна, интересна… А хороша!» – а я ему: «Да она всегда такой была, ты просто не замечал!
И прошло еще несколько лет. В середине семидесятых он эмигрировал с семьей в Америку и там поначалу приживался и пробивался тяжело, экзамены сдавал, ассистировал какому-то профессору, – он, кто уже блестяще проводил сложнейшие операции, к кому в Москве добивались попасть на прием! – он подавал инструменты и отвечал: «Да, сэр… нет, сэр…» Но и такое превозмог этот сильный талантливый человек, встал на ноги, преуспел, даже разбогател… Изредка на перекладных довозились полузаглохшие приветы… И Фира рассказывала какие-то невероятные вещи: Кирилл приобрел под Нью-Йорком огромный дом – для русских писателей, нечто вроде дома творчества, – чтобы тем было где работать… У Кирилла несколько клиник… Он учредил стипендию для молодых поэтов…
Потом жизнь совсем завертелась, закрутилась, рухнула империя, вышла замуж дочка, с огромными трудами построили дачу, купили наконец машину…
Однажды позвонил бывший соученик, сказал: – Слушай, приехал Кирилл, помнишь его?.. Издал книжку своих стихов, и ребята организовали ему вечер в Музее Маяковского. Хочешь прийти?
Она пошла. Перед самым входом в музей увидела подъехавшее такси, из которого вышел высокий, грузный, не по-здешнему загорелый человек в светлом плаще.
Она приблизилась, окликнула его:
– Кирилл! Он остановился, вопросительно глядя.
– Я – Нона… Ахнул, раскинул руки, бросился обнимать:
– Нонка, как я рад, как я рад!.. Она сказала:
– Ну, не буду тебе мешать, тебе ведь надо сосредоточиться перед выступлением… После поговорим
– Погоди, погоди!.. Что – после! Расскажи – как тут все? Я что-то не могу до Фирки дозвониться, она что – переехала?
– Кирилл, – сказала она, – Фира умерла полгода назад…
Он зажмурился, скривился… тихо спросил:
– А Володька Шкурников?
– Два месяца как умер от инсульта… Видишь, я не хотела так сразу, но ты спросил, и я не смогла…
– Ничего, – проговорил он, как-то осунувшись, – ничего… Что ж тут поделаешь!
…И свое выступление начал с того, что узнал сейчас о кончине школьных друзей, памяти которых и хотел бы посвятить этот вечер. Потом долго читал стихи, хорошие стихи – Нона сначала побаивалась, что будет неловко, если не понравится, но ей понравились многие стихи, а она была из ценителей и всю жизнь следила за новыми именами… Понравилось даже, как он читает – монотонным голосом, что называется, безыскусно…
Дня через два, перед самым его отъездом, они встретились. Он звал ее обедать в модный ресторан, но она сказала:
– Да брось, какой там ресторан! Приходи ко мне, посидим, поговорим…
И он пришел, принес дорогое вино и цветы, они долго сидели в гостиной, вспоминали, вспоминали… Словно проучились не один год, а с первого и до последнего класса… Очевидно, тот девятый класс, те пятнадцатилетние ломкие их голоса звучали в памяти каждого яснее, чем остальные звуки…
И вдруг, перебив саму себя на какой-то забавной истории, она стала рассказывать ему, как страшно и горестно его любила, как слабела при виде него, как горло сжимал спазм, стучали в висках молотки и подсекались ноги…
Он схватился за голову, простонал:
– Боже мой! Почему, почему ты не призналась! Почему ты молчала?! Ведь все могло быть иначе!
Она засмеялась, сказала:
– Пойдем на кухню, я сварю кофе… Потрясающий рецепт, знаешь, от одного бармена из Салоник, там вся штука, чтобы пенка дважды подходила…
Недели через две поздним вечером она возвращалась домой в метро. На одной из станций в вагон ввалилась компания подростков лет по пятнадцати. Она стояла к ним спиною и видела только смутные отражения в темном окне.
Судя по всему, они возвращались с вечеринки и шумно обсуждали удавшийся вечер… Голос одного из них вдруг полоснул по сердцу, круто развернул ее к группке юнцов. Она оглянулась.
Один из мальчиков поразительно напоминал Кирилла – то же сильное худощавое лицо в очках, тонкость в кости… Но главное – голос, теплый мальчишеский голос… Это было удивительное, редкое сходство!
И – горло ее сжалось, в висках заколотился пульс, колени ослабели…
Она вышла на остановку раньше и долго шла с колотящимся сердцем по Чистым Прудам – по темным родным переулкам, в которых давно не гуляла…
Постояла и у знакомого подъезда в старом доме, где учительница музыки когда-то протягивала руку к галантной любви на фарфоровом блюде и говорила ей строго:
– Менуэт надо играть – так!

Мужскую душу видели не все,
Мужчины прячут душу в глубине.
Скрывают они чувства от себя,
Быть сильными на свете их судьба.

Душа мужчины не железо, нет!
Ни камень и ни лёд, душа их свет.
И чувствовать мужчина может так,
Что за любовь свою, готов спуститься в ад.

Душа мужчины в нелюбви болит,
Она в разлуке пламенем горит.
И так же, как у вас кричит душа,
Когда её изменой, окровит стрела.

Душа мужчины, лишь в любви живёт,
И так же как цветы, лишь воду пьёт.
Водой души является любовь,
Желанье, нежность, ласка вновь и вновь.

Где нет ручья, там живность не растёт,
Вот так же и душа в любви цветёт.
Мужскую душу видели не все,
Увидеть хочешь? Посмотри на дне...

Ты нежностью в душе оставь свой след,
Из глубины кромешной, вытащи на свет.
И ты увидешь как светла она,
Как будет согревать тебя любя.
Мужскую душу видели не все, - 5395424784470
/© Ага Ибрагимов./

Как больно милая, как странно,
Сроднясь в земле, сплетясь ветвями –
Как больно, милая, как странно
Раздваиваться под пилой.
Не зарастёт на сердце рана,
Прольётся чистыми слезами,
Не зарастёт на сердце рана –
Прольётся пламенной смолой.
– Пока жива, с тобой я буду –
Душа и кровь нераздвоимы,
Пока жива, с тобой я буду –
Любовь и Смерть всегда вдвоём.
Ты понесёшь с собой повсюду –
Ты понесёшь с собой, любимый –
Ты понесёшь с собой повсюду
Родную землю, милый дом.
– Но если мне укрыться нечем
От жалости неисцелимой,
Но если мне укрыться нечем
От холода и темноты?
– За расставаньем будет встреча,
Не забывай меня, любимый,
За расставаньем будет встреча,
Вернёмся оба - я и ты.
Но если я безвестно кану –
Короткий свет луча дневного –
Но если я безвестно кану
За звёздный пояс, в Млечный дым?
– Я за тебя молиться стану,
Чтоб не забыл пути земного,
Я за тебя молиться стану,
Чтоб ты вернулся невредим.
Трясясь в прокуренном вагоне,
Он стал бездомным и смиренным,
Трясясь в прокуренном вагоне,
Он полуплакал, полуспал,
Когда состав на скользком склоне
Вдруг изогнулся страшным креном,
Когда состав на скользком склоне
От рельс колёса оторвал.
Нечеловеческая сила,
В одной давильне всех калеча,
Нечеловеческая сила
Земное сбросила с земли.
И никого не защитила
Вдали обещанная встреча,
И никого не защитила
Рука, зовущая вдали.
С любимыми не расставайтесь!
С любимыми не расставайтесь!
С любимыми не расставайтесь!
Всей кровью прорастайте в них!
И каждый раз навек прощайтесь!
И каждый раз навек прощайтесь!
И каждый раз навек прощайтесь!
Когда уходите на миг!
🪶Александр Кочетков.
1932г.

Миша, смотри! — я застыла у калитки, не в силах поверить своим глазам.....😳🌿
Муж неуклюже переступил порог, согнувшись под тяжестью ведра с рыбой. Утренняя прохлада июля пробирала до костей, но то, что я увидела на лавке, заставило забыть о холоде.
— Что там? — Михаил поставил ведро и подошёл ко мне.
На старой скамейке у забора стояла плетёная корзина. Внутри, завёрнутый в выцветшую пелёнку, лежал ребёнок.
Его огромные карие глаза смотрели прямо на меня — без страха, без любопытства, просто смотрели.
— Господи, — выдохнул Михаил, — откуда он взялся?
Я осторожно провела пальцем по его тёмным волосам. Малыш не шелохнулся, не заплакал — только моргнул.
В его крошечном кулачке был зажат листок бумаги. Я аккуратно разжала пальчики и прочитала записку: «Пожалуйста, помогите ему. Я не могу. Простите».
— Надо звонить в милицию, — нахмурился Михаил, почесывая затылок. — И в сельсовет сообщить.
Но я уже подхватила малыша на руки, прижала к себе. От него пахло пылью дорог и немытыми волосами. Комбинезон был потрёпанным, но чистым.
— Анна, — Миша с тревогой посмотрел на меня, — мы не можем просто так взять его.
— Можем, — я встретилась с ним взглядом. — Миша, мы пять лет ждём. Пять. Врачи говорят — детей у нас не будет. А тут…
— Но законы, документы… Родители могут объявиться, — возразил он.
Я покачала головой: Не объявятся. Чувствую, что нет.
Мальчик вдруг широко улыбнулся мне, словно понимал наш разговор. И этого было достаточно. Через знакомых мы оформили опеку и документы. 1993 год был временем непростым.
Через неделю мы заметили странность. Малыш, которого я назвала Ильёй, не реагировал на звуки. Сначала думали, что он просто задумчивый, сосредоточенный.
Но когда соседский трактор прогрохотал под самыми окнами, а Илья даже не шелохнулся, сердце сжалось.
— Миш, он не слышит, — прошептала я вечером, уложив ребёнка спать в старой люльке, доставшейся от племянника.
Муж долго смотрел на огонь в печи, затем вздохнул: Поедем к врачу в Заречье. К Николаю Петровичу.
Доктор осмотрел Илью и развёл руками: Глухота врождённая, полная. На операцию даже не надейтесь — это не тот случай.
Я плакала всю дорогу домой. Михаил молчал, сжимая руль так, что побелели костяшки пальцев. Вечером, когда Илья уснул, он достал из шкафа бутылку.
— Миш, может, не стоит…
— Нет, — он налил полстакана и выпил залпом. — Не отдадим.
— Кого?
— Его. Никуда не отдадим, — твёрдо сказал он. — Сами справимся.
— Но как? Как учить его? Как…
Михаил прервал меня жестом:- Если надо — ты научишься. Ты же учительница. Придумаешь что-нибудь.
Той ночью я не сомкнула глаз. Лежала, глядя в потолок, и думала: «Как обучать ребёнка, который не слышит? Как дать ему всё, что нужно?»
А под утро пришло осознание: у него есть глаза, руки, сердце. Значит, есть всё необходимое.
На следующий день я взяла тетрадь и начала составлять план. Искать литературу. Придумывать, как можно учить без звуков. С этого момента наша жизнь изменилась навсегда.
Осенью Илье исполнилось десять. Он сидел у окна и рисовал подсолнухи. В его альбоме они были не просто цветами — они танцевали, кружились в своём особенном танце.
— Миш, взгляни, — я дотронулась до плеча мужа, входя в комнату. — Опять жёлтый. Сегодня он счастлив.
За эти годы мы с Ильёй научились понимать друг друга. Сначала я освоила дактилологию — пальцевую азбуку, затем жестовый язык.
Михаил усваивал медленнее, но самые важные слова — «сын», «люблю», «гордость» — выучил давно.
Школы для таких детей у нас не было, и я занималась с ним сама. Читать он научился быстро: алфавит, слоги, слова. А считать ещё быстрее. Но главное — он рисовал. Постоянно, на всём, что попадалось под руку.
Сначала пальцем по запотевшему стеклу. Потом углём на доске, которую Михаил специально для него сколотил. Позже — красками на бумаге и холсте. Краски я заказывала из города через почту, экономя на себе, лишь бы у мальчика были хорошие материалы.
— Опять твой немой что-то там чиркает? — фыркнул сосед Семён, заглядывая через забор. — Какой от него толк?
Михаил поднял голову от грядки:-А ты, Семён, чем полезным занимаешься? Кроме как трепать языком?
С деревенскими было непросто. Они не понимали нас. Дразнили Илью, обзывали. Особенно дети.
Однажды он вернулся домой с разорванной рубашкой и царапиной на щеке. Молча показал мне, кто это сделал, — Колька, сын главного на деревне.
Я плакала, обрабатывая рану. Илья вытирал мои слёзы пальцами и улыбался: мол, не стоит переживать, всё в порядке.
А вечером Михаил ушёл. Вернулся поздно, ничего не сказал, но под глазом у него был синяк. После этого случая никто больше не трогал Илью.
К подростковому возрасту его рисунки изменились. Появился свой стиль — необычный, словно пришедший из другого мира.
Он рисовал мир без звуков, но в этих работах была такая глубина, что захватывало дух. Все стены дома были увешаны его картинами.
Однажды к нам приехала комиссия из района проверить, как я веду домашнее обучение. Пожилая женщина в строгом костюме вошла в дом, увидела картины и замерла.- Кто это рисовал? — спросила она шёпотом.
— Мой сын, — ответила я с гордостью.
— Вам нужно показать это специалистам, — она сняла очки. — У вашего мальчика… настоящий дар.
Но мы боялись. Мир за пределами деревни казался огромным и опасным для Ильи. Как он там будет — без нас, без привычных жестов и знаков?
— Поедем, — настаивала я, собирая его вещи. — Это ярмарка художников в районе. Тебе нужно показать свои работы.
Илье уже исполнилось семнадцать. Высокий, худощавый, с длинными пальцами и внимательным взглядом, который, казалось, замечал всё. Он нехотя кивнул — спорить со мной было бесполезно.
На ярмарке его работы повесили в самом дальнем углу. Пять небольших картин — поля, птицы, руки, держащие солнце. Люди проходили мимо, бросали взгляды, но не останавливались.
А потом появилась она — седая женщина с прямой спиной и острым взглядом. Долго стояла перед картинами, не шевелясь. Потом резко повернулась ко мне:
— Это ваши работы?
— Моего сына, — я кивнула на Илью, который стоял рядом, сложив руки на груди.
— Он не слышит? — спросила она, заметив, как мы общаемся жестами.
— Да, с рождения.
Она кивнула:-Меня зовут Вера Сергеевна. Я из художественной галереи в Москве.
— Эта работа… — женщина задержала дыхание, разглядывая самую маленькую картину с закатом над полем. — В ней есть то, что многие художники годами пытаются найти. Я хочу её купить.
Илья застыл, вглядываясь в моё лицо, пока я переводила слова женщины своими неуклюжими жестами. Его пальцы дрогнули, а в глазах мелькнуло недоверие.-Вы серьёзно не рассматриваете продажу? — в голосе женщины звучала настойчивость профессионала, знающего цену искусству.
— Мы никогда… — я запнулась, чувствуя, как кровь приливает к щекам. — Понимаете, мы даже не думали о продаже. Это просто его душа на холсте.
Она достала кожаный бумажник и, не торгуясь, отсчитала сумму — ту, на которую Михаил вкалывал полгода в своей столярной мастерской.
Через неделю она вернулась снова. Забрала вторую работу — ту, с руками, держащими утреннее солнце.
А в середине осени почтальон принёс конверт с московским штемпелем. «В работах вашего сына — редкая искренность. Понимание глубины без слов. Именно это сейчас ищут настоящие ценители искусства».
Столица встретила нас серыми улицами и холодными взглядами. Галерея оказалась крошечным помещением в старом здании где-то на окраине. Но каждый день приходили люди с внимательными глазами.
Они рассматривали картины, обсуждали композицию, цветовые решения. Илья стоял поодаль, наблюдая за движением губ, за жестикуляцией.
Хотя слов он не слышал, выражения лиц говорили сами за себя: происходило что-то особенное.
Потом начались гранты, стажировки, публикации в журналах. Его прозвали «Художник тишины». Его работы — словно безмолвные крики души — находили отклик у каждого, кто их видел.
Прошло три года. Михаил не сдержал слёз, провожая сына в Петербург на персональную выставку. Я старалась держаться, но внутри всё ныло. Наш мальчик — уже взрослый. Без нас. Но он вернулся. Однажды солнечным днём он появился на пороге с охапкой полевых цветов. Обнял нас и, взяв за руки, повёл через всю деревню мимо любопытных взглядов к дальнему полю.
Там стоял дом. Новый, белоснежный, с балконом и огромными окнами. Деревня давно гадала, кто же этот богатый человек, строящий здесь, но хозяина никто не знал. — Что это? — прошептала я, не веря своим глазам.
Илья улыбнулся и достал ключи. Внутри оказались просторные комнаты, мастерская, книжные полки, новая мебель.
— Сынок, — Михаил ошарашенно осматривался, — это… твой дом?
Илья покачал головой и жестами показал: «Наш. Ваш и мой».
Затем он вывел нас во двор, где на стене дома красовалась огромная картина: корзина у калитки, женщина с сияющим лицом, держащая ребёнка, и надпись жестами над ними: «Спасибо, мама». Я застыла, не в силах пошевелиться. Слёзы текли по щекам, но я их не вытирала.
Мой всегда сдержанный Михаил внезапно шагнул вперёд и крепко обнял сына так, что тот едва мог дышать.
Илья ответил ему тем же, а затем протянул руку мне. И мы стояли так втроём посреди поля рядом с новым домом.
Сейчас картины Ильи украшают лучшие галереи мира. Он открыл школу для глухих детей в областном центре и финансирует программы поддержки.
Деревня гордится им — наш Илья, который слышит сердцем. А мы с Михаилом живём в том самом белом доме. Каждое утро я выхожу на крыльцо с чашкой чая и смотрю на картину на стене.
Иногда я задумываюсь — что было бы, если бы в то июльское утро мы не вышли тогда? Если бы я не увидела его? Если бы испугалась?
Илья теперь живёт в городе, в большой квартире, но каждые выходные приезжает домой. Обнимает меня, и все сомнения исчезают.
Он никогда не услышит мой голос. Но он знает каждое моё слово.
Он не услышит музыку, но создаёт свою — из красок и линий.
И глядя на его счастливую улыбку, я понимаю — иногда самые важные моменты жизни происходят в полной тишине......😌🙏🙏🥀🌿
Автор Джесси Джеймс

СВЕТЛАНА АНДРЕЕВНА, ВЫ МЕНЯ СЛЫШИТЕ? ВАШ СЫН В РЕАНИМАЦИИ.
АВАРИЯ..
СОСТОЯНИЕ КРИТИЧЕСКОЕ. ОН ЗВАЛ ВАС, ПОКА БЫЛ В СОЗНАНИИ. ПРИЕЗЖАЙТЕ...
Телефон выпал из рук Светланы Андреевны и с глухим стуком ударился о паркет.
В комнате тикали старинные часы. Тик-так. Тик-так. Каждый удар — как молотком по виску.
Её сын. Её Дениска.
Они не разговаривали восемь лет.
Восемь лет тишины, прерываемой только сухими смс-ками на Новый год: «С праздником». — «И тебя».
Всё началось из-за ерунды. Из-за невестки.
Настя, жена Дениса, не понравилась Светлане сразу. Слишком громкая, слишком простая, из деревни. «Не пара она тебе, сынок. Она на твою квартиру позарилась», — твердила Светлана.
Она, заслуженный учитель литературы, интеллигентка в третьем поколении, не могла вынести, что её сын выбрал «мещанку».
Денис терпел год. А потом, после очередного скандала, когда Светлана назвала Настю «деревенщиной», он собрал вещи.
— Мама, это мой выбор. Уважай его или забудь мой номер.
Светлана выбрала гордость.
«Приползёт, — думала она. — Разведётся и вернётся».
Не приполз.
Светлана Андреевна ехала в такси. За окном мелькали огни ночного города.
Она молилась. Впервые за много лет.
«Господи, только не забирай его. Я всё прощу. Я приму её. Только пусть он живёт».
Она вспоминала его маленьким. Как он разбил коленку и плакал, а она дула на ранку. Как он читал стихи на утреннике. Как он смотрел на неё, когда уходил тогда, восемь лет назад. В его глазах была не злость, а боль.
В больнице пахло хлоркой и бедой.
К ней вышел врач. Усталый, с красными глазами.
— Вы мать?
— Да. Что с ним?
— Черепно-мозговая. Мы сделали всё, что могли. Сейчас он в коме. Ближайшие сутки — решающие. Если сердце выдержит...
Светлана опустилась на пластиковый стул. Ноги не держали.
В коридоре, в углу, сидела женщина.
Маленькая, с заплаканным лицом, в наспех накинутой куртке.
Настя.
Увидев свекровь, она вздрогнула. Вжалась в стену, словно ожидала удара.
Светлана Андреевна посмотрела на неё.
Восемь лет она ненавидела эту женщину. Винила её в том, что та украла у неё сына.
А сейчас... Сейчас перед ней сидел единственный человек в мире, который любил Дениса так же сильно, как она.
— Как это случилось? — хрипло спросила Светлана.
— Он ехал с работы... Устал... Фура вылетела на встречку... — Настя закрыла лицо руками и зарыдала. — Светлана Андреевна, он же подарок вам вёз. У вас завтра юбилей. Он хотел помириться. Он говорил: «Всё, хватит, поеду к маме, встану на колени, но помиримся».
Светлану словно током ударило.
Завтра. Шестьдесят лет.
Он ехал к ней. Он ехал мириться. А она восемь лет держала оборону, строила баррикады из своей правоты.
И ради чего? Ради того, чтобы сейчас сидеть у дверей реанимации и ждать приговора?
Настя плакала, тихо, по-бабьи подвывая.
Светлана Андреевна встала. Подошла к невестке.
И сделала то, чего не делала никогда.
Она села рядом и обняла её.
— Тише, Настя. Тише, девочка. Он сильный. Он выкарабкается.
Настя замерла. Потом уткнулась мокрым лицом в плечо той самой «злой свекрови» и зарыдала ещё громче.
Они просидели так всю ночь.
Плечом к плечу.
Настя рассказывала.
— У вас внучка растёт, Светлана Андреевна. Маша. Ей семь лет. Она на вас похожа. Читать любит, стихи учит. Денис ей про вас рассказывает. Говорит: «Бабушка у нас королева, строгая, но добрая».
Светлана слушала, и слёзы текли по щекам, не переставая.
Внучка. Маша. Семь лет.
Она украла у себя семь лет жизни внучки. Она не видела первых шагов, не слышала первых слов.
Она сидела в своей квартире, окружённая книгами и гордостью, и гнила заживо в своём одиночестве.
— Прости меня, Настя, — прошептала она. — Я дура. Старая, напыщенная дура.
— Бог простит, — ответила Настя просто.
Утром вышел врач.
Светлана и Настя вскочили, держась за руки.
Врач снял очки, потёр переносицу.
— Пришёл в себя. Кризис миновал. Жить будет.
Светлана Андреевна сползла по стене. Сердце колотилось где-то в горле, мешая дышать.
— Можно к нему? — спросила Настя.
— На минуту. Только тихо.
Они вошли в палату.
Денис лежал весь в трубках и бинтах. Бледный, как полотно.
Он открыл глаза. Увидел жену. Увидел мать.
Его губы тронула слабая улыбка.
— Мама... — прошептал он еле слышно. — С днём рождения...
Светлана упала на колени перед кроватью. Она целовала его руку, исколотую капельницами.
— Сынок... Дениска... Прости меня. Я люблю тебя. Я вас всех люблю.
Денис восстанавливался полгода.
Светлана Андреевна продала свою большую квартиру в центре. Купила «двушку» рядом с сыном.
Остаток денег отдала на реабилитацию Дениса.
Она больше не «заслуженный учитель». Она — бабушка.
Каждый день она забирает Машу из школы. Они гуляют в парке, учат стихи Пушкина.
Настя зовёт её «мама Света».
Конечно, они разные люди. Иногда Светлану всё ещё раздражает Настин громкий смех или её манера одеваться.
Но теперь, когда это чувство поднимается внутри, Светлана вспоминает ту ночь.
Холодный коридор реанимации. Запах хлорки. И страх, липкий, животный страх потерять всё.
И она молчит. Она улыбается и накладывает невестке добавки.
Потому что правота не стоит ничего, если ты празднуешь её на могиле своих отношений.
А счастье — оно хрупкое. Как человеческая жизнь на ночной трассе.
Мораль:....☝️
Гордыня — это самый дорогой яд, который мы пьём сами, надеясь, что отравится кто-то другой.
Мы тратим годы на обиды, не разговариваем с самыми родными людьми, считая, что мы их «наказываем».
А на самом деле мы наказываем себя.
Не ждите реанимации, чтобы простить. Не ждите беды, чтобы сказать «люблю». Позвоните сейчас.
Даже если вам кажется, что вы правы на сто процентов. Потому что однажды может наступить момент, когда абонент будет недоступен. Навсегда....🙄🙏🥺

Успех поделен по годам,
А что вы, собственно, хотели?
В пять лет удачей было нам
Проснуться на сухой постели.
В семнадцать — мысли об одном,
Как женщины быстрей добиться.
И Счастье состояло в том,
Чтоб в первый раз не осрамиться.
А в двадцать пять везёт тому,
Кто смог, не мешкая, умело,
Найти хорошую жену,
Что, кстати, не простое дело.
Куда–то делись все друзья,
То в тридцать пять — дурные вести.
Для нас карьера и семья,
Теперь стоят на первом месте.
Всё на круги придёт своя,
Мы в сорок пять вновь у барьера.
Важней для нас уже семья,
И только лишь потом — карьера.
А в шестьдесят пять загрустим,
О женщинах...(скажи на милость).
И как в семнадцать, захотим,
Чтобы хоть что–то получилось.
Но вот уж восемьдесят пять,
Как быстро годы пролетели.
Одно лишь счастье нам опять –
Проснуться на сухой постели.
Эльдар Рязанов

Eugenia Istratii
·

·
Её нашли мёрзлой в грузовом вагоне с запиской, приколотой к поношенному пальто — и всё же она выросла в женщину, которая спасла город, когда-то почти позволивший ей умереть.
Зима 1892 года. Ларами, Вайоминг.
Железнодорожник услышал слабый плач из товарного вагона и нашёл девочку лет четырёх, с посиневшими от холода губами и дрожащими руками. К её пальто был приколот клочок бумаги:
«Её зовут Жозефина. Я больше не могу её кормить. Будьте добрее к ней, чем смог быть я.»
Большинство жителей хотели отправить ребёнка в приют на Востоке. Но Марта Чен , прачка, потерявшая дочь из-за скарлатины, посмотрела в испуганные глаза девочки и сказала:
«Она останется со мной»
Город загудел. Китайская женщина воспитывает белого ребёнка? «Неправильно.» «Противоестественно.» Но Марта не обращала внимания на шёпот. Она учила Жозефину читать при свете лампы, считать заработанные за стирку деньги, держать спину прямо, когда люди перешёптывались у неё за спиной.
Жозефина выросла между двумя культурами, двумя языками и одной твёрдой истиной: семья — это не кровь, а те, кто остаются рядом, когда мир становится холодным.
В семнадцать лет она работала в единственном медицинском кабинете города. Зимой 1905 года Ларами накрыла эпидемия дифтерии. На третий день заболел доктор. Жозефина, которая пять лет наблюдала за его работой, вела записи и готовила инструменты, взяла дело в свои руки.
Две недели она почти не спала — готовила лекарства, ухаживала за больными, организовывала карантин по методикам, прочитанным в его медицинских журналах.
Когда всё закончилось, двадцать три человека выжили — те , чью жизнь уже не надеялись спасти.
Жители, которые когда-то сомневались, имеет ли она право жить среди них, теперь были обязаны ей жизнью детей.
Когда доктор поправился и увидел её смелость, он предложил оплатить её обучение в медицинской школе. Марта Чен прожила долго, чтобы увидеть, как Жозефину принимают в школу медсестёр — первый шаг к тому, чтобы стать одной из первых женщин-врачей в Вайоминге.
Спустя годы кто-то спросил Жозефину, интересовалась ли она судьбой родной матери. Она улыбнулась: «Женщина, которая нашла меня замерзающей, подарила мне жизнь. Женщина, которая меня вырастила, дала жизни смысл. У большинства людей одна мать. А у меня было две. Мне повезло»
Жозефина Чен проработала врачом в Ларами сорок лет: принимала роды, лечила переломы, спасала жизни — доказывая, что спасение — это не всегда конец истории.
Иногда — её начало.

...И смысл не в том, чтоб найти хоть кого-то,
чтоб делить с ним одну постель,
готовить борщи, ждать его с работы,
да рожать от него детей.
Суть не в том, чтоб осесть в паре, дабы не выло под рёбрами одиночество.
не в избитом сюжете про общий быт,
а в том, чтобы с ним хохотать до пол второго ночи,
смысл в том, чтобы просто любить.
Суть не в том, чтоб найти сильное плечо,
но при этом важно, чтобы ты на него могла опереться.
(я знаю, что ты и так сильна, и все тебе нипочем).
суть в том, чтоб найти того, кто отзовётся в сердце.
Суть не в колечке на безымянном и свадебном танце,
не в сладких фразах в ресторане под бокал вина.
а в том, чтобы прорастать друг в друга, переплетаться.
а в тихом и твёрдом: «ты мне нужна».
И смысл, как ни странно, не в штампе в паспорте,
а в том, чтоб найти того, с кем можно разговаривать до утра,
чтобы ты могла сказать: «с ним я безумно счастлива».
и при этом действительно не соврать.
Смысл в том, чтоб узнать друг друга до самых молекул,
просто что-то должно цеплять твои атомы.
смысл в том, чтоб найти своего человека,
стать друг другу домом,
тылом,
любовниками,
друзьями,
всем вместе взятым.
Суть в том, чтобы каждое утро просыпаться с тем,
кто служит главным героем снов,
чтобы когда он спит, взглянуть на него в темноте,
выдохнуть, улыбнувшись:
«да, это оно,
оно».
Главное, чтобы рядом с ним мир вокруг становился ярче,
глубже,
светлее,
лучше,
чтобы он был родным, а не набором идеальных качеств.
Смысл в том,
чтоб найти родственную душу.
слышишь, и никак,
никак иначе.
Автор неизвестен
Фото из интернета

Ледяное сердце.


Дежурный врач, чьё тело ныло от бесконечной двенадцатичасовой смены, наполненной человеческим страданием и болью, с глухим стуном облокотился о холодный подоконник и устало, почти машинально, потянулся, чувствуя, как хрустят позвонки. Он сделал последний глоток остывшего до неприличия кофе и подошёл к широкому, слегка запотевшему окну. За его стеклом, в тёмном вечернем небе, illuminated тусклыми фонарями, крупными, пушистыми хлопьями медленно и величественно падал первый снег, укутывая грязный асфальт и голые ветки деревьев в чистый, девственный саван. Доктор с нервным, срывающимся движением закурил дешёвую сигарету, сделав первую глубокую затяжку, и обернулся к молчаливому медбрату, который перекладывал с места на место стерильные бинты:


— Ну и что нам, собственно, делать-то будем с этой? Она уже совершенно ледяная, буквально не подаёт никаких признаков жизни, какой толк-то возиться с трупом? Все признаки биологической смерти, как говорится, налицо. Морг уже ждёт, они там сегодня, кстати, не особо загружены работой.


Артём, молодой, но уже успевший повидать многое медбрат, молча, с каменным лицом подошёл к каталке, на которой лежало неподвижное, бледное тело молодой женщины, и с профессиональной автоматичностью проверил пульс на запястье. Он действительно не прощупывался, казалось, жизнь давно покинула это хрупкое тело, но вдруг его взгляд упал на лицо, и ему показалось, что длинные, мокрые ресницы женщины едва заметно, почти призрачно подрагивали. Он, затаив дыхание, отбросил со её лба и щёк прядь спутанных, мокрых от снега и воды тёмных волос и на мгновение застыл — измождённое, осунувшееся лицо почему-то показалось ему до боли знакомым, будто из другого измерения, из далёкого, беззаботного прошлого.


«Анна?» — пронеслось у него в голове, как электрический разряд, но он тут же, с усилием отмахнулся от этой абсурдной, невозможной мысли. У той, настоящей Анны, всегда было ухоженное, округлое, милое личико с очаровательными, глубокими ямочками на щеках, которые забавно углублялись каждый раз, когда она заливисто смеялась или просто улыбалась своей солнечной улыбкой. А перед ним сейчас лежала измождённая, худая до синевы, грязная бродяжка совершенно неопределённого возраста, одетая в лохмотья.


Пока Артём стоял в оцепенении у каталки, пытаясь совладать с нахлынувшими воспоминаниями, дежурный врач, Дмитрий Валентинович, уже успел вызвать по внутреннему телефону санитаров из патологоанатомического отделения. Те, люди в тёмно-синих халатах, с бесстрастными, привыкшими ко всему лицами, быстро и без лишних слов перегрузили безжизненное, неподвижное тело на свою специальную, металлическую каталку, накрыли его стандартной казённой простынёгустого серого цвета и без эмоций покатили её по длинному, ярко освещённому коридору в сторону лифта. Доктор, удовлетворённо докурив свою сигарету, уже хотел было выйти из приёмного покоя и наконец-то прилечь отдохнуть, как вдруг его взгляд упал на стол, и он заметил, что забыл отдать санитарам стандартный картонный файл с паспортом и всеми сопроводительными документами несчастной утопленницы. Санитары уже загрузились в медленно движущийся лифт и начали спускаться на подвальный этаж, где располагалось морг.


— Артём, — окликнул он молодого человека, — послушай, у этой бедолаги документы остались тут, на столе. Сбегай, будь друг, отнеси их прямо в морг, передашь в регистратуру, а потом уже свободен, можешь идти и покемарить немного, если силы остались, — сказал он, широко и беззвучно зевая, демонстрируя всю глубину своей усталости.


Артём молча взял предложенные листы, и, чтобы не тратить время на ожидание медлительного лифта, решительно направился к лестнице, ведущей вниз. На бетонной площадке между этажами ярко, почти слепяще горела одна-единственная лампочка без абажура, и её резкий свет упал на верхнюю строку сопроводительного листа, где чётким, казённым почерком были внесены данные погибшей пациентки: Саар Анна Геннадьевна, 17 марта 1994 года рождения. Внутри прозрачного файла лежал влажный, разбухший от воды паспорт, где уцелела и была читаема только заламинированная страница с основными данными и старой фотографией. Все остальные штампы о прописке и прочих жизненных событиях были безвозвратно размыты водой, превратившись в синие и фиолетовые разводы.


У Артёма вдруг задрожали руки, а в груди что-то холодное и тяжелое сжалось в комок. Артём и Анна родились в одном и том же году и даже в одном и том же месяце. Она была старше него всего на несколько дней. Они с самого детства жили в соседних квартирах в одном панельном доме и ходили в одну группу детского сада. Мальчик и девочка с самого раннего, неосознанного детства были абсолютно уверены, что приходятся друг другу самыми настоящими родственниками, почти братом и сестрой.


Анна очень удивилась и даже расстроилась, когда в их квартире внезапно появился маленький, крикливый малыш Тёма, и ей торжественно объявили, что это её родной брат.


— Какой ещё брат? — искренне недоумевала она, хмуря свой маленький лобик. — А Артём тогда кто мне? Мы же всегда вместе?


Родители почему-то дружно рассмеялись её детской непосредственности и терпеливо объяснили, что Артём — просто соседский мальчик, друг. Но как теперь было объяснить всем своим подружкам в садике, что Артём ей вовсе не брат, как она им с гордостью рассказывала, а какой-то там просто сосед? Это же было так сложно и несправедливо!


Примерно такая же, зеркальная история произошла и в семье Артёма, когда у него родилась маленькая сестрёнка Лиза. Его отец, строгий, но справедливый мужчина, сказал, что Артём, как самый старший, теперь должен будет её оберегать, защищать и во всем помогать. А маленький мальчик, подумав, спросил своим серьёзным тоном:


— А Анна как же? Кто будет Анну защищать, если мне теперь нужно Лизу?

— Анна? — не сразу понял отец.

— Ну да, — упрямо кивнул Артём. — Кто Анну будет защищать, если мне теперь Лизу нужно?

Папа мягко улыбнулся его детской логике и обнял сына за плечи:

— Думаю, ты у нас большой и сильный, ты сможешь защитить и Анну, и Лизу. Ты же у нас настоящий молодец, герой.

Мальчишка довольно кивнул, восприняв это как прямое указание к действию, но папа добавил уже более серьёзным тоном:

— Но ты всё-таки не забывай, сынок, Анна тебе просто соседка, хороший друг, а Лиза — твоя родная кровь, сестра.

Артём тогда тоже сильно озадачился этим странным словом «соседка». Он-то думал, что это слово применимо только к пожилым бабушкам, которые живут на первом этаже и подкармливают его конфетами. А при чём здесь Анна, с которой они с пелёнок всегда были неразлучны, делили все игрушки и секреты?

Когда пришло время идти в первый класс, их по распределению записали в параллельные классы, и оба ребёнка устроили своим родителям настоящую истерику и грандиозный скандал.

— Не буду я ходить в эту вашу школу! — кричала Анна, топая ножкой. — Меня там посадили за одну парту с каким-то толстым, противным мальчишкой, он на уроках постоянно достаёт из портфеля бутерброды и громко чавкает! Я хочу сидеть с Артёмом! Только с ним!

Артём же не только выражал яростные претензии, но и предлагал своё, как ему казалось, вполне конструктивное решение проблемы.

— Я больше в эту вашу дурацкую школу ни ногой! — заявил он твёрдо родителям. — В моём классе полно одних девчонок, они всё время шепчутся и рисуют сердечки! Пусть хоть одну на Анну поменяют, она не такая, она с мальчишками в футбол гоняет!

Родители, в конце концов, не выдержали их дуэта и обратились с коллективной просьбой к администрации школы. Детей, к их всеобщей радости, оформили в один класс и даже посадили за одну парту, но с строгим условием, что они не будут вертеться и разговаривать друг с другом на уроках. Артём и Анна радостно пообещали, и так они проучились всю начальную школу за одной партой, боясь сделать лишнее движение, чтобы их опять не рассадили по разным углам.

Они и правда свято блюли уговор и не смели перешептываться на уроках, зато на переменах наверстывали упущенное и не могли наговориться, буквально захлёбываясь словами. Тем одноклассникам, кто дразнил их и называл «женихом и невестой», Артём с горящими глазами доказывал, что Анна его сестра, только не родная, а так… двоюродная. Но мальчишки были неумолимы и продолжали свои дразнилки, и он в итоге смирился с этим статусом.

«Ну и ладно, жених так жених,» — думал он уже тогда. «Вот вырасту большим и сильным и правда женюсь на Анне, тогда все они увидят!» Что именно должны были увидеть эти злые мальчишки, Артём ещё и сам толком не знал и не понимал. Но сама мысль о каком-то счастливом будущем рядом с Аней его почему-то успокаивала и грела.

В подростковом возрасте у Анны неожиданно, как грибы после дождя, появились многочисленные поклонники из параллельного и даже старших классов. Они подстерегали её с Артёмом возле школы и, когда те неразлучно шли домой, пытались выкрасть юную, расцветающую красавицу у её вездесущего и бдительного охранника. Артёмка яростно отбивался своим тяжёлым рюкзаком, наполненным учебниками, и всем, что попадалось под руку — портфелями одноклассников, сменкой, своими собственными кулаками. Анна поначалу ему тоже активно помогала, пуская в ход острые ноготки и громкий визг, но как-то раз после урока физкультуры она вдруг заявила ему с странной улыбкой:

— Знаешь, Артём, не надо меня больше провожать до дома. Я сама.

— Почему? — искренне удивился он. — Тебе же, по-моему, лучше будет. Не надоело ещё каждый день драться, как на ринге?

Она только загадочно пожала плечами, отвернувшись, и Артём, покраснев от обиды, проворчал:

— Ну, как знаешь. Твоё право.

Он вышел из школы и, пройдя мимо шумной группы старшеклассников, спрятался за угол бетонного забора. Рядом со школой как раз возводили новый детский сад, и было много укромных мест. Через минуту он с замиранием сердца увидел, как Анна выбежала со школьного двора к стайке своих подруг, весело помахала кому-то из толпы чужих, взрослых мальчишек и дальше пошла, смеясь, в сопровождении долговязого, атлетичного баскетболиста Руслана, который считался настоящей спортивной гордостью и звездой всей школы. Ошеломлённый Артём, чтобы не закричать от боли и предательства, зажал зубами собственный кулак до боли и стоял так, не двигаясь, до тех пор, пока смеющаяся, счастливая парочка не скрылась из виду за поворотом.

С тех самых пор Артём и Анна стали почти что заклятыми врагами. По крайней мере, Артём с ней почти не разговаривал, гордо проходя мимо, хотя она и пыталась его как-то растормошить, заговорить, вернуть всё как было.

После окончания школы Анна, к всеобщему удивлению, очень рано вышла замуж за того самого баскетболиста и уехала с ним в другой, далёкий регион, где её мужу, как гудел весь район, предложили место игрока в перспективной, подающей надежды команде. Её мама, добрая подруга Артёмовой матери, то и дело, при встречах в подъезде, с гордостью рассказывала о постоянных, головокружительных разъездах молодой, красивой семьи по всей стране, о международных соревнованиях за границей, куда Анна неизменно сопровождала своего знаменитого мужа, о её роскошной, беззаботной и счастливой жизни. Артём слушал эти рассказы вполуха, с каменным лицом, внутренне считая Анну предательницей их детской дружбы и называл её в сердцах нехорошими словами. Хотя где-то в самой глубине души всё же теплилась наивная, детская надежда, что она одумается, уйдёт от своего спортсмена и когда-нибудь станет его женой.

Сам он, недолго думая, поступил в медицинский институт на отделение спортивной медицины. Он всегда восхищался работой врачей во время серьёзных соревнований по боксу и тайно мечтал, что тоже будет залечивать кровавые раны или профессионально откачивать нокаутированных спортсменов прямо на ринге, быть тем, кто даёт им второй шанс.

Но на самом последнем курсе, когда до намеченной, желанной цели оставались считанные месяцы, в его семье случилось страшное, неожиданное горе: внезапно, от обширного инфаркта, не стало отца, опоры всей семьи. Мама от переживаний и горя буквально слегла, и на молодые, но крепкие Артёмовы плечи свалились тяжёлые заботы не только о ней, но и о младшей сестре Лизе, которая ещё не закончила школу. Артём быстро, по-взрослому понял, что чтобы хоть как-то прокормить и обеспечить семью, ему придётся взять срочный академический отпуск и устроиться на любую, но серьёзную и денежную работу.

Он получил в институте все необходимые документы, подтверждающие его достаточную квалификацию, и устроился на работу медбратом в больницу скорой помощи. Новичка сразу же направили в самое пекло — в отделение реанимации, где ему ежедневно приходилось и откачивать умирающих, и обрабатывать страшные раны, и бороться за каждую жизнь. «Ну, не ринг, конечно, но тоже дело благородное и нужное,» — думал Артём, выводя очередного пострадавшего в жутком ДТП из глубокого болевого шока. Он даже не мечтал о таком повороте судьбы и стал подумывать, стоит ли ему возвращаться к прежней цели или остаться здесь, в реанимации, и помогать самым обычным людям в их самые страшные минуты.

И теперь эту самую Анну, его Анну, такую исхудавшую, грязную и беспомощную, увозили в морг, как какую-то безымянную бродяжку!

Артём, не помня себя, бросился бежать по лестнице, догнал санитаров уже у самых металлических дверей морга и резко остановил каталку:

— Ребята, стоп! Стойте! Произошла ошибка, понимаете? Ошибочка вышла. Срочно её обратно, в реанимацию, живо! — его голос дрожал от нахлынувших эмоций.

— Ты что, с ума сошёл? — удивился старший санитар. — Дежурный врач чётко написал и подписал: смерть от переохлаждения. Всё по протоколу.

— Да погодите вы, не спешите! — уже прикрикнул на них Артём, видя, что они уже собрались втолкнуть зловещую каталку в холодный, тёмный холодильник.

Он сам схватился за ручку, развернул её и потащил обратно к лифту, не слушая возмущённых возгласов.

— Артём Николаевич, ладно, но тогда это только под вашу личную ответственность! — крикнул ему вдогонку старший санитар, разводя руками.

— Ну, разумеется, я так и понял! — крикнул им в ответ Артём, уже заходя в кабину лифта.

В реанимационном отделении в тот вечер лежали всего две пациентки: пожилая бабушка с обширным инфарктом и молодая женщина с черепно-мозговой травмой после падения с высоты. Артём аккуратно подхватил Анну на руки — она была ужасно лёгкой, как подросток, — и переложил на свободную, застеленную чистой простынёй койку. «Плохо дело, очень плохо,» — пронеслось у него в голове, он тщательно укутал промёрзшее тело пациентки сухим стерильным полотенцем и быстрыми, точными движениями обрезал её длинные, мокрые, спутанные волосы как можно короче, чтобы они не мешали. Затем он аккуратно обмотал её голову другим полотенцем и немедленно поставил капельницу с обычным общеукрепляющим раствором и электролитами.

Состояние было крайне тяжёлым, но, как ни странно, стабильным: температура тела упала до критически низкой отметки, по приборам пульс едва достигал сорока ударов в минуту, артериальное давление было опасно низким.

Он не отходил от койки, смотря на Анну и всё ещё не мог поверить, что это она, его весёлая, жизнерадостная Аня. Тонкая, синюшная кожа плотно обтягивала кости, ничего в её облике не указывало на ту самую роскошную, счастливую жизнь, о которой с таким воодушевлением и гордостью рассказывала её мать. Вдруг Артём услышал за своей спиной резкий, недовольный голос дежурного врача:

— Артём, а что здесь, собственно, происходит? Я не понимаю.

— Дмитрий Валентинович, пациентка всё ещё жива, смотрите, признаки есть! Ну, сами посмотрите на монитор, — указал он дрожащей рукой на мерцающие цифры.

— Погоди, я не понял, её же уже увезли санитары из морга. Каким волшебным образом она снова оказалась здесь, в реанимации? — у врача округлились глаза от изумления.

Артёму пришлось во всём признаться, опустив голову:

— Это я их догнал на лестнице и развернул каталку обратно. Я не мог позволить… Я видел, что она жива!

— Ты что, совсем спятил? Хочешь меня под статью подвести? — распалился доктор Дмитрий Валентинович. — Типа, неоказание помощи или халатное неисполнение прямых служебных обязанностей? Ты этого добиваешься? Ты понимаешь, что ты натворил?

— Да не было у меня никакого злого умысла, честно, просто… эта женщина… это моя двоюродная сестра, — соврал Артём, опуская глаза ещё ниже.

Врач оторопел, он никак не мог представить, что эта подобранная на улице бомжиха могла оказаться нормальным человеком, да ещё и близкой родственницей его ответственного сотрудника.

— Это что ж ты за ней так не уследил, а? — спросил он уже более мягко. — Как она, бедолага, до такого состояния дошла? Совсем замёрзла, обессилела.

— Не знаю, — честно признался Артём. — Вот жду не дождусь, когда она в себя придёт и всё расскажет. Не могу же я её вот так просто отдать…

— Так, вот что, — деловито потёр ладони доктор, принимая решение. — Раз уж она тебе так дорога, я сейчас попробую хороший, сильный препарат подогнать, а не эту вашу стандартную припарку. Держись, сестрёнка.

Он куда-то ушёл и через несколько минут вернулся с новым, небольшим флаконом. Артём быстро сменил его в капельнице и горячо, с дрожью в голосе поблагодарил начальника:

— Спасибо вам, Дмитрий Валентинович, огромное спасибо! Я ваш должник навеки.

— Да не за что, — отмахнулся доктор. — Как-никак, я же всё-таки доктор, а не мясник, — и он снова ушёл в свою комнату отдыха, пока было затишье.

Артём дождался, пока весь раствор полностью не вышел из системы, аккуратно вынул иглу из вены и опустился на жёсткий стул рядом с кроватью, прикрыв глаза. В голове крутились тысячи мыслей, обрывки воспоминаний, мешая даже на короткое время отключиться и хоть немного отдохнуть.

Вдруг он с поразительной ясностью вспомнил слова своего отца, сказанные ему в том самом, далёком и беззаботном детстве: «Думаю, ты сможешь защитить и Анну, и Лизу. Ты же у нас молодец.» Он прошептал в тишину палаты: «Ну вот, пап, пришлось, как ты и говорил…» и незаметно для себя задремал от изнеможения.

Под самое утро его разбудил тихий, слабый стон. Анна тяжело, прерывисто дышала и повторяла одно и то же слово, еле слышно: «Зачем… зачем?» Артём подскочил и подошёл к ней ближе.

— Аня, Анна, — тихо, ласково позвал он, боясь спугнуть. — Ты меня слышишь?

Она с огромным усилием приоткрыла глаза и, видимо, не узнав его в полумраке, чуть слышно, шёпотом просипела:

— Зачем вы меня спасли? Я не хочу… не хочу больше жить. Оставьте меня.

— Это я, Артём. Ты узнаёшь? Успокойся, пожалуйста, с тобой теперь всё будет хорошо, я рядом, — он сжал её холодную руку в своей.

Она всмотрелась в его черты, будто продираясь сквозь туман, и вдруг заплакала тихими, безутешными слезами:

— Артём… это правда ты? Я не хочу… не хочу так…

Он сделал ей успокоительный укол, чтобы она поспала и набралась сил, и снова сел рядом, не отпуская её руку. «Что значат её слова? Она что, намеренно пыталась покончить с собой?» — угрюмо думал он, чувствуя, как сердце разрывается от боли. «А что её, весёлую, сильную, могло до такого довести?» Сдав смену, Артём попросил дежурную медсестру Марину уделить его «сестре» особое внимание, не спускать с неё глаз. Сменщица, добрая женщина, пообещала лично приглядеть и, если что-то случится, сразу же позвонить ему.

Приехав домой, Артём, не заходя к себе, первым делом позвонил в дверь напротив, в квартиру Анны.

— Вероника Петровна, вы с Аней давно общались? — спросил он у её матери, стараясь говорить как можно спокойнее.

— Не так уж и давно, позавчера вроде бы. Она звонила, сказала, что они снова собираются, едут за границу, на какие-то сборы, и звонить она какое-то время не сможет. А что такое случилось? — женщина насторожилась.

— Да как вам сказать… — Артём замялся. — К нам в больницу ночью поступила одна пациентка, ну, уж очень на вашу Аню похожая. Но раз она за границей, значит, это не она, просто поразительное сходство, — отозвался он и хотел было уже развернуться и уйти, чтобы не волновать женщину зря, но тут Вероника Петровна схватила его за рукав и не отпускала.

— Погоди, Артём, погоди, сынок… что-то у меня на душе сразу неспокойно стало, понимаешь? Голос у неё по телефону в тот раз был какой-то странный, уставший, безжизненный. Я спросила, что с ней, а она мне говорит: «Не переживай, мол, мам, просто насморк небольшой, всё пройдёт.» А у меня потом весь день осадок тяжёлый на душе был, будто она мне неправду какую-то сказала. Не обманешь ведь сердце материнское, чует беду.

Артём как мог успокоил её, сказал, что всё хорошо, и наконец пошёл к себе, но покой к нему так и не вернулся. Вечером, как он и feared, раздался звонок от дежурной медсестры Марины:

— Артём, тут твоя сестрёнка, прости Господи, пыталась из окна второго этажа выйти, еле удержали, скандал был жуткий. Боюсь, как бы её теперь в психушку не перевели, врачи уже поговаривают. Приезжай, она тебя, кажется, слушается.

Виктор немедленно, не думая, рванул в больницу. Анна лежала под капельницей, уже с седативными, но, увидев его, демонстративно отвернулась к окну, из чего он сразу сделал вывод, что она в полном сознании и узнала его.

— Ну что, поговорим начистоту? — тихо спросил он, садясь на стул рядом.

Она молчала, глочая слезы.

— Твоя мама рассказывала, что на днях ты с мужем собиралась за границу, на сборы.

— Мама… ну да, конечно, — горько усмехнулась она, не оборачиваясь. — Она же свято уверена, что у её доченьки всё в полном, идеальном порядке. По-другому у её perfect daughter быть просто не может, правда? — она вдруг развернулась к нему, и в её глазах стояла такая бездонная боль, что он внутренне содрогнулся. — А я… я всё это время, все эти годы, врала им, как последняя сука. Никуда я со своим Русланом никуда не ездила, потому что он меня никогда с собой не брал. Говорил, нечего ему, звезде, таскать с собой обузу, нечего мне в пустой квартире в чужом городе скучать. И знаешь что? Я скучала в своём же родном городе, одна. Профессии нормальной нет, образования толком тоже. Одна дорога — на рынке торговать овощами. Я так и устроилась. А супруг, как узнал, так просто рассвирепел, избил меня до синих синяков. Говорит, ещё не хватало, чтобы его жена, будущая звезда, торгашкой на рынке работала, позорит его. А я ему говорю: «Да лучше я честной торгашкой буду, чем целыми днями, как птица в золотой клетке, одна сидеть, с потолком разговаривать.» Потом он совсем озверел, похоже, любовницу какую-то завёл из своих фанаток. А меня только во всём и винил: и что у него в команде не ладится, и что соревнования вечно проигрывают — всё из-за меня, несчастливой. В общем, я не выдержала и ушла от него, а родителям продолжала по телефону бодрым голосом рассказывать, что у меня всё супер, классно и роскошно.

Жила в дешёвом хостеле с гастарбайтерами, питалась чем попало, испортила полностью желудок. В итоге начала постоянно болеть и худеть, и меня перестали ставить на хорошие, продуктовые ряды — мол, вид у тебя, девочка, не презентабельный, клиентов отпугиваешь. Перешла на торговлю дешёвыми сувенирами, но выручка там была совсем смешная, на жизнь не хватало. Когда удавалось заработать чуть больше, все деньги тут же уходили на лекарства. Чем дальше, тем страшнее и безысходнее становилось. В какой-то момент я просто сломалась и поняла, что больше не могу ходить на эту унизительную работу и решила: будь что будет, поеду домой, к маме, покаюсь во всём. Не выгонят же родные из собственного дома. Как я добралась сюда — это отдельная, унизительная история, даже вспоминать страшно и не хочется.

И вот иду я по родному, такому знакомому городу, еле ноги волочу, думаю: «Ну, наконец-то я дома, сейчас всё наладится.» И в этот самый момент у меня в кармане звонит телефон: мама. «Доченька, как ты?» — таким ласковым голосом. Ну, я и не смогла признаться, как я и где нахожусь. Начала опять, по старой привычке, рассказывать, что мы уже в аэропорту, скоро улетаем в солнечную Италию. И вдруг поднимаю глаза и вижу — стоит на тротуаре наш бывший школьный учитель истории, Иван Васильевич, и он слышит все мои бредни и смотрит на меня с таким недоумением и даже брезгливостью… Я быстренько, запинаясь, попрощалась с мамой и как побежала прочь, куда глаза глядят. Бегу, а самой так стыдно, так противно за себя, что жить не хочется. Кому я такая, лживая, нищая, больная, нужна? Маме? Брату Диме? Да они замертво упадут, как увидят, какая «золотая» родственница к ним заявилась. Добежала до речного моста и просто бросилась вниз, в воду. И знаешь, что самое ужасное и ироничное? Вода оказалась обжигающе холодной, меня всю сразу сковало, свело судорогой. А я, понимаешь, не тону. Я ведь всегда была хорошей пловчихой. Надеялась, что вода в одежду быстро наберётся, на дно потащит, а оно не получается. Зубами стучу, вся синяя, не знаю, сколько я там барахталась в этой ледяной воде, пока совсем не отключилась…

Артём смахнул с лба холодный пот и сжал её руку ещё крепче.

— Эх, Анка, что же ты с собой сделала… и ради кого? Ради этого позёрного баскетболиста-неудачника?

— Ой, не напоминай ты мне о нём, пожалуйста, — взмолилась она, закрывая глаза. — Если бы ты только слышал, какими сладкими, бархатными речами он меня тогда завлекал, какие замки на песке строил…

— Я вчера с твоей мамой разговаривал, — твёрдо сказал Артём. — Она чувствует, что ты что-то не договариваешь, сильно переживает за тебя. Давай я ей сейчас позвоню. Ну пусть она приедет, увидит тебя. Всё равно уже не скроешь.

Анна сначала испуганно замотала головой, а потом снова заплакала, но уже не от отчаяния, а от облегчения.

— А может, и правда… Пусть уж лучше она меня здесь, под капельницей, увидит, но живую, чем опознает в морге в моём знаменитом, «именитом» пуховике, который он мне когда-то подарил…

Через час Вероника Петровна была уже возле дочери. Она обняла её, рыдая так, как плачут над усопшими, гладила по испуганно вздрагивающим плечам и приговаривала сквозь слёзы:

— Родная моя, детка, прости меня, что недоглядела, не защитила тебя…

Анна, в свою очередь, сама рыдающую мать гладила по поседевшим от горя волосам и приговаривала устало:

— Не надо, мамочка, ну не надо, я же жива, всё хорошо…

Прошло две недели усиленного, почти насильственного питания, неспешных прогулок по больничному саду на свежем воздухе и интенсивной витаминной терапии. Анна заметно похорошела, округлилась, на её щеках вновь, как в детстве, появились те самые забавные, милые ямочки, с лица окончательно исчезли синяки и следы истощения, а губы приобрели здоровый, естественный розовый цвет.

Проходя как-то раз мимо её палаты, Дмитрий Валентинович даже непроизвольно присвистнул от удивления:

— Ничего себе, какие же у нас тут красотки-то лежат! Прямо как с обложки!

Но его тут же осадил подошедший Артём, перекрыв собой дверь:

— Простите, Дмитрий Валентинович, я тогда сказал вам неправду. Анна мне не сестра, а моя будущая жена. Так что, пожалуйста, проходите мимо, не смущайте мою невесту, — заявил он твёрдо, глядя начальнику прямо в глаза.

— Эх, — вздохнул доктор, но с улыбкой, — какая нынче молодёжь пошла, всё что-то мутят, друг другу мозги пудрят. Ну ладно, ладно, здоровья вам, — и он пошёл дальше по своим делам.

В день выписки Анна, идя по длинному больничному коридору с огромным букетом роз, который ей подарил Артём, светло и благодарно улыбалась всем встречающимся врачам, медсёстрам, санитаркам, от души благодарила каждого и прощалась.

Работники морга, курившие у чёрного выхода, завидев её, оживлённую и цветущую, почтительно сняли шапки и поздоровались. А потом переглянулись с немым удивлением, но она этого уже не видела и не слышала. Она шла домой, держась за руку Артёма, и впервые за несколько долгих, мучительных лет от всей души, всем сердцем хотела жить. И не просто существовать, а по-настоящему жить, любить и быть безмерно любимой, потому что именно сегодня утром Артём, её мальчик из детства, предложил ей стать его женой, и она, плача от счастья, сказала ему долгожданное «да».


Дежурный врач, чьё тело ныло от бесконечной двенадцатичасовой смены, наполненной человеческим страданием и болью, с глухим стуном облокотился о холодный подоконник и устало, почти машинально, потянулся, чувствуя, как хрустят позвонки. Он сделал последний глоток остывшего до неприличия кофе и подошёл к широкому, слегка запотевшему окну. За его стеклом, в тёмном вечернем небе, illuminated тусклыми фонарями, крупными, пушистыми хлопьями медленно и величественно падал первый снег, укутывая грязный асфальт и голые ветки деревьев в чистый, девственный саван. Доктор с нервным, срывающимся движением закурил дешёвую сигарету, сделав первую глубокую затяжку, и обернулся к молчаливому медбрату, который перекладывал с места на место стерильные бинты:


— Ну и что нам, собственно, делать-то будем с этой? Она уже совершенно ледяная, буквально не подаёт никаких признаков жизни, какой толк-то возиться с трупом? Все признаки биологической смерти, как говорится, налицо. Морг уже ждёт, они там сегодня, кстати, не особо загружены работой.


Артём, молодой, но уже успевший повидать многое медбрат, молча, с каменным лицом подошёл к каталке, на которой лежало неподвижное, бледное тело молодой женщины, и с профессиональной автоматичностью проверил пульс на запястье. Он действительно не прощупывался, казалось, жизнь давно покинула это хрупкое тело, но вдруг его взгляд упал на лицо, и ему показалось, что длинные, мокрые ресницы женщины едва заметно, почти призрачно подрагивали. Он, затаив дыхание, отбросил со её лба и щёк прядь спутанных, мокрых от снега и воды тёмных волос и на мгновение застыл — измождённое, осунувшееся лицо почему-то показалось ему до боли знакомым, будто из другого измерения, из далёкого, беззаботного прошлого.


«Анна?» — пронеслось у него в голове, как электрический разряд, но он тут же, с усилием отмахнулся от этой абсурдной, невозможной мысли. У той, настоящей Анны, всегда было ухоженное, округлое, милое личико с очаровательными, глубокими ямочками на щеках, которые забавно углублялись каждый раз, когда она заливисто смеялась или просто улыбалась своей солнечной улыбкой. А перед ним сейчас лежала измождённая, худая до синевы, грязная бродяжка совершенно неопределённого возраста, одетая в лохмотья.


Пока Артём стоял в оцепенении у каталки, пытаясь совладать с нахлынувшими воспоминаниями, дежурный врач, Дмитрий Валентинович, уже успел вызвать по внутреннему телефону санитаров из патологоанатомического отделения. Те, люди в тёмно-синих халатах, с бесстрастными, привыкшими ко всему лицами, быстро и без лишних слов перегрузили безжизненное, неподвижное тело на свою специальную, металлическую каталку, накрыли его стандартной казённой простынёгустого серого цвета и без эмоций покатили её по длинному, ярко освещённому коридору в сторону лифта. Доктор, удовлетворённо докурив свою сигарету, уже хотел было выйти из приёмного покоя и наконец-то прилечь отдохнуть, как вдруг его взгляд упал на стол, и он заметил, что забыл отдать санитарам стандартный картонный файл с паспортом и всеми сопроводительными документами несчастной утопленницы. Санитары уже загрузились в медленно движущийся лифт и начали спускаться на подвальный этаж, где располагалось морг.


— Артём, — окликнул он молодого человека, — послушай, у этой бедолаги документы остались тут, на столе. Сбегай, будь друг, отнеси их прямо в морг, передашь в регистратуру, а потом уже свободен, можешь идти и покемарить немного, если силы остались, — сказал он, широко и беззвучно зевая, демонстрируя всю глубину своей усталости.


Артём молча взял предложенные листы, и, чтобы не тратить время на ожидание медлительного лифта, решительно направился к лестнице, ведущей вниз. На бетонной площадке между этажами ярко, почти слепяще горела одна-единственная лампочка без абажура, и её резкий свет упал на верхнюю строку сопроводительного листа, где чётким, казённым почерком были внесены данные погибшей пациентки: Саар Анна Геннадьевна, 17 марта 1994 года рождения. Внутри прозрачного файла лежал влажный, разбухший от воды паспорт, где уцелела и была читаема только заламинированная страница с основными данными и старой фотографией. Все остальные штампы о прописке и прочих жизненных событиях были безвозвратно размыты водой, превратившись в синие и фиолетовые разводы.


У Артёма вдруг задрожали руки, а в груди что-то холодное и тяжелое сжалось в комок. Артём и Анна родились в одном и том же году и даже в одном и том же месяце. Она была старше него всего на несколько дней. Они с самого детства жили в соседних квартирах в одном панельном доме и ходили в одну группу детского сада. Мальчик и девочка с самого раннего, неосознанного детства были абсолютно уверены, что приходятся друг другу самыми настоящими родственниками, почти братом и сестрой.


Анна очень удивилась и даже расстроилась, когда в их квартире внезапно появился маленький, крикливый малыш Тёма, и ей торжественно объявили, что это её родной брат.


— Какой ещё брат? — искренне недоумевала она, хмуря свой маленький лобик. — А Артём тогда кто мне? Мы же всегда вместе?


Родители почему-то дружно рассмеялись её детской непосредственности и терпеливо объяснили, что Артём — просто соседский мальчик, друг. Но как теперь было объяснить всем своим подружкам в садике, что Артём ей вовсе не брат, как она им с гордостью рассказывала, а какой-то там просто сосед? Это же было так сложно и несправедливо!


Примерно такая же, зеркальная история произошла и в семье Артёма, когда у него родилась маленькая сестрёнка Лиза. Его отец, строгий, но справедливый мужчина, сказал, что Артём, как самый старший, теперь должен будет её оберегать, защищать и во всем помогать. А маленький мальчик, подумав, спросил своим серьёзным тоном:


— А Анна как же? Кто будет Анну защищать, если мне теперь нужно Лизу?

— Анна? — не сразу понял отец.

— Ну да, — упрямо кивнул Артём. — Кто Анну будет защищать, если мне теперь Лизу нужно?

Папа мягко улыбнулся его детской логике и обнял сына за плечи:

— Думаю, ты у нас большой и сильный, ты сможешь защитить и Анну, и Лизу. Ты же у нас настоящий молодец, герой.

Мальчишка довольно кивнул, восприняв это как прямое указание к действию, но папа добавил уже более серьёзным тоном:

— Но ты всё-таки не забывай, сынок, Анна тебе просто соседка, хороший друг, а Лиза — твоя родная кровь, сестра.

Артём тогда тоже сильно озадачился этим странным словом «соседка». Он-то думал, что это слово применимо только к пожилым бабушкам, которые живут на первом этаже и подкармливают его конфетами. А при чём здесь Анна, с которой они с пелёнок всегда были неразлучны, делили все игрушки и секреты?

Когда пришло время идти в первый класс, их по распределению записали в параллельные классы, и оба ребёнка устроили своим родителям настоящую истерику и грандиозный скандал.

— Не буду я ходить в эту вашу школу! — кричала Анна, топая ножкой. — Меня там посадили за одну парту с каким-то толстым, противным мальчишкой, он на уроках постоянно достаёт из портфеля бутерброды и громко чавкает! Я хочу сидеть с Артёмом! Только с ним!

Артём же не только выражал яростные претензии, но и предлагал своё, как ему казалось, вполне конструктивное решение проблемы.

— Я больше в эту вашу дурацкую школу ни ногой! — заявил он твёрдо родителям. — В моём классе полно одних девчонок, они всё время шепчутся и рисуют сердечки! Пусть хоть одну на Анну поменяют, она не такая, она с мальчишками в футбол гоняет!

Родители, в конце концов, не выдержали их дуэта и обратились с коллективной просьбой к администрации школы. Детей, к их всеобщей радости, оформили в один класс и даже посадили за одну парту, но с строгим условием, что они не будут вертеться и разговаривать друг с другом на уроках. Артём и Анна радостно пообещали, и так они проучились всю начальную школу за одной партой, боясь сделать лишнее движение, чтобы их опять не рассадили по разным углам.

Они и правда свято блюли уговор и не смели перешептываться на уроках, зато на переменах наверстывали упущенное и не могли наговориться, буквально захлёбываясь словами. Тем одноклассникам, кто дразнил их и называл «женихом и невестой», Артём с горящими глазами доказывал, что Анна его сестра, только не родная, а так… двоюродная. Но мальчишки были неумолимы и продолжали свои дразнилки, и он в итоге смирился с этим статусом.

«Ну и ладно, жених так жених,» — думал он уже тогда. «Вот вырасту большим и сильным и правда женюсь на Анне, тогда все они увидят!» Что именно должны были увидеть эти злые мальчишки, Артём ещё и сам толком не знал и не понимал. Но сама мысль о каком-то счастливом будущем рядом с Аней его почему-то успокаивала и грела.

В подростковом возрасте у Анны неожиданно, как грибы после дождя, появились многочисленные поклонники из параллельного и даже старших классов. Они подстерегали её с Артёмом возле школы и, когда те неразлучно шли домой, пытались выкрасть юную, расцветающую красавицу у её вездесущего и бдительного охранника. Артёмка яростно отбивался своим тяжёлым рюкзаком, наполненным учебниками, и всем, что попадалось под руку — портфелями одноклассников, сменкой, своими собственными кулаками. Анна поначалу ему тоже активно помогала, пуская в ход острые ноготки и громкий визг, но как-то раз после урока физкультуры она вдруг заявила ему с странной улыбкой:

— Знаешь, Артём, не надо меня больше провожать до дома. Я сама.

— Почему? — искренне удивился он. — Тебе же, по-моему, лучше будет. Не надоело ещё каждый день драться, как на ринге?

Она только загадочно пожала плечами, отвернувшись, и Артём, покраснев от обиды, проворчал:

— Ну, как знаешь. Твоё право.

Он вышел из школы и, пройдя мимо шумной группы старшеклассников, спрятался за угол бетонного забора. Рядом со школой как раз возводили новый детский сад, и было много укромных мест. Через минуту он с замиранием сердца увидел, как Анна выбежала со школьного двора к стайке своих подруг, весело помахала кому-то из толпы чужих, взрослых мальчишек и дальше пошла, смеясь, в сопровождении долговязого, атлетичного баскетболиста Руслана, который считался настоящей спортивной гордостью и звездой всей школы. Ошеломлённый Артём, чтобы не закричать от боли и предательства, зажал зубами собственный кулак до боли и стоял так, не двигаясь, до тех пор, пока смеющаяся, счастливая парочка не скрылась из виду за поворотом.

С тех самых пор Артём и Анна стали почти что заклятыми врагами. По крайней мере, Артём с ней почти не разговаривал, гордо проходя мимо, хотя она и пыталась его как-то растормошить, заговорить, вернуть всё как было.

После окончания школы Анна, к всеобщему удивлению, очень рано вышла замуж за того самого баскетболиста и уехала с ним в другой, далёкий регион, где её мужу, как гудел весь район, предложили место игрока в перспективной, подающей надежды команде. Её мама, добрая подруга Артёмовой матери, то и дело, при встречах в подъезде, с гордостью рассказывала о постоянных, головокружительных разъездах молодой, красивой семьи по всей стране, о международных соревнованиях за границей, куда Анна неизменно сопровождала своего знаменитого мужа, о её роскошной, беззаботной и счастливой жизни. Артём слушал эти рассказы вполуха, с каменным лицом, внутренне считая Анну предательницей их детской дружбы и называл её в сердцах нехорошими словами. Хотя где-то в самой глубине души всё же теплилась наивная, детская надежда, что она одумается, уйдёт от своего спортсмена и когда-нибудь станет его женой.

Сам он, недолго думая, поступил в медицинский институт на отделение спортивной медицины. Он всегда восхищался работой врачей во время серьёзных соревнований по боксу и тайно мечтал, что тоже будет залечивать кровавые раны или профессионально откачивать нокаутированных спортсменов прямо на ринге, быть тем, кто даёт им второй шанс.

Но на самом последнем курсе, когда до намеченной, желанной цели оставались считанные месяцы, в его семье случилось страшное, неожиданное горе: внезапно, от обширного инфаркта, не стало отца, опоры всей семьи. Мама от переживаний и горя буквально слегла, и на молодые, но крепкие Артёмовы плечи свалились тяжёлые заботы не только о ней, но и о младшей сестре Лизе, которая ещё не закончила школу. Артём быстро, по-взрослому понял, что чтобы хоть как-то прокормить и обеспечить семью, ему придётся взять срочный академический отпуск и устроиться на любую, но серьёзную и денежную работу.

Он получил в институте все необходимые документы, подтверждающие его достаточную квалификацию, и устроился на работу медбратом в больницу скорой помощи. Новичка сразу же направили в самое пекло — в отделение реанимации, где ему ежедневно приходилось и откачивать умирающих, и обрабатывать страшные раны, и бороться за каждую жизнь. «Ну, не ринг, конечно, но тоже дело благородное и нужное,» — думал Артём, выводя очередного пострадавшего в жутком ДТП из глубокого болевого шока. Он даже не мечтал о таком повороте судьбы и стал подумывать, стоит ли ему возвращаться к прежней цели или остаться здесь, в реанимации, и помогать самым обычным людям в их самые страшные минуты.

И теперь эту самую Анну, его Анну, такую исхудавшую, грязную и беспомощную, увозили в морг, как какую-то безымянную бродяжку!

Артём, не помня себя, бросился бежать по лестнице, догнал санитаров уже у самых металлических дверей морга и резко остановил каталку:

— Ребята, стоп! Стойте! Произошла ошибка, понимаете? Ошибочка вышла. Срочно её обратно, в реанимацию, живо! — его голос дрожал от нахлынувших эмоций.

— Ты что, с ума сошёл? — удивился старший санитар. — Дежурный врач чётко написал и подписал: смерть от переохлаждения. Всё по протоколу.

— Да погодите вы, не спешите! — уже прикрикнул на них Артём, видя, что они уже собрались втолкнуть зловещую каталку в холодный, тёмный холодильник.

Он сам схватился за ручку, развернул её и потащил обратно к лифту, не слушая возмущённых возгласов.

— Артём Николаевич, ладно, но тогда это только под вашу личную ответственность! — крикнул ему вдогонку старший санитар, разводя руками.

— Ну, разумеется, я так и понял! — крикнул им в ответ Артём, уже заходя в кабину лифта.

В реанимационном отделении в тот вечер лежали всего две пациентки: пожилая бабушка с обширным инфарктом и молодая женщина с черепно-мозговой травмой после падения с высоты. Артём аккуратно подхватил Анну на руки — она была ужасно лёгкой, как подросток, — и переложил на свободную, застеленную чистой простынёй койку. «Плохо дело, очень плохо,» — пронеслось у него в голове, он тщательно укутал промёрзшее тело пациентки сухим стерильным полотенцем и быстрыми, точными движениями обрезал её длинные, мокрые, спутанные волосы как можно короче, чтобы они не мешали. Затем он аккуратно обмотал её голову другим полотенцем и немедленно поставил капельницу с обычным общеукрепляющим раствором и электролитами.

Состояние было крайне тяжёлым, но, как ни странно, стабильным: температура тела упала до критически низкой отметки, по приборам пульс едва достигал сорока ударов в минуту, артериальное давление было опасно низким.

Он не отходил от койки, смотря на Анну и всё ещё не мог поверить, что это она, его весёлая, жизнерадостная Аня. Тонкая, синюшная кожа плотно обтягивала кости, ничего в её облике не указывало на ту самую роскошную, счастливую жизнь, о которой с таким воодушевлением и гордостью рассказывала её мать. Вдруг Артём услышал за своей спиной резкий, недовольный голос дежурного врача:

— Артём, а что здесь, собственно, происходит? Я не понимаю.

— Дмитрий Валентинович, пациентка всё ещё жива, смотрите, признаки есть! Ну, сами посмотрите на монитор, — указал он дрожащей рукой на мерцающие цифры.

— Погоди, я не понял, её же уже увезли санитары из морга. Каким волшебным образом она снова оказалась здесь, в реанимации? — у врача округлились глаза от изумления.

Артёму пришлось во всём признаться, опустив голову:

— Это я их догнал на лестнице и развернул каталку обратно. Я не мог позволить… Я видел, что она жива!

— Ты что, совсем спятил? Хочешь меня под статью подвести? — распалился доктор Дмитрий Валентинович. — Типа, неоказание помощи или халатное неисполнение прямых служебных обязанностей? Ты этого добиваешься? Ты понимаешь, что ты натворил?

— Да не было у меня никакого злого умысла, честно, просто… эта женщина… это моя двоюродная сестра, — соврал Артём, опуская глаза ещё ниже.

Врач оторопел, он никак не мог представить, что эта подобранная на улице бомжиха могла оказаться нормальным человеком, да ещё и близкой родственницей его ответственного сотрудника.

— Это что ж ты за ней так не уследил, а? — спросил он уже более мягко. — Как она, бедолага, до такого состояния дошла? Совсем замёрзла, обессилела.

— Не знаю, — честно признался Артём. — Вот жду не дождусь, когда она в себя придёт и всё расскажет. Не могу же я её вот так просто отдать…

— Так, вот что, — деловито потёр ладони доктор, принимая решение. — Раз уж она тебе так дорога, я сейчас попробую хороший, сильный препарат подогнать, а не эту вашу стандартную припарку. Держись, сестрёнка.

Он куда-то ушёл и через несколько минут вернулся с новым, небольшим флаконом. Артём быстро сменил его в капельнице и горячо, с дрожью в голосе поблагодарил начальника:

— Спасибо вам, Дмитрий Валентинович, огромное спасибо! Я ваш должник навеки.

— Да не за что, — отмахнулся доктор. — Как-никак, я же всё-таки доктор, а не мясник, — и он снова ушёл в свою комнату отдыха, пока было затишье.

Артём дождался, пока весь раствор полностью не вышел из системы, аккуратно вынул иглу из вены и опустился на жёсткий стул рядом с кроватью, прикрыв глаза. В голове крутились тысячи мыслей, обрывки воспоминаний, мешая даже на короткое время отключиться и хоть немного отдохнуть.

Вдруг он с поразительной ясностью вспомнил слова своего отца, сказанные ему в том самом, далёком и беззаботном детстве: «Думаю, ты сможешь защитить и Анну, и Лизу. Ты же у нас молодец.» Он прошептал в тишину палаты: «Ну вот, пап, пришлось, как ты и говорил…» и незаметно для себя задремал от изнеможения.

Под самое утро его разбудил тихий, слабый стон. Анна тяжело, прерывисто дышала и повторяла одно и то же слово, еле слышно: «Зачем… зачем?» Артём подскочил и подошёл к ней ближе.

— Аня, Анна, — тихо, ласково позвал он, боясь спугнуть. — Ты меня слышишь?

Она с огромным усилием приоткрыла глаза и, видимо, не узнав его в полумраке, чуть слышно, шёпотом просипела:

— Зачем вы меня спасли? Я не хочу… не хочу больше жить. Оставьте меня.

— Это я, Артём. Ты узнаёшь? Успокойся, пожалуйста, с тобой теперь всё будет хорошо, я рядом, — он сжал её холодную руку в своей.

Она всмотрелась в его черты, будто продираясь сквозь туман, и вдруг заплакала тихими, безутешными слезами:

— Артём… это правда ты? Я не хочу… не хочу так…

Он сделал ей успокоительный укол, чтобы она поспала и набралась сил, и снова сел рядом, не отпуская её руку. «Что значат её слова? Она что, намеренно пыталась покончить с собой?» — угрюмо думал он, чувствуя, как сердце разрывается от боли. «А что её, весёлую, сильную, могло до такого довести?» Сдав смену, Артём попросил дежурную медсестру Марину уделить его «сестре» особое внимание, не спускать с неё глаз. Сменщица, добрая женщина, пообещала лично приглядеть и, если что-то случится, сразу же позвонить ему.

Приехав домой, Артём, не заходя к себе, первым делом позвонил в дверь напротив, в квартиру Анны.

— Вероника Петровна, вы с Аней давно общались? — спросил он у её матери, стараясь говорить как можно спокойнее.

— Не так уж и давно, позавчера вроде бы. Она звонила, сказала, что они снова собираются, едут за границу, на какие-то сборы, и звонить она какое-то время не сможет. А что такое случилось? — женщина насторожилась.

— Да как вам сказать… — Артём замялся. — К нам в больницу ночью поступила одна пациентка, ну, уж очень на вашу Аню похожая. Но раз она за границей, значит, это не она, просто поразительное сходство, — отозвался он и хотел было уже развернуться и уйти, чтобы не волновать женщину зря, но тут Вероника Петровна схватила его за рукав и не отпускала.

— Погоди, Артём, погоди, сынок… что-то у меня на душе сразу неспокойно стало, понимаешь? Голос у неё по телефону в тот раз был какой-то странный, уставший, безжизненный. Я спросила, что с ней, а она мне говорит: «Не переживай, мол, мам, просто насморк небольшой, всё пройдёт.» А у меня потом весь день осадок тяжёлый на душе был, будто она мне неправду какую-то сказала. Не обманешь ведь сердце материнское, чует беду.

Артём как мог успокоил её, сказал, что всё хорошо, и наконец пошёл к себе, но покой к нему так и не вернулся. Вечером, как он и feared, раздался звонок от дежурной медсестры Марины:

— Артём, тут твоя сестрёнка, прости Господи, пыталась из окна второго этажа выйти, еле удержали, скандал был жуткий. Боюсь, как бы её теперь в психушку не перевели, врачи уже поговаривают. Приезжай, она тебя, кажется, слушается.

Виктор немедленно, не думая, рванул в больницу. Анна лежала под капельницей, уже с седативными, но, увидев его, демонстративно отвернулась к окну, из чего он сразу сделал вывод, что она в полном сознании и узнала его.

— Ну что, поговорим начистоту? — тихо спросил он, садясь на стул рядом.

Она молчала, глочая слезы.

— Твоя мама рассказывала, что на днях ты с мужем собиралась за границу, на сборы.

— Мама… ну да, конечно, — горько усмехнулась она, не оборачиваясь. — Она же свято уверена, что у её доченьки всё в полном, идеальном порядке. По-другому у её perfect daughter быть просто не может, правда? — она вдруг развернулась к нему, и в её глазах стояла такая бездонная боль, что он внутренне содрогнулся. — А я… я всё это время, все эти годы, врала им, как последняя сука. Никуда я со своим Русланом никуда не ездила, потому что он меня никогда с собой не брал. Говорил, нечего ему, звезде, таскать с собой обузу, нечего мне в пустой квартире в чужом городе скучать. И знаешь что? Я скучала в своём же родном городе, одна. Профессии нормальной нет, образования толком тоже. Одна дорога — на рынке торговать овощами. Я так и устроилась. А супруг, как узнал, так просто рассвирепел, избил меня до синих синяков. Говорит, ещё не хватало, чтобы его жена, будущая звезда, торгашкой на рынке работала, позорит его. А я ему говорю: «Да лучше я честной торгашкой буду, чем целыми днями, как птица в золотой клетке, одна сидеть, с потолком разговаривать.» Потом он совсем озверел, похоже, любовницу какую-то завёл из своих фанаток. А меня только во всём и винил: и что у него в команде не ладится, и что соревнования вечно проигрывают — всё из-за меня, несчастливой. В общем, я не выдержала и ушла от него, а родителям продолжала по телефону бодрым голосом рассказывать, что у меня всё супер, классно и роскошно.

Жила в дешёвом хостеле с гастарбайтерами, питалась чем попало, испортила полностью желудок. В итоге начала постоянно болеть и худеть, и меня перестали ставить на хорошие, продуктовые ряды — мол, вид у тебя, девочка, не презентабельный, клиентов отпугиваешь. Перешла на торговлю дешёвыми сувенирами, но выручка там была совсем смешная, на жизнь не хватало. Когда удавалось заработать чуть больше, все деньги тут же уходили на лекарства. Чем дальше, тем страшнее и безысходнее становилось. В какой-то момент я просто сломалась и поняла, что больше не могу ходить на эту унизительную работу и решила: будь что будет, поеду домой, к маме, покаюсь во всём. Не выгонят же родные из собственного дома. Как я добралась сюда — это отдельная, унизительная история, даже вспоминать страшно и не хочется.

И вот иду я по родному, такому знакомому городу, еле ноги волочу, думаю: «Ну, наконец-то я дома, сейчас всё наладится.» И в этот самый момент у меня в кармане звонит телефон: мама. «Доченька, как ты?» — таким ласковым голосом. Ну, я и не смогла признаться, как я и где нахожусь. Начала опять, по старой привычке, рассказывать, что мы уже в аэропорту, скоро улетаем в солнечную Италию. И вдруг поднимаю глаза и вижу — стоит на тротуаре наш бывший школьный учитель истории, Иван Васильевич, и он слышит все мои бредни и смотрит на меня с таким недоумением и даже брезгливостью… Я быстренько, запинаясь, попрощалась с мамой и как побежала прочь, куда глаза глядят. Бегу, а самой так стыдно, так противно за себя, что жить не хочется. Кому я такая, лживая, нищая, больная, нужна? Маме? Брату Диме? Да они замертво упадут, как увидят, какая «золотая» родственница к ним заявилась. Добежала до речного моста и просто бросилась вниз, в воду. И знаешь, что самое ужасное и ироничное? Вода оказалась обжигающе холодной, меня всю сразу сковало, свело судорогой. А я, понимаешь, не тону. Я ведь всегда была хорошей пловчихой. Надеялась, что вода в одежду быстро наберётся, на дно потащит, а оно не получается. Зубами стучу, вся синяя, не знаю, сколько я там барахталась в этой ледяной воде, пока совсем не отключилась…

Артём смахнул с лба холодный пот и сжал её руку ещё крепче.

— Эх, Анка, что же ты с собой сделала… и ради кого? Ради этого позёрного баскетболиста-неудачника?

— Ой, не напоминай ты мне о нём, пожалуйста, — взмолилась она, закрывая глаза. — Если бы ты только слышал, какими сладкими, бархатными речами он меня тогда завлекал, какие замки на песке строил…

— Я вчера с твоей мамой разговаривал, — твёрдо сказал Артём. — Она чувствует, что ты что-то не договариваешь, сильно переживает за тебя. Давай я ей сейчас позвоню. Ну пусть она приедет, увидит тебя. Всё равно уже не скроешь.

Анна сначала испуганно замотала головой, а потом снова заплакала, но уже не от отчаяния, а от облегчения.

— А может, и правда… Пусть уж лучше она меня здесь, под капельницей, увидит, но живую, чем опознает в морге в моём знаменитом, «именитом» пуховике, который он мне когда-то подарил…

Через час Вероника Петровна была уже возле дочери. Она обняла её, рыдая так, как плачут над усопшими, гладила по испуганно вздрагивающим плечам и приговаривала сквозь слёзы:

— Родная моя, детка, прости меня, что недоглядела, не защитила тебя…

Анна, в свою очередь, сама рыдающую мать гладила по поседевшим от горя волосам и приговаривала устало:

— Не надо, мамочка, ну не надо, я же жива, всё хорошо…

Прошло две недели усиленного, почти насильственного питания, неспешных прогулок по больничному саду на свежем воздухе и интенсивной витаминной терапии. Анна заметно похорошела, округлилась, на её щеках вновь, как в детстве, появились те самые забавные, милые ямочки, с лица окончательно исчезли синяки и следы истощения, а губы приобрели здоровый, естественный розовый цвет.

Проходя как-то раз мимо её палаты, Дмитрий Валентинович даже непроизвольно присвистнул от удивления:

— Ничего себе, какие же у нас тут красотки-то лежат! Прямо как с обложки!

Но его тут же осадил подошедший Артём, перекрыв собой дверь:

— Простите, Дмитрий Валентинович, я тогда сказал вам неправду. Анна мне не сестра, а моя будущая жена. Так что, пожалуйста, проходите мимо, не смущайте мою невесту, — заявил он твёрдо, глядя начальнику прямо в глаза.

— Эх, — вздохнул доктор, но с улыбкой, — какая нынче молодёжь пошла, всё что-то мутят, друг другу мозги пудрят. Ну ладно, ладно, здоровья вам, — и он пошёл дальше по своим делам.

В день выписки Анна, идя по длинному больничному коридору с огромным букетом роз, который ей подарил Артём, светло и благодарно улыбалась всем встречающимся врачам, медсёстрам, санитаркам, от души благодарила каждого и прощалась.

Работники морга, курившие у чёрного выхода, завидев её, оживлённую и цветущую, почтительно сняли шапки и поздоровались. А потом переглянулись с немым удивлением, но она этого уже не видела и не слышала. Она шла домой, держась за руку Артёма, и впервые за несколько долгих, мучительных лет от всей души, всем сердцем хотела жить. И не просто существовать, а по-настоящему жить, любить и быть безмерно любимой, потому что именно сегодня утром Артём, её мальчик из детства, предложил ей стать его женой, и она, плача от счастья, сказала ему долгожданное «да».

Последняя любовь, как наважденье...
Как колдовство, как порча, как дурман.
Последний шанс на страсть и обновленье,
Прощальный утешительный обман.
В какие годы сердце горше плачет?
Увы, конечно, на исходе дней.
Любовь - загадка... Как она дурачит.
Не хватит жизни разобраться в ней...
Последняя любовь - мятежный случай, -
Судьба шальная нас с тобой свела...
Всю жизнь мы порознь были невезучи -
Тебя я ждал, и ты меня ждала...
Жизнь куролесит...Наворот событий,
сжимает сердце, голова пьяна...
И множество незнаемых открытий
Мне дарит обретенная страна.
Последняя любовь, как завещанье:
прозрение, прощенье и прощанье.
Эльдар Рязанов
#поэзия #эльдаррязанов

Эдуард Асадов
Берегите своих детей,
Их за шалости не ругайте.
Зло своих неудачных дней
Никогда на них не срывайте.
Не сердитесь на них всерьез,
Даже если они провинились,
Ничего нет дороже слез,
Что с ресничек родных скатились.
Если валит усталость с ног
Совладать с нею нету мочи,
Ну а к Вам подойдет сынок
Или руки протянет дочка.
Обнимите покрепче их,
Детской ласкою дорожите
Это счастье! короткий миг
Быть счастливыми поспешите.
Ведь растают как снег весной,
Промелькнут дни златые эти
И покинут очаг родной
Повзрослевшие Ваши дети.
Перелистывая альбом
С фотографиями детства,
С грустью вспомните о былом
О тех днях, когда были вместе.
Как же будете Вы хотеть
В это время опять вернуться
Чтоб им маленьким песню спеть,
Щечки нежной губами коснуться.
И пока в доме детский смех,
От игрушек некуда деться,
Вы на свете счастливей всех,
Берегите, пожалуйста, детство!

📚📚Гренвилл Кейт "Комната из листьев" (роман)

https://m.youtube.com/watch?v=2sGY8TWdVEw
ТЕАТР БДТ ПЯТЫЙ ДЕСЯТОК

https://m.youtube.com/watch?v=2sGY8TWdVEw ТЕАТР БДТ ПЯТЫЙ ДЕСЯТОК

https://dzen.ru/a/Xv8DYYKLuToKwTTx МОСКОВСКИЙ театр САТИРЫ

https://dzen.ru/a/X3CSamOyXQTN7h1y
СОВЕТСКИЕ ФИЛЬМЫ и СПЕКТАКЛИ
МОСКОВСКИЙ театр САТИРЫ

h
ttps://VJCRJDCRBQdzen.ru/a/X3CSamOyXQTN7h1y
МОСКОВСКИЙ театр САТИРЫ

Молодость...Старость...
Привычно, знакомо.
А я бы делила жизнь по другому:
Я на две бы части ее делила,
На то, что будет,
и то, что было.
Ведь жизнь измеряют -
знаете сами -
Когда годами,
когда часами.
Знаете сами -
лет пять или десять
Минуте случается перевесить.
Я не вздыхаю: О, где ты, юность!
Не восклицаю: Ах, скоро старость!
Я жизни вопрос задаю, волнуясь:
Что у тебя для меня осталось?
Припоминаю я все, что было,
Жизнь пересматриваю сначала,
Как беспощадно меня учила,
Какие подарки порой вручала.
Знала я счастье, не знала покоя,
Знала страданья, не знала скуки.
С детства открылось мне, что такое
Непоправимость вечной разлуки.
Руки мои красивыми были,
Нежными были,
сильными стали.
Настежь я сердце свое раскрыла
Людскому счастью, людской печали.
Я улыбалась и плакала с ними,
Стала мудрее
и непримиримей,
Мягче я стала, тверже я стала,
Лгать и завидовать перестала.
Молодость - сила.
Старость - усталость.
Думаю -
сила в запасе осталась!
Вероника Михайловна Тушнова

Привет из прошлого…

Однажды я проснулся очень рано.
Бессонница. Включаю телевизор.
И вдруг сюжет из "Кинопанорамы"
Показан был из прошлого сюрпризом.

Смотрел отрывки старой передачи,
И ностальгия охватила безудержно.
Ведущий там Рязанов, нет рекламы,
И обнимает Фараду Абдулов нежно.

Вот Горин молодой и безбородый,
А рядом с ним Миронов, бодр и весел.
Талантлив, в этом суть его природы,
Он так играл, что все вскочили с кресел.

Гафт с Остроумовой ещё не поженились,
Гердт много шутит и о прошлом не печётся,
И в студии все словно породнились,
Большой семьёй, как в песенке поётся.

Отдельным кадром Ширвиндт и Державин,
Их пара как всегда неразделима.
И восседает Табаков, как добрый барин,
И Лановой проходит бодро мимо.

Хазанов в этот вечер зажигает,
Караченцов заливисто смеётся,
Ерёменко о будущем мечтает,
А Харитонов - что успех вернётся.

Никитины прошли, какая пара!
Их песни всей страною овладели:
Я помню, каждый вечер под гитару
На улице про Александру пели.

Вот гордая осанка у Миледи -
Так Терехову часто величают, -
И Казаков ещё Израилем не бредит,
И Михалкова без кавычек уважают.

Высоцкого все дружно вспоминали -
Всего два года как его не стало, -
Сюжет о нём и песню показали:
Он столько сделал, хоть прожил так мало!

Вот Гурченко, ещё без изменений,
А Яковлев подтянут и любезен.
И Окуджава, безусловный гений,
Спел про войну. Ну, как же он без песен!

Они для всех казались эталоном -
Мы с ними веселились и грустили, -
Киношно-театральным эскадроном
Артисты весь народ с ума сводили.

Как много лет прошло! А может, мало...
И многих нет, иные уж далече,
Но вот под ложечкой тревожно засосало,
Хоть говорят о том, что время лечит.

Ушла, как в бездну, целая эпоха,
И времена другие наступили,
Но иногда, когда бывает плохо,
Пою о том, как молоды мы были...

Валерий Цацкис

Я прошу, хоть ненадолго,
грусть моя, ты покинь меня.
облаком, сизым облаком,
ты полети к родному дому,
отсюда к родному дому.
Берег мой, покажись вдали
краешком, тонкой линией.
Берег мой, берег ласковый,
ах, до тебя, родной, доплыть бы,
доплыть бы хотя б когда-нибудь.
Где-то далеко, где-то далеко
идут грибные дожди.
Прямо у реки, в маленьком саду,
созрели вишни, склонясь до земли.
Где-то далеко, в памяти моей,
сейчас, как в детстве, тепло,
хоть память укрыта
такими большими снегами.
Ты, гроза, напои меня,
допьяна, да не до смерти.
Вот опять, как в последний раз,
я всё гляжу куда-то в небо,
как будто ищу ответа...
Я прошу, хоть, не надолго,
Грусть моя, ты покинь меня.
Облаком, сизым облаком
Ты полети к родному дому,
Отсюда к родному дому.

Роберт Рождественский

Он уходил уже не в первый раз.
Не плакала, вдогонку не кричала.
От теплоты ее добрейших глаз
Он удалялся в сторону вокзала.
Его пустую кружку сполоснув,
вновь спрятала на полочку..подальше.
Задвинула едва остывший стул.
"Нет сил моих! Устала жить средь фальши!
Как кот..что погуляет и вернется.
К ногам вновь бросит сердце и цветы.
И как всегда..щеки моей коснется,
и скажет: "Мне нужна одна лишь ты!"
И я прощу! Иначе..не умею.
Уже привыкла вечно его ждать.
Перенести бы первую неделю,
когда так больно сердцу заживать."

Она неделю провела привычно:
клубочком у экрана..в тишине.
Все на своих местах. Все..как обычно.
Горшочек с "Дамским счастьем" на окне.
Однажды..распахнув окно, качнулся
подаренный когда-то им цветок.
У ног мужчины с псом перевернулся,
и разлетелся вдребезги горшок.
Она спустилась: "Цел? Прости меня!"
"Горшком слегка Вы псу задели нос."
- мужчина пса прижал к себе любя.
"А вот..за что со мной Вы так?!..вопрос!"
Она взглянула. Воротник в земле.
И лепестки от "счастья" в волосах.
"Везунчик! Стебель весь у пса в хвосте.
А мог сейчас торчать в моих глазах!"
"Простите! Я...хотите?..застираю."
"Лорд, слышишь?..в гости приглашают нас!
Я ваши извинения принимаю.
И Я..и мой костюм..сегодня - ваш."
"Собаке нос промыть бы не мешало."
"Он языком своим залижет сам."
Пока она с костюмом "колдовала",
он починить успел на кухне кран.
Они разговорились..и так просто,
так хорошо сиделось им вдвоем.
Еще вчера, казалось, жизнь - несносна.
Он частым гостем стал ходить к ней в дом.
Она собаке миску прикупила,
мужские тапки и другую кружку.
Она теперь другого полюбила.
И больше не роняла слез в подушку.

Прошло полгода. Он вернулся к ней.
И как всегда с букетом красных роз.
Ключом открыл..и ахнул!..у дверей
его остановил огромный пес.
Она смеялась..Он..как в землю врос.
"Ты опоздал. Так иногда случается.
Мужчина есть. И появился пес.
А там где пес!..там кот не появляется!"
Он вышел, на окно ее взглянул.
Заметил, что исчез горшочек с "счастьем".
Он нервно закурил и кашлянул.
А душу разрывало всю на части!

Вы думаете, что незаменимы!
Что вас всегда простят! Всегда поймут!
Не дай вам Бог, вернувшись вновь к любимым,
понять, что опоздали! Вас не ждут!

Cherry

Письмо Франчески
Франческа Джонсон умерла в январе восемьдесят девятого года. К тому времени ей было шестьдесят девять лет. Роберту Кинкейду в этом году исполнилось бы семьдесят шесть. Причина смерти была обозначена в свидетельстве как «естественная».

— Она просто умерла, — сказал Майклу и Кэролин осматривавший ее врач. — Хотя вообще-то мы в некотором недоумении. Дело в том, что нет явной причины ее смерти. Сосед нашел ее — она упала на кухонный стол.

В письме к своему адвокату от тысяча девятьсот восемьдесят второго года Франческа просила,чтобы тело ее предали огню, а пепел развеяли у Розового моста. Кремация была делом необычным для округа Мэдисон, а все необычное наводило здесь людей на подозрения в левом образе мыслей. Поэтому ее последняя воля вызвала немало толков в городских кафе, на заправочной станции «Тексако», а также в магазине скобяных товаров. Место захоронения ее праха было решено не обнародовать.

После отпевания Майкл и Кэролин поехали к Розовому мосту и выполнили последнее распоряжение Франчески. Хотя мост находился недалеко от их дома, он ничем не заслужил, насколько они помнили, особого внимания со стороны их семьи. Вот почему Майкл и Кэролин снова и снова задавали себе вопрос, как получилось, что их в высшей степени здравомыслящая мать повела себя столь загадочным образом и не захотела, чтобы ее похоронили, как это принято, рядом с их отцом на кладбище.

За похоронами последовал долгий и болезненный процесс разборки вещей в доме, а когда они побывали у адвоката, им было разрешено забрать то, что хранилось у их матери в сейфе банка.

Они разделили все бумаги пополам и начали их просматривать. Коричневый конверт достался Кэролин, он лежал третий по счету в пачке. Она открыла его и в некотором замешательстве вынула содержимое. Первым ей попалось письмо Роберта Кинкейда, написанное в шестьдесят пятом году, и она начала читать его. Затем она прочла письмо семьдесят восьмого года, а после — послание от юридической фирмы из Сиэтла и наконец вырезки из журнала «Нейшнл Джиографик».

— Майкл.

Он уловил нотки волнения и растерянности в голосе сестры и поднял глаза.

— Что такое?

В глазах Кэролин стояли слезы, и голос ее задрожал, когда она сказала:

— Мама любила человека по имени Роберт Кинкейд. Он был фотограф. Помнишь тот случай, когда мы все должны были прочитать в «Нейшнл Джиографик» рассказ о крытых мостах? И вспомни еще, ребята рассказывали, как странного вида тип бродил здесь с фотоаппаратами через плечо? Это был он.

Майкл расстегнул воротничок рубашки и снял галстук.

— Повтори, пожалуйста, помедленней. Я не совсем уверен, что правильно понял тебя.

Кэролин протянула ему письмо, и Майкл начал читать. Закончив, он поднялся наверх в спальню Франчески. Ему прежде никогда не приходилось видеть ореховый сундучок. Теперь он вытащил его и открыл крышку, после чего отнес сундучок на кухню.

— Кэролин, здесь его фотоаппараты.

В углу сундучка они увидели запечатанный конверт с надписью «Кэролин или Майклу», сделанной рукой Франчески, а между фотоаппаратами лежали три толстых тетради в кожаных переплетах.

— Знаешь, боюсь, я не в состоянии читать ее письмо, — сказал Майкл.

— Прочти вслух ты, если можешь.

Кэролин распечатала конверт и приступила к чтению.

«Седьмое января тысяча девятьсот восемьдесят седьмого года.


Дорогие Кэролин и Майкл!


Хотя в данный момент я чувствую себя прекрасно, но, думаю, пришло время привести, как говорится, все дела в порядок. Существует одна очень, очень важная вещь, о которой вы должны узнать. Вот почему я пишу вам это письмо.

Когда вы просмотрите все бумаги из моего сейфа в банке и найдете большой коричневый конверт со штемпелем шестьдесят пятого года, адресованный мне, я уверена, вы в конце концов дойдете и до этого письма. Если можете, сядьте, пожалуйста, за старый кухонный стол и читайте письмо там. Вы скоро поймете, почему я прошу вас об этом.

Поймете ли вы, дети, то, что я собираюсь сейчас объяснить вам. Мне очень трудно, но я должна это сделать. Просто есть нечто слишком великое и слишком прекрасное, чтобы с моей смертью оно ушло навсегда. И если вы хотите узнать о своей матери все хорошее и плохое, то соберитесь с силами и прочтите это письмо.

Как вы уже, наверно, поняли, его звали Роберт Кинкейд. Второе его имя начиналось на „Л“, но я никогда не интересовалась, что за ним. Он был фотограф, и в тысяча девятьсот шестьдесят пятом году приехал сюда снимать крытые мосты.

Помните, как взволновался весь наш город, когда статья и фотографии появились в „Нейшнл Джиографик“? Возможно, вы также помните, что как раз тогда я начала выписывать этот журнал. Теперь вы знаете причину моего внезапного интереса к этому изданию. Между прочим, я была с Робертом (несла один из его рюкзаков с аппаратурой), когда он снимал Кедровый мост.

Понимаете, я любила вашего отца, любила спокойной, ровной любовью. Я знала это тогда, знаю и сейчас. Он был порядочный человек, и он дал мне вас двоих — мое самое драгоценное в жизни сокровище. Не забывайте об этом.

Но Роберт Кинкейд был чем-то совершенно особенным. Я никогда не встречала, не слышала, не читала о таких людях, как он. Я не в силах сделать так, чтобы вы поняли, что он за человек — это попросту невозможно. Во-первых, потому что вы — другие. А во-вторых, потому что нужно быть рядом с ним, видеть, как Роберт двигается, слышать его слова и то, как он их произносит, когда говорит о том, что его путь ведет в тупик эволюционного развития. Наверно, мои тетради и вырезки из журналов помогут вам немного разобраться в нем, но этого, конечно, все равно будет недостаточно.

В каком-то смысле Роберт был чужим на этой планете. Мне он всегда казался пришельцем, который прибыл в наш мир на хвосте кометы с дальней звезды, чьи обитатели похожи на леопардов. Он двигался, как леопард, его тело было телом леопарда. Он соединял в себе огромную силу с теплотой и мягкостью. А еще в нем было какое-то неясное ощущение трагичности. Роберт чувствовал, что становится ненужным в мире компьютеров, роботов и упорядоченной системы существования. Он воспринимал себя „как одним из последних оставшихся на земле ковбоев“ (это его собственное выражение) и называл себя старомодным.

Впервые я увидела его, когда он остановился около нашего дома, чтобы спросить дорогу к Розовому мосту. Вы трое были тогда на ярмарке в Иллинойсе. Поверьте, я не бросалась в разные стороны в поисках приключений. Подобные вещи никогда меня не интересовали. Но уже через пять секунд общения с ним я поняла, что хочу всегда находиться рядом с ним, — правда, это было не так сильно, по сравнению с тем, что испытала я потом, когда узнала его ближе.

И, пожалуйста, не думайте о нем, как об этаком Казанове, который в поисках любовных авантюр забрался в деревенскую глубинку. Он совсем другой человек. Честно говоря, Роберт был даже немного застенчив, и для продолжения нашего знакомства моих усилий приложено не меньше, чем его. И даже гораздо больше. Та записка, что прикреплена к браслету, написана мной. Я повесила ее на Розовом мосту сразу после нашей первой встречи, чтобы он увидел ее утром. Все эти годы она служила ему доказательством моего существования — единственным, помимо фотографий. Она поддерживала в нем уверенность, что я — не сон, что все действительно было на самом деле.

Я знаю, что для детей естественно воспринимать своих родителей своего рода бесполыми существами. И все-таки я надеюсь, что вы не будете слишком потрясены моим рассказом, и ваши воспоминания обо мне не будут омрачены моим откровением.

В нашей старой кухне мы с Робертом провели много часов. Разговаривали и танцевали при свечах. И-да-да — занимались любовью там, и в спальне, а еще на пастбище, прямо на траве. И везде, везде, где только нам приходило в голову. Наша любовь была невероятной, по своей силе она переступала все пределы возможного. Наше желание было неукротимым, мы не могли оторваться друг от друга и все эти дни занимались любовью. Когда я думаю о нем, мне всегда приходит в голову слово „могучий“. Да, именно таким он был, когда мы встретились.

Его силу я сравниваю со стрелой. Я становилась совершенно беспомощной, когда Роберт овладевал мной. Не слабой — это слово не подходит к моим ощущениям. Я просто была переполнена его абсолютной физической и эмоциональной властью. Однажды, когда я прошептала ему об этом, он сказал: „Я — путь, и странник в пути, и все паруса на свете“.

Позже я заглянула в словарь. У слов бывает несколько значений, и он должен был помнить об этом. Можно представить себе свободную сильную птицу, можно — бродягу, а можно — кого-то, кто чужд всем обычаям и порядкам.9 По-латыни слово „перегринус“ означает „странник“. Но он был все вместе — вечный странник в пути, человек, чья личность чужда всем остальным людям и кто отвергает для себя общепринятые ценности, и бродяга тоже. Есть в нем что-то и от сокола. Именно так лучше всего представить, кто он такой.

Дети мои, трудно найти слова, чтобы объяснить вам мое состояние. Поэтому я просто желаю вам, чтобы когда-нибудь вы пережили то, что испытывала я. Хотя это вряд ли возможно. Конечно, в наши просвещенные времена немодно говорить такие вещи, но тем не менее я глубоко убеждена, что женщина не может обладать той особой силой, которая была у Роберта Кинкейда. Поэтому ты, Майкл, сразу отпадаешь. Что касается Кэролин, то боюсь, что и ее постигнет разочарование. Роберт Кинкейд был один на свете. Второго такого не найти.

Если бы не ваш отец и не вы, я бы поехала с ним куда угодно, не задумываясь ни на мгновение. Он ведь просил, умолял меня об этом. Но я не могла, а он был слишком чутким, понимающим человеком, чтобы позволить себе вмешаться в нашу жизнь.

И получился парадокс: ведь если бы не Роберт Кинкейд, я не уверена, что осталась бы на ферме до конца моих дней. Но в эти четыре дня я прожила целую жизнь. Благодаря ему я обрела Вселенную, он слепил из отдельных кусочков целое — меня. Я никогда не переставала думать о нем — ни на секунду, даже если в какие-то моменты не сознавала этого, и чувствовала его присутствие постоянно. Роберт всегда был рядом со мной.

Но моя любовь к вам и вашему отцу никуда не исчезла. Поэтому, хотя в отношении самой себя я, возможно, решила неверно, но, если принять во внимание вас, мою семью, я знаю, что поступила правильно.

Но чтобы быть честной до конца, хочу сказать вам, с самого начала Роберт понял все лучше меня. Думаю, я не могла осознать значение того, что с нами произошло, и только со временем, постепенно я наконец поняла, разобралась в своих чувствах. Если бы это случилось со мной в те минуты, когда он находился рядом и просил меня уехать с ним, — говорю вам, если бы я тогда поняла то, что открылось мне позднее, я бы скорее всего уехала с ним.

Роберт считал, что мир стал слишком рационален и люди перестали верить в волшебство, — а вроде бы должны. И я часто потом думала: не была ли и я такой рациональной, когда принимала решение остаться.

Не сомневаюсь, что вы сочли мою просьбу в отношении похорон неподобающей, вызванной, возможно, причудой выжившей из ума старухи. Но, прочитав письмо от адвоката из Сиэтла и мои тетради, вы теперь понимаете, чем она была вызвана. Я отдала моей семье жизнь. То, что осталось от меня, пусть принадлежит Роберту Кинкейду.

Думаю, Ричард догадывался о чем-то. Иногда я задаю себе вопрос, а возможно, он нашел коричневый конверт? Раньше я держала его в доме, в ящике бюро. Когда ваш отец уже лежал в больнице в Де-Мойне, в один из последних дней он сказал: „Франческа, я знаю, у тебя были свои мечты. Прости, что не смог осуществить их“. Это — самый щемящий момент в моей жизни.

Не хочу, однако, чтобы вы чувствовали себя виноватыми или жалели меня. Я пишу вам письмо вовсе не с этой целью. Мне просто хочется, чтобы вы, дети, знали, как сильно я любила Роберта Кинкейда. И прожила с этим всю свою жизнь, день за днем, год за годом — и так же он.

Нам ни разу больше не пришлось разговаривать, но мы остались тесно связаны друг с другом — насколько это возможно на расстоянии. Я не могу выразить свои чувства словами. Лучше всего сказал бы об этом Роберт. Мы прекратили существование как отдельные личности, и вместе создали что-то новое. Так оно и есть, это правда. Но, к сожалению, оно было обречено на скитания.

Кэролин, помнишь, как мы однажды жутко поссорились из-за моего розового платья? Ты увидела его и захотела надеть. И сказала, что раз я никогда его не ношу, значит, оно мне не идет. Это — то самое платье, в котором я была в нашу первую с Робертом ночь любви. Никогда в жизни я не выглядела такой красивой, как в тот вечер, и это платье — маленькое, глупое воспоминание о тех днях. Вот почему я никогда больше не надевала его и не позволила тебе его носить.

Когда Роберт уехал, я через некоторое время поняла, как, в сущности, мало знаю о нем — я имею в виду его детство, семью. Хотя, наверно, за эти четыре коротких дня я узнала почти все, что действительно имело значение: Роберт был единственным ребенком в семье, родители его умерли, в детстве он жил в маленьком городке в Огайо.

Не уверена, учился ли Роберт в колледже, и даже не знаю, окончил ли он школу. Ум его был блестящим в каком-то первобытном, неотшлифованном, я бы сказала, таинственном смысле. Да, вот еще одна подробность. Во время войны он был фотокорреспондентом и участвовал в боях частей морского десанта в Тихом океане.

Когда-то давно, еще до меня, он женился, но потом развелся. Детей у них не было. Его жена имела какое-то отношение к музыке, по-моему, он говорил, что она исполняла народные песни. Его долгие отлучки, когда он уезжал в экспедицию, оказались губительными для их брака. В разрыве он обвинял себя.

Другую семью Роберт, насколько я знаю, так и не создал. И я прошу вас, дети мои, каким бы трудным для вас это поначалу ни показалось, пусть Роберт станет для вас частью нашей семьи. Меня по крайней мере всегда окружали близкие люди. А Роберт был один. Это несправедливо.

Я предпочла бы — во всяком случае, мне так думается — ради памяти Ричарда и принимая во внимание людской обычай обсуждать чужую жизнь, чтобы все, о чем вы узнали из моего письма, не выходило за пределы семьи Джонсон. Но тем не менее оставляю это на ваше усмотрение.

Я в любом случае не стыжусь того, что произошло. Наоборот. Все эти годы я безумно любила Роберта. Но найти его я попыталась только однажды. Это было после того, как умер ваш отец. Попытка не удалась, я испугалась, что узнаю о нем самое худшее, и бросила поиски. Я просто не в состоянии была взглянуть правде в лицо. Так что вы можете, наверно, представить, что я почувствовала, когда в тысяча девятьсот восемьдесят втором году получила посылку вместе с письмом от адвокатской фирмы из Сиэтла.

Хочу еще раз сказать: я очень надеюсь, что вы поймете меня и не будете слишком плохо обо мне думать. Если вы любите меня, то должны относиться с уважением к моим поступкам.

Благодаря Роберту Китейду, я поняла, что такое быть женщиной. Возможно, знают об этом немногие, но есть женщины, которые так и не испытали любовной страсти.

Роберт был нежным, теплым и сильным. Он заслуживает вашего уважения, а возможно, и любви. Мне бы хотелось, чтобы вы смогли дать ему и то, и другое. Ведь в определенном смысле через меня он относился по-доброму и к вам.

Будьте счастливы, дети мои.

Мама».
Долго стояла тишина в старой кухне. Потом Майкл глубоко вздохнул и посмотрел в окно. Кэролин обвела взглядом стол, мойку, пол.

Она тихо заговорила. Ее голос был не громче шепота:

— О Майкл, Майкл, представь себе, как прошли для них эти годы. Они так отчаянно стремились друг к другу. Мама отказалась от него ради нас и папы. А Роберт Кинкейд оставался далеко, потому что он уважал ее чувства — к нам. Майкл, мне невыносимо думать об этом. Как мы относимся к своим семьям — так небрежно, невнимательно, как будто семья — это само собой разумеется. А ведь из-за нас их любовь закончилась вот так. Они были вместе четыре дня — всего четыре! За всю жизнь. А мы находились тогда на этой дурацкой ярмарке. Посмотри на маму. Я никогда ее такой не видела. Какая она красивая — и это не фотография сделала ее такой, а он. Ты только взгляни, она здесь свободная и какая-то неистовая. Волосы разметались по ветру, глаза блестят, лицо такое выразительное. Как замечательно она здесь получилась!

— Господи, Господи, — единственные слова, которые Майкл был в состоянии произнести, вытирая лоб кухонным полотенцем, а когда Кэролин отвернулась, он промокнул им глаза.

Кэролин снова заговорила.

— Совершенно ясно, что все эти годы он не делал никаких попыток увидеться с ней или хотя бы поговорить. И умер он, наверно, в одиночестве. И послал ей фотоаппараты, потому что ближе нашей мамы у него никого не было. Помню, как мы с мамой поругались из-за розового платья. И ведь это продолжалось несколько дней. Я все хныкала и требовала сказать, почему она не разрешает мне надеть его. Потом я долго с ней не разговаривала. А она мне только сказала: «Нет, Кэролин, только не это платье».

А Майкл вспомнил историю со столом, за которым они сейчас сидели. Теперь ему стало понятно, почему мать попросила его принести стол обратно, когда умер отец.

Кэролин открыла маленький конверт, проложенный изнутри войлоком.

— Вот его браслет и цепочка с медальоном. А вот записка, о которой упоминает мама в своем письме — она прикрепила ее на Розовом мосту. На той фотографии, которую он послал ей, виден листочек бумаги на деревянной планке.

— О Майкл, что же нам делать? Пока подумай, а я сейчас вернусь.

Она взбежала по ступенькам наверх и через несколько минут вернулась. В руках Кэролин держала полиэтиленовый пакет с розовым платьем. Она вытряхнула платье из пакета и развернула.

— Представляешь, какая мама была в этом платье? Они танцевали здесь, на кухне. Подумай, как прекрасно они провели здесь время, и чей образ стоял у нее перед глазами, когда она готовила еду для нас и сидела с нами, обсуждала наши проблемы, советовала, в какой колледж лучше пойти, соглашалась с тем, что трудно удачно выйти замуж. Господи, до чего же мы наивные дети по сравнению с ней!

Майкл кивнул и перевел взгляд на полку над раковиной.

— Как ты думаешь, у мамы было здесь что-нибудь выпить? Видит Бог, мне это сейчас необходимо. А что касается твоего вопроса, то я не знаю, как нам поступить.

Майкл обследовал полку и нашел в глубине бутылку, на донышке которой оставалось немного бренди.

— Здесь хватит на две рюмки. Кэролин, ты будешь?

— Да.

Майкл достал две единственные рюмки, поставил остатки бренди, а Кэролин молча пробежала глазами начало первой из трех тетрадей в кожаных переплетах.

«Роберт Кинкейд приехал ко мне в понедельник, шестнадцатого августа девятьсот шестьдесят пятого года. Он хотел отыскать дорогу к Розовому мосту. Солнце уже клонилось к западу, было жарко. Он вел грузовик, который называл „Гарри“…»

Постскриптум.
«Козодой» из Такомы
Во время работы над повестью о Роберте Кинкейде и Франческе Джонсон я постепенно начал понимать, что личность Кинкейда увлекает меня все больше и больше. Мне уже стало недоставать тех сведений о нем, которые у меня были, да и, в сущности, все остальные знали не больше. И вот за несколько недель до того, как отправить рукопись в печать, я поехал в Сиэтл в надежде раскопать что-нибудь новое о Роберте.

Я в целом представлял, что он был творческой натурой, любил музыку, а значит, могли найтись люди в среде музыкантов или художников в районе Пьюджет-Саунд, которые знали бы его. Очень помог мне художественный редактор газеты «Сиэтл Таймс». Он сам ничего не знал о Кинкейде, но обеспечил мне доступ к подшивкам периода с семьдесят пятого по восемьдесят второй год, то есть того времени, которое больше всего интересовало меня.

Просматривая номера газет за восьмидесятый год, я наткнулся на фотографию одного негра — джазового музыканта. Он играл на тенор-саксофоне. Звали его Джон Каммингс по прозвищу «Козодой». А под фотографией стояла подпись: Роберт Кинкейд. В профсоюзе музыкантов Сиэтла мне сообщили адрес Джона и попутно предупредили, что он давно уже не выступает. Ехать мне предстояло в Такому, немного в сторону от Пятой магистрали. Там, на одной из боковых улочек промышленного района города и жил отставной джазист.

Мне пришлось приезжать туда несколько раз, прежде чем я застал его дома. Поначалу он отнесся с подозрением к моим расспросам. Но все-таки мне удалось убедить его в серьезности моих намерений и благожелательности интереса к Кинкейду. Он стал более дружелюбным и рассказал все, что знал. То, что вам предстоит прочесть, — это слегка подредактированная запись моего интервью с Каммингсом. Ему тогда было семьдесят лет. Во время нашего разговора я включил магнитофон и просто слушал его рассказ.

Интервью с «Козодоем» Каммингсом
«Стало быть, я тогда лудил в одном кабаке у Шорти, это в Сиэтле, знаешь, да? Я там жил в то время. Мне нужна была глянцевая фотка получше — для рекламы, понятно. Ну, и наш бас-гитарист рассказал мне, что на островах живет один парень, вроде он неплохо работает. Телефона у него не было, так что пришлось посылать ему открытку.

И вот он является. Очень странный на вид, одет вроде как пижон — в джинсах, высоких ботинках, а сверху еще оранжевые подтяжки. Ну вот. Вынимает он свои причиндалы, в смысле аппараты, такие обшарпанные. В жизни не подумаешь, что они могут работать. Ну, думаю, дела. А он ставит меня вместе с моей дудкой напротив белой стенки и говорит: играй, да не останавливайся. Я и заиграл. Минуты три или около того фотограф стоял как столб и глазел на меня. Ну и взгляд у него, должен сказать! Как будто пронизывает тебя насквозь. Глаза у него были голубые-голубые. В жизни таких не видал.

Потом, смотрю, начал снимать. И спрашивает, не могу ли я сыграть „Осенние листья“. Я сыграл.

Наверно, раз десять подряд, пока он возился у своих аппаратов и отщелкивал один кадр за другим. Потом он мне говорит: „Порядок, я все сделал. Завтра будут готовы“.

На следующий день приходит с фотками, и тут я чуть не упал. Уж сколько меня снимали за всю мою жизнь, такого еще не было. Класс, можешь мне поверить. Ей-Богу. Запросил он пятьдесят долларов — дешево, по-моему. И, значит, благодарит меня и, уходя, спрашивает, где я играю. Я говорю: „У Шорти“.

А через несколько дней выхожу играть на сцену и смотрю — он сидит в углу. Слушает. Ну вот, а потом он стал приходить раз в неделю, всегда по вторникам — сядет за столик, слушает и пьет пиво — не по многу.

Я в перерывах тогда подсаживался к нему на пару-тройку минут. Спокойный такой мужик, говорит мало, но приятный. Всегда очень вежливо спрашивал, не могу ли я сыграть „Осенние листья“.

Так, мало-помалу, мы и познакомились. Я тогда любил ходить в гавань — садился и смотрел на воду и на корабли. Оказалось, что и он туда приходит. И так как-то получилось, что мы стали приходить к одной скамейке и проводили полдня в разговорах. Знаешь, такая парочка стариканов, оба уже у финиша, оба чувствуют, что устарели и никому не нужны.

Он частенько приводил с собой собаку. Хороший пес. Он звал его Хайвей.

Музыку он чувствовал, это точно. Джазмены ее тоже чувствуют. Поэтому, наверно, мы и сошлись с ним. Знаешь, как это бывает, играешь мотивчик, уже тысячу раз его сыграл, а потом вдруг р-раз! — и у тебя в голове целая тьма новых мыслей, и они сразу вылетают из дудочки, не успеваешь даже о них подумать. А он сказал, что в фотографии и в жизни также. И еще он сказал: „Это как заниматься любовью с женщиной, которую по-настоящему любишь“.

Он тогда, помню, все пытался передать музыку в визуальных образах, как он это называл. Однажды он мне сказал: „Джон, помнишь, ты играл одну фигуру в четвертом такте „Изысканной леди“? Ну так вот, я наконец поймал ее, позавчера утром. Свет на воде был такой, как надо. И тут смотрю в видоискатель, — а в небе цапля делает петлю. Я сразу же вспомнил твою фигуру и щелкнул кадр“. Так и сказал.

Он все свое время тратил на эти образы. Просто помешался на них. Не могу я только в толк взять — на что же он ухитрялся жить?

О себе он почти ничего не говорил. Я знал, что раньше он много ездил, все страны повидал, но в последнее время — нет.

Ну и вот, однажды я его спрашиваю про эту вещичку, что у него всегда висела на груди. Если поближе подойти, то можно было прочитать имя „Франческа“. Я и спросил, мол, что-нибудь, связано с этим?

Он сначала долго молчал, все смотрел на воду. Потом спрашивает: „У тебя есть время?“ А был как раз понедельник, мой выходной. Я сказал ему, что времени у меня вагон.

Тогда он и начал рассказывать. Вроде как его прорвало. Весь день говорил и почти весь вечер. Я подумал, он, наверно, долго держал это все в себе.

Ни разу не назвал фамилии этой женщины и места, где все происходило. Но, знаешь, приятель, этот Роберт Кинкейд как стихами говорил о ней. Представляю, что за штучка была эта невероятная дамочка. Пересказал он мне еще кусочки из вещицы, которую он написал для нее — что-то вроде „Измерения „Зет““, как я припоминаю. Я тогда еще подумал, что он похож на Орнета Коулмена с его свободными импровизациями.

Он плакал, когда говорил. Ей-Богу. Плакал по-настоящему. Было во всем этом такое, что заставляет старых людей плакать, а саксофон — звучать. Я тогда понял, почему он просил каждый раз сыграть ему „Осенние листья“. И еще я понял, что люблю этого бродягу. Тот, кто способен чувствовать такое к женщине, сам достоин любви.

Я стал думать о них обоих и о той силе, которая связала так крепко его и эту женщину. О том, что он называл „старыми тропами“. И я сказал себе: „Нужно сыграть эту силу, эту любовь, сыграть так, чтобы сами старые тропы выходили из моей дудочки“. Черт его знает, но было во всем этом что-то такое нежное…

Я принялся писать музыку — три месяца сочинял. Я хотел, чтобы получилось просто и красиво. Сложную вещь создать легко, а вот попробуй сделать простую! В этом вся соль. Я работал и работал над этой вещью, пока не понял: „Ага, вот оно“. Тогда я еще поднапрягся и написал партии для клавишных и баса. Наконец наступил вечер, когда я должен был сыграть ее.

Он сидел в публике, как всегда по вторникам. Вечер выдался спокойный, народу в зале человек двадцать, не больше. Никто особенно не обращал внимания на сцену.

И вот он сидит, уставившись на бутылку с пивом, но слушает, как всегда, внимательно, а я и говорю в микрофон: „Сейчас прозвучит мелодия, которую я написал для моего друга. Она называется „Франческа““.

Я это произнес и посмотрел на него. Как только он услышал имя „Франческа“, посмотрел на меня, руками пригладил длиннющие седые волосы и закурил свой „Кэмэл“. Голубые глазищи уперлись мне прямо в зрачки.

Я тогда заставил мою дудочку звучать так, как она никогда раньше не звучала. Она плакала у меня в руках, плакала за все те мили и годы, что разделяли их. В самом начале у меня было похоже, будто звучит слово „Франческа“.

Когда моя дудочка замолчала, он уже стоял около своего столика и улыбался. Потом кивнул, заплатил по счету и ушел. С тех пор я всегда играл для него эту вещь. А он вставил в рамку фотографию старого крытого моста и подарил мне — в благодарность за музыку. Он не сказал, где находится это место, но внизу, под его дарственной надписью стояло: „Розовый мост“.

Однажды во вторник лет семь-восемь назад он не пришел. И через неделю его не было. Я подумал, что он, может, заболел, или еще что случилось в этом духе. Честно говоря, я здорово разволновался и пошел в гавань спросить, не видел ли кто его. Но никто ничего не знал. Тогда я взял лодку и отправился на остров, где он жил. У него был старый домишко — развалюха, по правде сказать, недалеко от воды.

Вот, значит, я там обретаюсь, а тут сосед его подходит и спрашивает, что, мол, я тут делаю. Я объясняю, так, мол, и так. А тогда сосед мне и говорит, что он умер — умер десять дней назад. Эх, до чего же мне было больно. Да и сейчас тоже. Я ведь привязался к нему. В нем, в старом бродяге что-то было такое. Сдается мне, он знал и понимал такие вещи, о которых мы, остальные, ничего не знали.

Спросил я у соседа про собаку. Он понятия не имеет. Да и самого Кинкейда, говорит, не знал. Я тогда бегом в кутузку. Ну и, конечно, старый Хайвей там, Вызволил пса и отдал его племяннику. Последний раз, когда я заходил к ним, у него с мальцом была самая что ни на есть любовь. И я очень этому рад.

Вот такие дела. А вскоре так получилось, что у меня стала неметь левая рука, когда я играю больше двадцати минут. Говорят, нелады с позвонками. Так что я теперь не работаю.

Но, знаешь, мне покоя не дает история, которую он рассказал о себе и той женщине. Поэтому я каждый вторник вечером беру свою дудку и играю эту песню — то есть его песню. Здесь играю, для себя.

И сам не знаю почему, я все смотрю на эту фотографию — ту, что он подарил мне. Играю и смотрю. Не могу глаз отвести от нее, пока играю. Не знаю, в чем тут дело.

Вот так и стою здесь по вторникам вечером. Старушка моя, дудка, рыдает, а я играю и играю для человека по имени Роберт Кинкейд и женщины, которую он называл Франческа».

Пепел
Ночь пришла в округ Мэдисон. Был тысяча девятьсот восемьдесят седьмой год, ее шестьдесят седьмой день рождения. Франческа уже два часа как лежала в постели. Все, что случилось тогда, двадцать два года назад, теперь подступило к ней, и она видела, слышала и ощущала запахи тех давно ушедших в прошлое событий.

Она вспомнила все, с начала до конца, и принялась вспоминать опять. Двадцать два года перед глазами ее стояли красные огни, удалявшиеся от нее по Девяносто второй дороге в тот безрадостный дождливый день. Франческа коснулась пальцами груди. Память о нем жива в ней: тело Роберта, мощные грудные мышцы, ощущение его тяжести на себе. Господи, как она любила этого человека! И потом тоже, даже больше, чем она могла себе представить. И продолжает до сих пор любить. Она все готова была сделать для него — все, кроме одного: она не могла разрушить жизнь своих близких, а возможно, и его жизнь тоже.

Франческа спустилась вниз и села у старого кухонного стола с желтой пластиковой поверхностью. Ричард в свое время настоял и купил новый стол. Но она попросила, чтобы старый не выбрасывали, а поставили в сарай. Перед тем как стол унесли, она тщательно завернула его в полиэтиленовую пленку.

— Не понимаю, что ты нашла в этом старье, — проворчал тогда Ричард, помогая перенести стол в сарай.

А после смерти Ричарда Майкл по ее просьбе принес стол обратно, не спрашивая, зачем ей это понадобилось, а только вопросительно посмотрел на нее, но она ничего не сказала.

А теперь Франческа сидела за этим столом. Через некоторое время она поднялась, подошла к буфету и вынула из ящика две белых свечи в маленьких медных подсвечниках. Она зажгла их, потом включила радио и крутила ручку настройки до тех пор, пока не услышала тихую музыку.

Долго Франческа стояла у мойки, слегка откинув назад голову и всматриваясь в воспоминания.

— Я помню тебя, Роберт Кинкейд, — шептала она. — Помню. Наверно, Хозяин Великой пустыни был прав. Наверно, ты был последним. Наверно, ковбои и в самом деле вымирают.

До того как умер Ричард, она ни разу не пыталась позвонить Кинкейду или написать ему, хотя все эти годы изо дня в день она жила так, словно ходила по лезвию ножа. Если бы она услышала его голос, то уехала бы к нему. И если бы она написала, то Роберт бы приехал за ней. Слишком глубокое было у них чувство. Все эти годы он тоже не звонил и не писал ей, после того как прислал фотографии и рукопись. Он понимал, сколько осложнений мог внести в ее жизнь.

В сентябре тысяча девятьсот шестьдесят пятого года она подписалась на «Нейшнл Джиографик», и в следующем году вышла статья о крытых мостах. Там была фотография Розового моста в теплых лучах утреннего света — света того утра, когда он нашел ее записку. На обложке они поместили фото, на котором упряжка лошадей тащила фургон к Горбатому мосту. Статью тоже написал Роберт.

На последней странице журнала, там, где представляли журналистов и фотографов, часто вместе с краткими сведениями помещали фотографии, среди которых были и его. Все те же серебристо-седые волосы, браслет, джинсы или брюки цвета хаки, через плечо фотоаппарат. На руках набухли вены. Она видела его среди песков пустыни Калахари, и у стен Джайпурского монастыря в Индии, и в каноэ в Гватемале, и на севере Канады. Он оставался прежним — ковбоем в дороге.

Франческа вырезала все фотографии и хранила их в большом коричневом конверте вместе с тем журналом, где была напечатана статья о крытых мостах, рукописью, двумя фотографиями и его письмом. Конверт она спрятала в ящике платяного шкафа, под своим нижним бельем, куда Ричард никогда не заглядывал. Все эти годы она собирала вырезки с фотографиями и, как сторонний наблюдатель, отмечала в облике Роберта Кинкейда появление признаков старости.

Улыбка его оставалась прежней, да и, пожалуй, высокая худощавая фигура с крепкими мускулами тоже. Но она видела, как все отчетливее становились заметны морщины около глаз, как начали горбиться плечи, обвисать щеки. Да, она видела. Она, которая знала каждую клеточку его тела лучше, чем что бы то ни было, чем свое собственное тело. И теперь, когда он старел, она желала его еще больше, если это вообще было возможно. Она чувствовала — нет, не чувствовала, а знала — что он один. Так оно и оказалось на самом деле.

Сидя на кухне за столом, Франческа пересматривала при тусклом пламени свечей все свои вырезки. Роберт Кинкейд смотрел на нее из самых отдаленных уголков земли. Она дошла до одного снимка, вырезанного из журнала шестьдесят седьмого года. Роберт работал на какой-то реке в Восточной Африке и был снят с довольно-таки близкого расстояния. Присев на корточки, и устремив взгляд в фотоаппарат, он готовился запечатлеть какой-то объект.

Когда она первый раз, много лет назад, увидела этот снимок, ей бросилось в глаза, что на серебряной цепочке вокруг шеи висит теперь небольшой медальон. К тому времени Майкл уже учился в колледже и не жил с ними, так что когда Ричард и Кэролин вечером легли спать, она достала увеличительное стекло Майкла, которым тот пользовался, когда собирал марки, и через него стала разглядывать медальон.

— Господи, — выдохнула она.

На медальоне было выгравировано: «Франческа». Единственная маленькая нескромность, которую Роберт себе позволил. И она, улыбаясь, простила ему. С тех пор на каждом фото он появлялся с медальоном на серебряной цепочке.


С тысяча девятьсот семьдесят пятого года его статьи или фотографии перестали встречаться в журнале. Исчезли упоминания о нем и в колонке на последней странице. Она тщательнейшим образом просматривала все номера, но ничего не находила. Ему к тому времени должно было уже быть шестьдесят два.

Когда в семьдесят девятом году Ричард умер и дети после похорон вернулись к своим семьям и делам, она стала подумывать о том, чтобы позвонить Роберту Кинкейду. Ей исполнилось пятьдесят девять, значит, ему шестьдесят шесть. Еще есть время, хотя и потеряно четырнадцать лет.

Целую неделю она размышляла об этом, а потом достала его письмо, где наверху был напечатан номер телефона его мастерской, и взяла трубку.

Сердце ее замерло, когда Франческа услышала длинные гудки. Потом раздался щелчок на другом конце провода, и она чуть было не повесила трубку. Женский голос произнес:

— Страховая компания Мак-Грегора.

Внутри у нее все оборвалось, но усилием воли она заставила себя заговорить и спросила, тот ли номер она набрала. Номер оказался правильный. Франческа поблагодарила секретаршу и повесила трубку.

Тогда она связалась с диспетчерской в Беллингхеме. Такой фамилии у них не значилось. Она попробовала узнать о нем в Сиэтле. То же самое. Позвонила в отделение Торговой палаты обоих городов и попросила проверить в городских телефонных книгах, не значится ли там фамилия Кинкейд. Они проверили: ее не оказалось. «В конце концов, он может быть где угодно», — подумала тогда она.

Франческа вспомнила, что он упоминал «Нейшнл Джиографик» и позвонила туда. Секретарша в редакции оказалась очень вежливой, но сказать ничего не могла, так как пришла в журнал совсем недавно. Но она предложила Франческе связатся с кем-нибудь из тех, кто мог помочь. На третий раз поиски увенчались успехом, и с Франческой говорил помощник редактора, проработавший в журнале двадцать лет. Он помнил Роберта Кинкейда.

— Хотите отыскать его, да? Настоящий дьявол был, а не фотограф, извините за выражение. Вредный до невозможности, в хорошем смысле слова, и неуступчивый. Видите ли, он занимался искусством ради самого искусства, а с такой публикой, как наша, это не очень проходит. Читатели любят красивые, профессионально сделанные картинки, но без буйной фантазии.

Мы всегда считали Кинкейда немного, так сказать, с причудами. Близко никто из нас его не знал. Но в своем деле он был, несомненно, ас. Его посылали куда угодно, и он все делал как надо, хотя в большинстве случаев не соглашался с мнением редакторов. Что же касается его местопребывания на данный момент, то я тут просмотрел его дело, пока мы с вами разговариваем. Он ушел из журнала в семьдесят пятом году. Адрес и телефон у меня записаны следующие… — и он зачитал Франческе те сведения, которые она уже имела. С тех пор Франческа перестала его разыскивать.

Так она и жила, с каждым годом позволяя себе думать о Роберте Кинкейде все чаще и чаще. Франческа все еще хорошо управлялась с машиной и несколько раз в году совершала поездки в Де-Мойн — пообедать в том самом ресторане, куда он водил ее. В одну из таких поездок она купила толстую тетрадь в кожаном переплете. Туда она стала заносить аккуратным почерком историю своей любви и свои мысли о Роберте Кинкейде. Ей потребовалось купить еще две таких тетради, прежде чем она удовлетворилась тем, что у нее получилось.

А Уинтерсет из года в год рос и развивался. В городе активно действовала организация, в основном состоящая из женщин, в функции которой входило покровительство искусству, и уже несколько лет подряд там велись разговоры о реставрации старых мостов. На холмах, подальше от города, предприимчивые молодые люди строили дома. Нравы стали значительно мягче, длинные волосы у мужчин уже не служили поводом для косых взглядов хотя сандалии все еще были редкостью, и поэты тоже.

И все-таки, за исключением нескольких подруг, Франческа перестала общаться с местными жителями. Это не осталось незамеченным, как и тот факт, что ее часто видели у Розового моста и иногда — у Кедрового. Но объяснение нашлось само собой. «У стариков частенько появляются причуды», — говорили между собой люди и на том все успокоились.

Второго февраля тысяча девятьсот восемьдесят второго года у ее дома остановился фургон Государственной почтово-посылочной службы. Франческа не помнила, чтобы заказывала что-нибудь по почте и, расписавшись в получении посылки, с недоумением оглядела пакет с адресом: «Франческа Джонсон, РР 2, Уинтерсет, Айова, 50273». Внизу значился адрес юридической фирмы в Сиэтле.

Пакет был тщательно завернут в бумагу и застрахован. Франческа отнесла его на кухню, положила перед собой и осторожно развернула. Внутри оказались три коробки, переложенные для большей сохранности пенопластом. К одной из них сверху прикрепили небольшой конверт, имеющий изнутри войлочную прокладку. Другой, фирменный, был приклеен ко второй коробке. На нем значился ее адрес и обратный адрес фирмы.

Франческа оторвала клейкую ленту с фирменного конверта и распечатала его. Руки ее дрожали.

«Двадцать пятое января 1982 года Миссис Франческе Джонсон, РР 2, Уинтерсет, Айова 50273.

Дорогая миссис Джонсон!

Мы являемся распорядителями имущества покойного Роберта Кинкейда…»

Франческа опустила руку, в которой держала письмо. Порывы ветра разметали снег с замерзших полей и, подхватывая кукурузную шелуху со стерни, сносили ее к проволочному забору. Она снова поднесла письмо к глазам:

«Мы являемся распорядителями имущества покойного Роберта Кинкейда…»

— Роберт… о Роберт… Нет, — она произнесла эти слова совсем тихо и склонила голову.

Прошел час, прежде чем она почувствовала себя в силах прочитать письмо. Прямолинейность юридического языка, точность и беспощадность формулировок вызывала в ней негодование.

«Мы являемся распорядителями…»

Адвокат выполняет свои обязанности по отношению к клиенту.

Но где, где в этих словах сила леопарда, что пришел к ней с неба, держа комету за хвост? Где тот шаман, спросивший у нее дорогу к Розовому мосту в жаркий августовский день? И где тот человек, который смотрел на нее с подножки грузовика Гарри — на нее, сидевшую в пыли у ворот фермы, затерянной на просторах Айовы?

Это письмо должно быть на тысячу страницах. Оно должно говорить, кричать о том, что засохло целое звено в цепи эволюционного развития. И о том, что с вольной жизнью в этом мире покончено навсегда. В нем ни слова не было о ковбоях, что вырываются из-за проволочных заборов, как кукурузная шелуха в зимнюю вьюгу.

«…Его единственное завещание составлено восьмого июля тысяча девятьсот шестьдесят седьмого года. Инструкции в отношении тех предметов, которые Вы найдете приложенными к данному письму, точны и не вызывают сомнений. В случае, если бы Вас не удалось найти, содержимое посылки предали бы огню.

Внутри коробки с надписью „Письмо“ Вы найдете сообщение, которое он оставил для Вас в тысяча девятьсот семьдесят восьмом году. Покойный запечатал его в конверт, который до настоящего времени остается неоткрытым.

Останки покойного мистера Кинкейда были кремированы. По его просьбе их не захоронили. Пепел, также в соответствии с его волей, был развеян одним из наших сотрудников неподалеку от Вашего дома. Полагаю, это место называется Розовый мост.

Если Вы сочтете нужным обратиться к нам за услугами, мы всегда в Вашем распоряжении.

Искренне Ваш Аллен В. Киппен, поверенный».

Франческа перевела дыхание, вытерла глаза и принялась исследовать содержимое коробки.

Она уже знала, что находится внутри маленького пухлого конверта. Знала так же точно, как то, что после зимы наступит весна. Франческа осторожно вскрыла конверт и заглянула внутрь. Серебряный медальон на цепочке был сильно поцарапан, на одной стороне его было написано «Франческа». На другой крошечными буквами выгравировано:

«Просьба к тому, кто найдет этот медальон, послать его Франческе Джонсон РР 2, Уинтерсет, Айова, США».

Серебряный браслет она нашла в самом низу — он был завернут в папиросную бумагу. Вместе с браслетом в пакетике лежал листок бумаги. На нем было написано ее почерком:

«Если хотите поужинать снова „в час, когда белые мотыльки начинают свой танец“, приходите сегодня вечером, после того как закончите работу. Любое время подойдет».

Ее записка с Розового моста. Он сохранил на память даже этот маленький клочок бумаги.

Потом Франческа вспомнила, что эта записка была единственной вещью, которая осталась у него от нее, единственным доказательством, что она вообще существовала, не считая призрачных образов на рассыпающейся от времени пленке. Маленькая записка с Розового моста. Она вся была в пятнах и потертостях на многочисленных изгибах, как если бы ее долго хранили в бумажнике.

Как часто он перечитывал записку, вдали от холмов Срединной реки? Франческа представляла, как он держит в руке этот клочок бумаги и перечитывает его в который раз под слабой лампочкой в самолете, когда летит куда-нибудь на край света, или как он сидит на земляном полу бамбуковой хижины посреди джунглей и, освещая записку карманным фонариком, читает ее, складывает и убирает в бумажник, или в дождливый вечер у себя в квартире в Беллингхеме, он достает ее, а потом смотрит на фотографии женщины, прислонившейся к столбику забора летним утром или выходящей на закате солнца из-под крыши Кедрового моста.

Во всех трех коробках лежали фотоаппараты и к ним объективы. Они были покрыты многочисленными царапинами как боевыми шрамами. Франческа перевернула один из аппаратов и прочитала на наклейке «Никон». В верхнем левом углу виднелась буква «Ф». Это был тот самый фотоаппарат, который она подала ему, когда он работал у Кедрового моста.

Наконец дошла очередь до письма. Оно было написано от руки на бумаге с его штампом. В конце стояло число: шестнадцатое августа тысяча девятьсот семьдесят восьмого года.

«Дорогая Франческа!


Надеюсь, это письмо благополучно дойдет. Не знаю, когда ты получишь его. Возможно, когда меня уже не будет в живых. Сейчас мне шестьдесят пять — тринадцать лет прошло с тех пор, как я подъехал к твоему дому, чтобы спросить, куда мне ехать дальше.

Я рискнул послать тебе эту посылку и надеюсь, что она не доставит серьезных забот. Просто мне невыносима была сама мысль, что эти аппараты попадут на полку какого-нибудь заштатного магазина подержанных вещей или просто в чужие руки. Они в довольно-таки неважном состоянии, но мне больше некому оставить их. Пожалуйста, прости меня, что я подвергаю тебя неприятностям, посылая их тебе.

Почти все это время, с шестьдесят пятого по семьдесят пятый год я находился в разъездах. Мне необходимо было избавиться хотя бы частично от постоянного острого желания позвонить тебе или приехать за тобой. С этим желанием я просыпался и засыпал. Поэтому я соглашался на любые задания, лишь бы уехать куда-нибудь подальше от тебя. Бывали моменты — и очень часто — когда я говорил себе: „К черту все! Я поеду в Уинтерсет и заберу Франческу с собой, чего бы это ни стоило“.

Но я помню твои слова и не могу не уважать твои чувства. Наверно, ты поступила правильно. Ясно только одно: уехать от тебя в то жаркое утро в пятницу было самым трудным из всего, что мне приходилось делать в жизни. Честно говоря, я сильно сомневаюсь, что кому-нибудь выпадало испытать похожее.

В семьдесят пятом году я ушел из „Нейшнл Джиографик“ — решил, что остаток жизни стоит посвятить работе на самого себя. А чтобы прожить, я беру мелкие заказы для наших местных издательств — снимаю окрестности или выезжаю на несколько дней, не больше, куда-нибудь в переделах штата. Деньги мне, конечно, платят ничтожные, но я вполне обхожусь, как, впрочем, и всегда обходился.

Снимаю я в основном пейзажи рядом с Пьюджет-Саунд. Это мое любимое место. Я так думаю, когда человек стареет, его начинает тянуть к воде.

Да, у меня теперь есть собака, золотистый ретривер. Зовут его Хайвей6. Он почти всегда путешествует со мной — высунет голову из окна и вынюхивает, что бы еще поснимать интересного.

В семьдесят первом году я упал со скалы в штате Мэн — работал там в Национальном парке „Акадия“ и сломал лодыжку. Пока я летел, у меня сорвалась с шеи цепочка с медальоном. К счастью, они оказались недалеко от того места, где я упал. Я нашел их и отдал ювелиру починить.

Все эти годы, Франческа, я живу с ощущением, будто мое сердце покрылось пылью — по-другому это не назовешь. До тебя в моей жизни было немало женщин, но после тебя — ни одной. Я не давал никаких обетов, просто эта сторона жизни меня больше не интересовала.

Как-то я видел канадского гуся — его подругу подстрелили охотники. Ты, наверно, знаешь, эти птицы спариваются на всю жизнь. Бедолага несколько дней кружил над прудом, улетал, потом снова возвращался. Последний раз, когда я видел его, он одиноко плавал среди стеблей дикого риса — все искал свою подругу. Возможно, такая аналогия покажется слишком очевидной для литературно-образованного человека, но, должен признаться, чувствую я себя именно как этот канадский гусь.

Знаешь, очень часто туманным утром или днем, когда солнечные лучи скользят по водам нашего северо-запада, я пытаюсь представить, где ты и что делаешь в тот момент, когда я думаю о тебе. Наверно, ничего такого, что было бы недоступно пониманию — бродишь по саду, сидишь на крыльце дома, стоишь у раковины на кухне. Как-то так.

Я все помню. Помню, как ты пахнешь, и какая ты на вкус — летняя. Я чувствую прикосновение твоей кожи к моей и слышу, как ты что-то шепчешь, когда мы лежим вместе.

Однажды Роберт Пенн Уоррен7 сказал: „Мир, покинутый Богом“. Неплохо звучит.

Я не жалуюсь и не жалею себя — никогда этим не занимался и не склонен к этому. Просто благодарен судьбе за то, что по крайней мере я встретил тебя. Ведь мы могли пролететь друг мимо друга, как две пылинки во Вселенной.

Бог, космос или как там еще называют ту великую силу, что поддерживает мировой порядок и равновесие, не признает земного времени. Для Вселенной четыре дня — то же самое, что четыре миллиарда световых лет. Я стараюсь помнить об этом.

Но все-таки я — человек, и никакие философские обоснования не могут помочь мне не хотеть тебя, не думать о тебе каждый день, каждую секунду, и беспощадный вой времени — того времени, которое я никогда не смогу провести рядом с тобой, — не смолкает в моей голове ни на мгновение.

Я люблю тебя, люблю так глубоко и сильно, как только возможно любить.

Последний ковбой, Роберт.

P.S. Прошлым летом я поставил Гарри новый мотор, и он теперь отлично бегает».

Посылка пришла пять лет назад, и с тех пор Франческа перебирала эти вещи каждый год в день своего рождения. Она держала их — фотоаппараты, браслет и цепочку — на полке платяного шкафа, в деревянном сундучке, который по ее просьбе сделал из ореха местный плотник. Она сама придумала конструкцию и попросила, чтобы изнутри сундучок был обит войлоком и снабжен фильтром, чтобы в него не попадала пыль. «Хитрая вещица», — заметил ей плотник, но Франческа только улыбнулась в ответ.

И наконец, после осмотра ящичка наступала очередь последней части ритуала — рукописи. Франческа читала ее при свечах, когда уже становилось совсем темно. Она принесла ее из гостиной на кухню, села за покрытый желтым пластиком стол поближе к свече и закурила свою единственную за весь год сигарету — «Кэмэл». Потом она глотнула бренди и принялась читать.

«УСТРЕМЛЯЯСЬ ИЗ ИЗМЕРЕНИЯ „ЗЕТ“
РОБЕРТ КИНКЕЙД
Существуют в пути повороты, суть которых я никак не могу понять, хотя всю жизнь, кажется, скольжу по их изогнутым хребтам. Дорога переносит меня в измерение „Зет“, и мир становится просто плотным слоем вещей и существует параллельно мне, где-то в другом месте, как если бы я стоял, засунув руки в карманы и сгорбив плечи у витрины огромного магазина, и заглядывал сквозь стекло внутрь.

В измерении „Зет“ происходят странные вещи. Долго-долго я еду под дождем через Нью-Мексико, и за крутым поворотом к западу от Магделены магистраль превращается в лесную дорожку, а дорожка — в звериную тропу. Один взмах щеток на лобовом стекле — и перед глазами предстает нехоженая чаща. Еще взмах — и снова все изменилось. На этот раз передо мной вечные льды. Я крадусь по низкой тропе, завернувшись в шкуру медведя, волосы всклокочены на голове, в руке копье, тонкое и твердое, как сам лед. Весь я — комок мускулов и неукротимое коварство. Но за льдами, дальше, в глубине сути вещей, находятся соленые воды, и тогда я ныряю. У меня есть жабры, я покрыт чешуей. Больше я уже ничего не вижу, кроме бесконечного планктона на отметке „нуль“.

Эвклид8 не всегда был прав. Он исходил из параллельности во всем, от начала до конца. Но возможен и неэвклидов путь, когда параллельные прямые встречаются, далеко, но встречаются, — в точке, которая отодвигается, по мере того как приближаешься к ней. Это называется иллюзия конвергенции, мираж, в котором сливаются две параллельные прямые.

И все-таки я знаю, что такое возможно в действительности. Иногда получается идти вместе, и одна реальность выплескивается в другую. Возникает своего рода мягкое переплетение двух миров. Не строгое пересечение нитей в ткацких машинах, как это происходит в мире точности и порядка — нет. Здесь не услышать стука челнока. Оно… просто… просто дышит. И это тихое дыхание двух переплетенных миров можно услышать и даже ощутить. Только дыхание.

И я медленно наползаю на эту реальность, обтекаю ее, просачиваюсь под нее, сквозь нее, сворачиваюсь рядом — но с силой, с энергией, и всегда, всегда я отдаю ей себя. Она это чувствует и приближается навстречу со своей собственной энергией и в свою очередь отдает себя — мне.

Где-то глубоко внутри дышащей материи звучит музыка, и начинает закручиваться долгая спираль странного танца — танца со своим собственным ритмом, и первобытный человек с всклокоченными волосами и копьем в руке подчиняется этому ритму. Медленно-медленно сворачивается и разворачивается в темпе адажио — всегда адажио. Первобытный человек устремляется… из измерения „Зет“ — в нее».

К вечеру этого дня — ее шестьдесят седьмого дня рождения, — дождь прекратился. Франческа положила коричневый конверт на дно ящика старого секретера. После смерти Ричарда она решила, что будет хранить конверт в сейфе банка, и только раз в году на эти несколько дней она приносила его домой.

Затем наступил черед орехового сундучка — захлопнута крышка, и сундучок вернулся на свое место в платяном шкафу ее спальни.

Днем она ездила к Розовому мосту. Теперь же можно выйти на крыльцо. Она вытерла полотенцем качели и села. Доски очень холодные, но она посидит всего несколько минут, как и всегда.

Она поднялась, подошла к воротам и постояла немножко. Последнее, что осталось сделать — выйти на дорожку. Спустя двадцать два года она все еще видела его, — как он выходит из кабины грузовика в тот жаркий день, потому что ему надо было узнать, куда ехать дальше. И еще она видела, как подпрыгивает на ухабах сельской дороги грузовик Гарри, останавливается, на подножке появляется Роберт Кинкейд — и оборачивается назад.

Дорога и странник
За эти несколько дней Роберт Кинкейд забросил все свои дела. И Франческа Джонсон оставила работу на ферме, делая лишь самое необходимое. Все время они проводили вместе, разговаривали или занимались любовью. Два раза, по ее просьбе, он брал гитару и, подыгрывая себе, пел для нее. Голос его был совсем неплох — нечто среднее между сносным и хорошим — хотя он немного смущался и говорил ей, что она его первая публика. Когда он сказал это, Франческа улыбнулась и поцеловала его, а потом снова погрузилась в свои чувства, слушая, как он поет о вельботах и песчаных бурях. Однажды они завели Гарри и ездили вдвоем в аэропорт в Де-Мойн — ему нужно было отправить отснятую пленку в Нью-Йорк. Кинкейд всегда посылал вперед несколько катушек, если позволяли условия, чтобы редакторы имели возможность оценить его работу, а техники могли проверить состояние затворов фотоаппаратов.

Потом они зашли в какой-то очень изысканный ресторан. Он протянул руки через стол, взял ее руки в свои и долго смотрел на Франческу напряженным пристальным взглядом. Официант, глядя на них, улыбался, в глубине душе надеясь, что когда-нибудь и ему выпадет испытать то же самое.

Франческа поражалась способности Роберта Кинкейда предвидеть будущий конец уготованного ему судьбой пути и тому, как спокойно он это принимает. Он видел, что племя ковбоев вымирает, понимал, что вместе с ними суждено уйти и ему. Она начала понимать, что он имел в виду, когда говорил о засыхающей ветви эволюционного древа и о том, что сам он остался на конце этой ветви. Однажды, когда он говорил о том, что сам называл «оставшимися напоследок вопросами», он шепотом процитировал: «Никогда больше! — возопил Хозяин Великой пустыни. — Никогда! Никогда!» За собой он не видел продолжение — эволюционная разновидность, к которой он принадлежал, была обречена на гибель.

Разговор произошел в четверг, после того как весь день они занимались любовью. Оба знали, что объяснения не избежать, и оба оттягивали момент, как только могли.

Наконец он спросил:

— Что будем делать?

Франческа молчала. Все внутри у нее разрывалось на части. Потом сказала очень тихо:

— Я не знаю.

— Послушай, хочешь я останусь здесь или в городе — все равно. Когда они приедут, я просто приду и поговорю с твоим мужем. Объясню ему все как есть. Конечно, это будет нелегко, но я справлюсь.

Она покачала головой.

— Ричард не поймет этого, он просто не мыслит такими категориями и не приемлет существования предопределенности или страсти и вообще всего того, о чем мы говорим и что переживаем. И никогда не поймет. Я не хочу сказать, что он человек второго сорта, нет. Просто такие вещи слишком далеки от его сознания. Он не привык иметь с ними дело.

— Так, значит, пусть все останется, как есть? — Роберт смотрел на нее серьезно, не улыбаясь.

— Я не знаю. Пойми, Роберт, в каком-то странном смысле ты владеешь мной. Я не хотела этого, так случилось. Уверена, что и ты к этому не стремился. Я больше не сижу рядом с тобой на траве, а заперта в тебе, как добровольный узник.

Он ответил:

— Не уверен, что ты во мне, Франческа, или я в тебе и владею тобой. По крайней мере, не хочу тобой владеть. Мне кажется, мы оба находимся сейчас внутри совсем другого существа, которое сами создали. Оно называется «мы».

И даже не внутри этого существа. Оно — это мы сами, которые потеряли самих себя, но создали нечто новое — переплетение нас обоих. Господи, мы же любим друг друга, любим так глубоко, так сильно, как только возможно любить.

Давай путешествовать вместе, Франческа. Это совсем не трудно. Мы будем заниматься любовью в песках пустыни и пить бренди на балконах Момбасы и смотреть, как под утренним бризом поднимают паруса аравийские дау5. Я покажу тебе страну львов и старинный французский город в Бенгальском заливе — там есть чудный ресторан на крыше одного из домов. Ты увидишь, как карабкаются в ущельях гор поезда, полюбуешься маленькими харчевнями басков в Пиренеях. Мы сможем увидеть тигриный заповедник в Южной Индии. Там есть огромное озеро, а посреди него остров. Это удивительное место. А если ты не хочешь все время ездить, я могу открыть где-нибудь мастерскую и делать репортажи для местных жителей или портреты — да что угодно. И мы будем прекрасно жить.

— Роберт, выслушай меня. Вчера ночью ты сказал мне одну вещь, которую не могу забыть. Помнишь, я все шептала тебе о твоей силе? Господи, ты очень сильный. А ты сказал о себе: «Я — путь, и странник в пути, и все паруса на свете». Ты совершенно правильно сказал. Именно так ты себя ощущаешь и чувствуешь дорогу внутри себя. В каком-то смысле — я не уверена, что смогу это точно объяснить — ты, Роберт, и есть дорога, которая ведет в то место, где мечта разбивается о действительность. И вот оттуда ты и идешь, и дорога эта — ты сам.

Ты — старые рюкзаки в грузовике по имени Гарри и огромные самолеты, что летят в Азию. И я хочу, чтобы таким ты и остался. И если твой путь действительно ведет в эволюционный тупик, то врезайся в него на полном ходу. У меня возникают сомнения, что ты можешь сделать это, если я буду рядом. Разве ты не видишь, что я люблю тебя слишком сильно, чтобы позволить себе хотя бы в чем-то ограничить твою свободу? Сделать это — значит убить то дикое великолепное животное, которое живет в тебе, а с ним погибнет и твоя сила.

Он хотел что-то сказать, но Франческа остановила его:

— Роберт, подожди. Дослушай до конца. Если ты возьмешь меня на руки, посадишь в грузовик и силой увезешь отсюда, я и не пикну. То же самое произойдет, если ты просто позовешь меня с собой. Но я думаю, что ты этого не сделаешь, так как слишком хорошо понимаешь меня и мое внутреннее состояние, понимаешь и мою ответственность за других.

Да, здесь скучно. Я имею в виду мою жизнь. В ней не хватает романтики, любовных переживаний, танцев на кухне при свечах, чудесного ощущения близости с человеком, который знает, как любить женщину. Иными словами, здесь не хватает тебя. Но на мне лежит проклятие ответственности. За Ричарда, за детей. Мой отъезд, мое отсутствие само по себе будет тяжелым ударом для Ричарда. Уже одно это разрушит его жизнь.

Но в довершение всего — и это, пожалуй, еще хуже — ему придется всю оставшуюся жизнь слышать за спиной шепот соседей: «Это Ричард Джонсон. Его распутная женушка-итальянка сбежала с длинноволосым фотографом несколько лет назад». Вот что они скажут. Ричарду придется все это выносить. И дети тоже будут слышать насмешки со всех сторон, пока не уедут из Уинтерсета. Они тоже будут страдать. И возненавидят меня за это.

Пойми, как бы я ни хотела находиться рядом с тобой, быть частью тебя, я не могу порвать со всем, забыть свои обязанности и исчезнуть. Если ты заставишь меня с помощью силы или убедишь меня, я пойду с тобой, так как не могу противостоять тебе, Роберт. И несмотря на все мои слова, на мою убежденность, что нельзя лишать тебя твоих дорог, я все равно пойду с тобой, потому что, как обычная эгоистка, хочу тебя — для себя.

Но прошу, не делай этого. Не заставляй меня забыть свои обязательства, ответственность. Я не смогу жить с мыслью о том, что сделала. Если я уйду с тобой сейчас, эта мысль превратит меня в нечто совсем иное, чем та женщина, которую ты встретил и полюбил.

Роберт Кинкейд молчал. Он знал что она имеет в виду, говоря о дорогах и об ответственности — о том, как чувство вины может изменить ее. И в чем-то соглашался с Франческой. Глядя в окно, Роберт внутренне боролся с собой, преодолевая самого себя, чтобы понять ее до конца. Она заплакала.

Тогда он обнял ее, и они долго молчали. Потом он тихо произнес:

— Я хочу сказать тебе одну вещь, Франческа, одну-единственную. И никогда больше не заговорю об этом и не повторю кому-нибудь другому. Прошу тебя, запомни! В том океане двойственности, в котором мы живем, такого рода определенность приходит только раз, и никогда больше не повторяется, сколько бы жизней мы не прожили.

Ночью они снова занимались любовью. Это была ночь с четверга на пятницу, и, когда взошло солнце, они продолжали лежать, время от времени прикасаясь друг к другу и что-то шепча. Потом Франческа уснула, а когда она открыла глаза, солнце стояло высоко над горизонтом, и жара начинала давать о себе знать. Она услышала, как во дворе скрипнула дверь кабины Гарри-грузовичка, и торопливо накинула на себя первую попавшуюся одежду.

Он уже сварил кофе и сидел за столом на кухне, дымя сигаретой. Увидев ее, он невесело усмехнулся. Она бросилась к нему, обхватила руками его голову и уткнулась лицом в его плечо. Роберт легонько обнял ее и посадил к себе на колени. Ладони его нежно поглаживали ее плечи и руки.

Наконец Роберт встал. На нем снова были его старые джинсы с оранжевыми подтяжками поверх чистой рубашки цвета хаки, ботинки туго зашнурованы, нож на своем месте. Рабочая безрукавка висела на спинке стула, из кармана торчал тросик со штоком. Ковбой собрался в дальнюю дорогу.

— Я, пожалуй, поеду.

Она кивнула, с трудом удерживаясь, чтобы не заплакать. В его глазах тоже стояли слезы, но он продолжал улыбаться своей незаметной грустной улыбкой.

— Ничего, если я как-нибудь напишу тебе? Я бы хотел по крайней мере послать пару фотографий.

— Ничего, — сказала Франческа, вытирая глаза кончиком кухонного полотенца. — Я придумаю какую-нибудь причину, почему мне приходят письма от приезжего хиппи-фотографа. Если, конечно, их не будет слишком много.

— У тебя ведь есть мой адрес и телефон?

Она кивнула.

— Если не застанешь меня там, позвони в «Нейшнл Джиографик». Вот номер, — он вырвал листок из блокнота и протянул ей. — Да и на последней странице журнала тоже всегда печатают телефоны, — добавил он. — Спросишь редакцию. Они скажут тебе, где я. Захочешь увидеться или просто поговорить, звони без колебаний. Где бы я ни был, в любой точке земного шара, заказывай разговор, а я оплачу — тогда тебе не будут присылать счетов и никто ничего не узнает. Франческа, я пробуду здесь еще несколько дней. Подумай о том, что я тебе сказал. Я приеду к вам и все устрою, и мы сможем уехать вместе.

Франческа молчала. Она знала, что он действительно может это сделать. Ричард был на пять лет моложе его, но ни в физическом отношении, ни в умственном не мог сравниться с Робертом Кинкейдом.

Голова ее была пустой, мысли ушли куда-то далеко-далеко, все кружилось перед глазами.

«Не уезжай, Роберт Кинкейд!» — слышала она свой собственный немой крик.

Он взял ее за руку, и они вышли из дома направляясь к грузовику, и остановились около него. Роберт уже поставил ногу на подножку, но затем соскочил назад и снова обнял ее. Так они стояли несколько минут, ни один из них не произнес ни слова. Франческа и Роберт стояли, запечатлевая навеки образ друг друга, признавая и подтверждая еще и еще раз существование того нового, что возникло между ними.

Роберт выпустил из объятий Франческу и прыгнул в кабину. Дверь осталась открытой, он сидел за рулем, а слезы медленно катились по его щекам. Франческа тоже ничего не видела от слез. Потом он медленно закрыл дверь, старые петли негромко скрипнули. Как всегда, Гарри не хотел заводиться, но Роберт ботинком слегка ударил несколько раз по акселератору, и в конце концов старый грузовик повиновался.

Он включил задний ход и некоторое время сидел с нажатой педалью сцепления. Потом махнул рукой в сторону проезда и, усмехнувшись, сказал:

— Ты знаешь, мне предстоит дорога. Через месяц я буду на юго-востоке Индии. Хочешь, пришлю тебе оттуда открытку?

Не в состоянии говорить, Франческа только отрицательно покачала головой. Найти у себя в почтовом ящике такое послание для Ричарда будет уже слишком. Она знала, что Роберт понимает ее. Он кивнул.

Грузовик подался немного назад, колеса захрустели по гравию. Из-под кузова во все стороны бросились врассыпную цыплята. Джек пустился вдогонку одному из них, загнал его в сарай и громко залаял.

Роберт Кинкейд высунул руку в открытое окно и помахал. Солнце вспыхнуло на серебряном браслете. Верхние пуговицы его рубашки были расстегнуты.

Он медленно выехал со двора. Слезы застилали Франческе глаза, и она поднесла руки к лицу, чтобы смахнуть их, но они снова набегали, и солнце играло в них, словно в прозрачных кристаллах.

Она подбежала к воротам и остановилась за кустами, чтобы в последний раз увидеть, как бросает из стороны в сторону на ухабах старого Гарри. Перед поворотом грузовик остановился, дверь кабины открылась, и Роберт Кинкейд встал на подножку, чтобы еще раз посмотреть на Франческу. На расстоянии ста ярдов она казалась совсем маленькой.

Разогретый Гарри нетерпеливо подрагивал, дожидаясь, когда ему разрешат ехать дальше. Не делая ни единого движения навстречу другу другу, Франческа и Роберт Кинкейд просто смотрели — она, жена фермера из Айовы, и он, творение засыхающей ветви эволюционного дерева, один из последних на земле ковбоев. Тридцать секунд его острый взгляд фотографа не пропускал ничего, запоминая образ, который Роберт никогда не сможет забыть.

Потом он сел за руль, закрыл дверь грузовика, надавил на сцепление и, глядя сквозь слезы на дорогу, повернул налево, в сторону Уинтерсета. Перед тем как ферма должна была скрыться за небольшой рощицей, Роберт еще раз обернулся и увидел, что Франческа сидела прямо на пыльной дороге сразу за воротами ее дома, опустив голову и закрыв лицо руками, а ее плечи вздрагивали от рыданий, которые она не могла больше сдерживать.

Ричард и дети приехали к вечеру, полные впечатлений о ярмарке и гордые победой бычка. За него они получили ленту, а животное тут же продали на убой. Кэролин немедленно села на телефон, а Майкл взял «Форд» и отправился в город, как это он обычно делал по пятницам — поболтаться с ребятами на площади и подразнить проезжающих мимо девушек. Ричард включил телевизор и принялся за кукурузный хлеб с маслом и кленовым сиропом, поминутно расхваливая кулинарные способности Франчески.

Она осталась сидеть на качелях у заднего крыльца. В десять программа закончилась, и Ричард показался в дверях. Потянувшись всем телом, он сказал:

— Хорошо быть дома, уж это точно.

Взгляд его задержался на ней, и он добавил:

— Ты в порядке, Фрэнни? Я смотрю, ты не то устала, не то мечтаешь или еще что?

— Да нет, все хорошо, Ричард. Я рада, что вы благополучно вернулись.

— Пожалуй, пора на боковую. Неделя выдалась будь здоров. Эта ярмарка и все такое, я порядком выдохся. Идешь, Фрэнни?

— Еще не сейчас. Здесь так хорошо, и я бы еще немножко посидела.

Франческа чувствовала смертельную усталость, но боялась, что у Ричарда на уме секс, а на это она была сегодня просто не способна.

Она тихонько качалась на качелях, отталкиваясь босыми ногами от ступенек крыльца. До слуха ее доносились шаги мужа, когда он перемещался с места на место в их спальне. Из глубины дома слышалась музыка — Кэролин включила радио.

В последующие несколько дней она постаралась не ездить в город. Роберт Кинкейд был где-то рядом, всего в нескольких милях от ее дома, и она боялась, что не сможет сдержать себя, если снова увидит его. Самой себе она призналась, что может попросту броситься к нему и крикнуть: «Все, я еду с тобой!» Один раз она уже бросила вызов судьбе и встретилась с ним у Кедрового моста. Решиться на это второй раз означало слишком большой риск.

Но ко вторнику запасы еды в доме начали иссякать, а Ричарду срочно понадобилось купить запасные части для комбайна — начало сбора кукурузы было не за горами, всю технику следовало привести в порядок. День выдался унылый, слишком холодный для августа. С утра зарядил дождь, и серая пелена тумана опустилась совсем низко, окутывая верхушки деревьев и вершины холмов.

Ричард купил все необходимое и пошел выпить кофе с другими фермерами, а она отправилась по магазинам. Он знал, сколько ей обычно требуется на это времени, и, когда Франческа вышла с покупками из супермаркета, Ричард уже ждал ее. Увидев свою жену, он выскочил из машины, на ходу натягивая кепку «Эллис-Чалмерс», и принялся помогать ей переносить сумки в «Форд». Франческа села в кабину, а Ричард стал раскладывать пакеты. Все пространство вокруг ее колен оказалось занято. Ей вспомнились рюкзаки и штативы.

— Придется еще разок заскочить в хозяйственный, — услышала она слова мужа. — Я забыл купить одну деталь.

Они поехали по Сто шестьдесят девятой дороге, часть которой составляла главную улицу Уинтерсета. Через дом от бензоколонки «Тексако» она увидела, как на дорогу выруливает Гарри. Щетки на лобовом стекле яростно разгоняли дождь. Грузовик ехал впереди, в том же, что и они, направлении.

Их «Форд» догнал старый грузовик, но не стал его перегонять, а поехал сзади. С высоты своего сиденья Франческа видела черный брезент, подсунутый под старую шину. Под брезентом очерчивались контуры чемодана и футляра с гитарой, втиснутые в угол за запасным колесом. Окно кабины заливал дождь, но она сумела разглядеть голову и плечи. Роберт наклонился вперед, как будто искал что-то в отделении для перчаток. Восемь дней назад он сделал то же самое, и его рука коснулась тогда ее бедра. А семь дней назад она ездила в Де-Мойн за розовым платьем.

— Далеко забрался грузовичок, — прокомментировал Ричард. — Посмотри, номера-то вашингтонские. Вроде бы за рулем сидит женщина — волосы длинные. Хотя постой-ка! Держу пари, это тот самый фотограф, про которого мне рассказывали в кафе.

Несколько кварталов они ехали за Робертом Кинкейдом по сто шестьдесят девятой дороге на север, до пересечения ее с Девяносто второй, которая пролегает с запада на восток. На перекрестке они остановились. В этом месте движение было особенно интенсивным — мощные потоки машин устремлялись во всех направлениях, к тому же шел дождь, и видимость становилась все хуже и хуже.

Они стояли друг за другом примерно полминуты, он на тридцать футов впереди нее. Еще оставалась возможность все изменить. Выбежать, на дорогу, броситься к правой двери Гарри, вскарабкаться на рюкзаки, холодильник и штативы.

Уже в пятницу, в ту самую минуту, когда Роберт Кинкейд уехал от нее, Франческа поняла, насколько она ошибалась, думая, что все знает о своих чувствах к нему. Она не сумела измерить силу своей любви. И только сейчас Франческа начала осознавать то, что он понял сразу, но в чем не смог ее убедить.

Прикованная к своему месту цепями ответственности, она сидела не шевелясь и только как завороженная смотрела на окно стоящего перед ними грузовика. Но вот уже на грузовике зажегся левый сигнал поворота, еще секунда — и он уедет. Ричард ловил на приемнике какую-то программу.

В голове ее происходило что-то непонятное. Франческа видела все, как на замедленной съемке. Вот включается стрелка на светофоре… и медленно, медленно Гарри трогается с места… Длинные ноги нажимают на педали сцепления и газа, перекатываются под кожей мускулы правой руки… Грузовик поворачивает налево, чтобы по Девяносто второй дороге через Кансл Блаффс и Черные Холмы уехать на северо-запад… Медленно… Медленно… Старая машина поворачивает, поворачивает… так медленно… Пересекает полотно дороги и вытягивает нос на запад.

Сквозь слезы и пелену дождя она разглядела вылинявшие буквы красного цвета на двери кабины: «Фотомастерская Кинкейда, Беллингхем, Вашингтон».

Роберт опустил стекло, чтобы лучше видеть дорогу в потоках дождя. Грузовик повернул. Ветер разметал волосы на голове Роберта, когда, набирая скорость, машина рванулась на запад.

«Господи, нет… О Всемогущий Господи! Я была не права, Роберт, я сделала ошибку, что осталась… Но я не могу… Дай мне сказать тебе еще раз… сказать, почему я не могу уйти с тобой… Скажи мне еще раз, почему мне надо было уйти».

И тогда Франческа услышала его голос — он долетел до нее с дороги сквозь шум дождя и порывы ветра: «В том океане двойственности, в котором мы живем, такого рода определенность приходит только раз и никогда больше не повторяется, сколько бы жизней мы ни прожили».

Ричард нажал на газ, и их «Форд» медленно пересек дорогу, направляясь на север. Она мельком взглянула налево и увидела сквозь дождь красные огни Гарри. Старый грузовик казался совсем маленьким рядом с огромным ревущим трейлером, который, направляясь в Уинтерсет, обдал последнего ковбоя потоком воды с дороги.

— Прощай, Роберт Кинкейд, — прошептала она, и, не скрываясь больше, заплакала. Ричард повернул голову и посмотрел на нее.

— Что с тобой, Фрэнни? Прошу тебя, скажи, что с тобой случилось?

— Ричард, мне просто нужно иметь немного времени для самой себя. Не беспокойся, через несколько минут все будет в порядке.

Ричард включил программу новостей животноводства, еще раз взглянул на нее и покачал головой.