Последняя ночь
Я учу студентов писать. Могу научить любого, было бы желание. Но попалась мне Михаль, чему я мог научить ее?
После первого года обучения фильм Михаль послали на фестиваль в Венецию. А сценарий полнометражного фильма взяли для постановки в Англии.
Она была уверена в себе, я даже подумал, вот бы мне так. Чуть свысока слушала мои лекции, но не пропускала ни одной, мне это льстило.
И вот как-то при мне она унизила другую девочку. Самую тихую в классе, Эсти.
Та подошла к ней посоветоваться, и вдруг слышу, Михаль ей говорит: "Ты зря теряешь время. Лучше тебе это сейчас понять, чем позже".
Я замер. Михаль увидела меня, не смутилась.
- Эсти не должна жить иллюзиями, - сказала она так, чтобы все слышали. - Она не умеет писать. У нее нет никаких шансов стать сценаристом.
- Извинись перед ней, - сказал я. Я еле сдерживался.
- И не подумаю, - ответила Михаль.
Не помню, как довел урок до конца. Не знаю, почему не удалил ее из класса. Вышел, не прощаясь. Меня завело все: и высокомерие Михаль, и покорность Эсти, и молчание всего класса.
Через несколько занятий я уже понял однозначно - Михаль больна: она не чувствует боли других.
Но и с Эсти выяснилось. Оказалось, что ее по блату поместил в этот класс проректор. Поэтому к ней не было особого сочувствия.
И вот прошли две недели, наступил День Катастрофы.
И выпадает мне в этот день преподавать. Сидят передо мной будущие режиссеры и сценаристы. Приготовил я им 20 конвертов, в которые вложил задания. Каждый вытаскивает себе конверт, как в лотерее. И должен расписать ситуацию, которую я задал.
Вытащили. Начали писать.
Смотрю на Михаль. Сидит, читает задание. Сначала взгляд, как всегда, чуть снисходительный… Потом вдруг оглядывается… поправляет волосы… вздыхает… На нее не похоже.
Проходит несколько минут. Молчит, не двигается. Вдруг поднимает руку.
- Да? – говорю.
- Могу я заменить это упражнение?
Я говорю - пожалуйста.
Она протягивает мне конверт, я ей другой…
Она берет его, собирается раскрыть, но останавливается.
- Нет, я не хочу менять, - говорит. - Да, я решила, я останусь с этим, первым.
И вот с этого момента на моих глазах начинает раскручиваться ну просто кино. Настоящее, документальное, по правде.
Она сначала начала быстро писать… Потом остановилась. Смотрит на лист, по глазам вижу, не читает, просто смотрит на лист. Вдруг начинает рвать его.
Я подошел к ней, все-таки волнуюсь…
- Михаль, тебе помочь?
- Нет, спасибо, - говорит.
А в глазах слезы. Это меня поразило. Я думал, скорее камни заплачут, чем Михаль.
Что же я ей такое дал, думаю. Беру ее задание, читаю.
"Последняя ночь в Варшавском гетто. Всех назавтра вывозят на уничтожение. Об этом знают в семье, в которой есть два мальчика – двойняшки. Родители безумно их любят. И сходят с ума, не зная, как спасти. Вдруг ночью приходит поляк, мусорщик. И он говорит им, что может вывезти в мусорном баке одного ребенка. Но только одного. Он уходит, чтобы вернуться в пять утра… И вот идет эта ночь, когда они должны решить, кого же спасать".
Через сорок пять минут перед Михаль лежат два листа, исписанные убористым почерком, практически без помарок.
- Прочитай, - говорю ей.
Она начинает читать.
И встает перед нами ночь, в течение которой седеют отец и мать, решая, кого спасти. Этого, который теплый и ласковый, - Янкеля? Или того, который грустный и одинокий, Мойше?
Михаль читает ровно, почти бесчувственно. В классе мертвая тишина. Когда такое было?!
Она читает о том, как сидят, прижавшись друг к другу, родители, и шепчут, чтобы, не дай Бог, не услышали дети. Вначале не понимая, как можно их разделить, ведь они неразделимы! Нельзя этого сделать! Нет, нельзя.
А потом понимают, что никуда они не денутся. Что обязаны выбрать одного, чтобы жил он. Так кого же отправить, кого?! Янкеля, теплого и ласкового, у которого обязательно будет семья и много детей и внуков?! Или Мойше, грустного, одинокого, но такого умного?! У которого будет большое будущее, он же, как Эйнштейн, наш Мойше!
Они не знают, что решить, они сходят с ума, плачут, молчат, снова говорят, а время безжалостно, оно не стоит, и стрелка, передвигаясь, отдается в сердце. Каждая секунда отдается в сердце! Хочется сломать секундную стрелку, но что это изменит!
Вот так время приближается к пяти.
И вдруг муж замечает прядь седых волос на виске у жены. Раньше ее не было. Он гладит ее по волосам и говорит:
- Я хочу, чтобы он вывез тебя.
Она вздрагивает. Она видит его глаза, в них отражается предрассветное небо.
- Ты еще родишь много детей, - говорит он. – Я хочу, чтобы ты жила!
Она видит, что руки его дрожат. И говорит:
- Как же я смогу жить… без тебя.
Они молчат безрассудно долго, ведь время уходит…
И она вдруг говорит:
- Я знаю, что мы сделаем.
– Что? – его голос не слышен, только губы шевелятся. – Что?!
- Мы бросим жребий. Ты напишешь имена. А я вытяну жребий.
Так они и делают. Очень медленно, но понимая, что вот-вот часы пробьют пять, и появится этот человек, поляк, и надо будет расставаться… С Мойше? Или с Янкелем? С кем?!
В классе никто не дышит, пока Михаль читает. Мы видим каждую деталь, так это написано.
Дрожащие руки матери… И его руку, держащую огрызок карандаша… Вот он выводит имена своих детей… Видим, как кладет записки в свою грязную шляпу. Вот он встряхивает ею, словно в ней много записок, а ведь там их только две.
И мы видим, ей-богу, видим, как медленно-медленно поднимается рука матери, чтобы опуститься внутрь шляпы и нащупать одну из записок… Эту… Нет, эту…
Нащупывает, сжимает, и не может вытащить руки. Так и замирает, не разжимая пальцев. И он не торопит ее, нет, и она не может шевельнуть рукой.
Но время неумолимо, и Бог неизвестно где, потому что слышится стук в дверь. Это пришел он. Ненавидимый ими и самый желанный, убийца и спаситель - поляк-мусорщик.
И она вытаскивает записку. И разжимает руку.
- Мойше, - шепчет он. Он первый видит имя, потому что у нее закрыты глаза.
- Мойше, - повторяет она.
И они оба смотрят туда, в угол комнаты, где спят их любимые дети.
И вдруг видят, как красив Янкеле, обнявший Мойше во сне.
Стук повторяется, муж с трудом встает и идет открывать дверь. В дверях поляк. Молчит. Все понимает.
- Мы сейчас оденем его, - говорит муж.
Сам подходит к кровати, осторожно разнимает братьев, так, чтобы Янкеле не проснулся, берет Мойше на руки и начинает одевать его.
Как это так, не одеть сына, не умыть, не вложить ломтик хлеба в карман - это ведь женская работа. Но она не может этого сделать, не может!
Муж все делает сам.
И вот, уже не проснувшийся толком Мойше, передается в руки поляка.
И тут только она понимает, что это навсегда. И не сдерживает крика, бросается к своему ребенку и просит его: "Ты только живи, мой Мойше! Ты только помни о нас!"
Муж пытается оторвать ее от ребенка. Шепчет поляку:
- Забирай его! Забирай!
Дальше все происходит без заминки. Поляк без труда проходит все посты и проверки. А когда оказывается за стеной, в надежном месте, где его никто не может видеть, он раздвигает мешки с мусором, приоткрывает крышку, которой тщательно укрыл мальчика, так, чтобы только мог дышать. И говорит - ну, жиденок, вылезай, приехали.
Но никто не шевелится, там тишина. Не заснул ли?! Или, не дай Бог, задохнулся?
Поляк раскурочивает все… Нет ребенка. Как так?! Он оглядывается, он испуган, сбит с толку, понимает, что этого быть не может. Но так есть.
Муж и жена сидят, застывшие, над спящим Янкеле. Что сказать ему, когда проснется?
Кто – то царапается в дверь… И обрывается ее сердце. И что-то переворачивается в нем. Потому что так может стучать только один человек, и никто другой.
В двери стоит Мойше. Он улыбается, их грустный Мойше, и говорит:
- Я подумал, я все взвесил, я не могу без Янкеле.
Михаль закончила читать на этом месте. Такой тишины в классе я никогда не слышал. Такого текста, написанного за 45 минут, я не помню.
Михаль сказала:
- Дальше я не знаю, что писать.
Кто-то всхлипнул. Кто-то явно плакал. Самые мужественные (пятеро моих студентов служили в боевых частях) сидели с красными глазами. Это было похлеще всех парадов, минут молчания, скорби, - всего.
В классе билось одно тоскующее сердце. Не было безразличных, нет.
И тут произошло то, ради чего, собственно, я и пишу эту историю. Михаль вдруг встала и направилась в угол класса. Она шла к Эсти.
Я понял это не сразу. Но она шла к зареванной Эсти. И по ходу сама не могла сдержаться.
Эсти встала ей навстречу. Упал стул. Михаль обхватила Эсти, она была статная, высокая, на каблуках, а Эсти маленькая, похожая на испуганную мышь. И вот они стояли так, обнявшись, перед всем классом.
И Михаль громко сказала, так, что слышали все:
- Я умоляю тебя простить меня.
Эсти что-то прошуршала, испуганное, никто и не услышал, что. А Михаль добавила еще, теперь уже глядя на меня:
- Семен, простите меня, если можете. Я такая дрянь!
Короче, это был денек. Не помню таких больше. Он промыл нас всех, прочистил, продраил, и все изменил.
И я понял, нельзя никого списывать со счетов. В каждом живет эта искра, называемая "искра любви" или "точка в сердце". Прикрытая слоем грязи, бесчувствия, гордыни и всего, чего мы натаскали за свою жизнь…
И вдруг "тикают часики", поднимается волшебная палочка… И, хоп... Прорывается из нас Человек. Пришло Ему время родиться. И полюбить.
С тех пор прошло пять лет. Где Михаль? Где Эсти? Надо бы перевести на иврит, может быть, откликнутся?
Семен Винокур

Доченька, нам надо поговорить.
– О чем? – Таня удивленно посмотрела на мать.
– Я бы хотела тебя кое с кем познакомить.
Таня закатила глаза.
– Я не хочу ни с кем знакомиться.
– Солнышко, для меня это очень важно. Пожалуйста.
– Ладно, но я ничего не могу тебе обещать. Я папу люблю.
– Папа есть папа и его никто, и никогда не сможет заменить. Я тебе много раз говорила, что папа вот здесь, – мама положила руку на грудь, – в наших сердцах. Мне тоже его не хватает. Но, он бы хотел, чтобы мы жили дальше.
У Тани защипало глаза, так было всегда, когда она вспоминала про своего любимого папочку. Он погиб, когда Танюше было десять лет. Мама тогда целых полгода не вылезала с кладбища, всё наводила уют на могилке, иногда подолгу сидела и разговаривала с деревянным крестом. Потом бабушка и подруга тётя Женя провели разговор за закрытыми дверьми. Мама успокоилась и жизнь Ларенковых пошла своим чередом. То, что у мамы кто-то появился, Таня заметила несколько месяцев назад. Изменилось поведение, мама торопилась на работу, а после иногда задерживалась. Но ненадолго, потому что не могла оставить дочку одну. Вечерами у них была традиция болтать перед сном. Делиться дневными новостями. Таня очень любила эти минуты вдвоём. Хотя на тот момент ей казалось, что она уже взрослая все-таки тринадцать лет. Ого-го!
– Мам, а ты приведёшь этого...
– Николая, – подсказала мать.
– Да, Николая, он будет жить с нами?
– Нет, он предлагает переехать к нему. У него большой дом. Места всем хватит.
– Я не хочу никуда переезжать.
– Давай решать проблемы по мере их поступления?
– Ок.
– Ну, что за "ок"?
– Это так говорят, типа "да".
– "Типа"?
– Мам, ну хватит, – заулыбалась Таня. – Я знаю ты специально меня смешишь.
***
– Здравствуй, Танюша, – Николай протянул свою большую ладонь, в которой Танина рука утонула.
– Здравствуйте. А как мне вас называть?
– Как бы ты хотела?
– Ну, дядя Коля, звучит так себе. Наверное, просто Колей.
– Договорились.
Николай пригласил их в свой дом. Он был на окраине посёлка и граничил с лесом.
– Танюш, а ты собак любишь?
– Очень, – она не просто их любила, она мечтала о собаке, но мама говорила, что в квартире ей не место. – Ну иди тогда покажу. Пока что я закрыл Пирата, он к тебе привыкнет, и вы обязательно подружитесь.
– Почему Пират?
– А ты посмотри морда у него какая! Пиратская, только повязки на глаз не хватает.
Таня засмеялась и правда собакен был похож на разбойника.
– Ты пока посмотри тут что к чему, а я пойду мясо переверну.
– Хорошо.
Николай ушёл к Лене, а Таня осталась у вольера.
– Привет, Пират. Давай дружить? – пёс весело завилял хвостом. – Наверное, мы тут надолго с мамой.
Лена резала салат и напевала.
– Любовь моя, – обнял ее Николай, – мне кажется, что я понравился Танечке. А мы так переживали.
– Да, я думаю, что ей всё понравилось, особенно собака.
В ту секунду Лена впервые за долгое время была по-настоящему счастлива. Её подруги часто жаловались на своих детей в подростковом периоде. С Танечкой же никаких проблем не было. Она была спокойной и сдержанной, и очень рассудительной.
На ночь они решили остаться у Николая.
Лена зашла в комнату, которую Николай назвал Танюшиной.
– Доченька, поболтаем?
– Да, мамуль, заходи. Так красиво здесь. Ты посмотри, Коля все подготовил к нашему приезду. Смотри, – дочь быстро развернула пакет, – халат такой пушистый, тапочки, и даже букет цветов в вазе у зеркала.
– Да, он очень волновался, спрашивал, что бы тебе такого купить.
– Мам, да не надо было.
– Скажи, доченька, он тебе понравился?
– Мам, главное, чтобы он тебе нравился. Но он, правда, хороший. И знаешь, мне понравился дом, а ещё Пират.
– Конечно, я так и знала, зря ты его под столом подкармливала, теперь разбалуется.
– Ничего и не разбалуется.
– Ладно, солнышко, ложись отдыхать. День был длинный.
Утром, когда Таня спустилась к столу Николая не было.
– Ма, а где Коля?
– Он на рыбалку пошёл.
– Я бы тоже сходила. Помнишь, папа часто нас брал с собой...
– Конечно помню.
***
Лена и Танечка перебрались в дом к Николаю. Ей нравился отчим, он часто баловал их подарками и вкусняшками. Всегда давал мудрый совет и помогал с уроками.
По выходным они ходили вместе на рыбалку или просто бродили по лесу.
В один из дней Таня вернулась из школы раньше и увидела маму заплаканной.
– Мамулечка, что случилось? Коля!
– Нет, нет, дочка, всё хорошо.
Николай забежал в дом и не мог отдышаться.
– Танюшка, что случилось, что ты так кричишь? Леночка, что за слезы?
– Сядьте, пожалуйста.
Танюшка и Николай не сводили удивленных глаз с Елены. Она протянула листок мужу.
– Ничего не понимаю. Опухоль? – Лена кивнула.
– Мам, мамочка, – Таня не могла поверить.
За полгода болезни Лена стала тенью. Основное лечение было назначено на сентябрь, но она не дождалась. Организм дал сбой.
Когда похороны прошли, на кухне сидела бабушка – мать Елены и Николай.
– Наталья Ивановна, если Танечка захочет, то может остаться у меня. Ведь у неё здесь школа, друзья. А ехать к вам в другой город...
– Николай, давай спросим девочку.
– Пожалуйста, я не переживу если вы её заберёте.
Таня стояла за дверью и всё слышала.
– Бабушка, я согласна. Останусь с Колей.
Следующие полгода они не жили, а существовали. Отчим приходил с работы, помогал ей с уроками, попутно занимался готовкой. На Тане была уборка и стирка.
– Танечка, а чего совсем не ходишь гулять?
– Не хочу. Все странно на меня смотрят, что я у тебя осталась жить и смеются. Им не понять. Я всего лишь хотела дружить. Даже лучшие подружки от меня отвернулись.
Николаю было жаль девочку. Он старался проводить с ней как можно больше времени.
Первый новый год без мамы, они сами накрыли на стол, пили вкусную газировку, и впервые за долгое время смеялись. Таня чувствовала, что она дома.
– Танечка, Танюша, иди смотри скорее кто к нам прибился.
На крыльце сидели котята.
– А Пират их не обидит?
– Ты что, он любит кошек, есть у него такая странность.
Так Танюшка стала ухаживать еще и за котятами.
***
Танечка поступила в институт легко, Николай и бабушка сопровождали её на вступительные экзамены и потом, когда она поехала узнавать оценки, всегда были рядом.
Таня перебралась в город, но каждые выходные старалась выбраться к Николаю.
На её свадьбе отчим даже прослезился. Такая она была красивая в этом белом платье, Леночка была бы счастлива за дочь.
Таня увидела, что отчим очень взволнован.
– Лёш, ты не против если я с Колей потанцую.
– Конечно.
Таня подошла к отчиму и пригласила его на танец. Ведущий объявил, что это танец отца и дочери.
Они закружились по залу.
– Отца и дочери?
Таня наклонила голову набок.
– Знаешь, так и есть, ты же мой папа.
– Правда?
– Правда.
– Ты моя доченька, я так сильно тебя люблю!
Николай всегда и во всём поддерживал Танюшку. Когда родился первый сын, а затем второй. Он приезжал к ней на помощь. Возился с детьми. Отпускал их с мужем отдохнуть вдвоём. Он полностью заменил ей рано ушедших родителей. Время шло. Дети росли.
Иногда, Николай мог просто позвонить и сказать: "Танюш, я знаю вы планировали приехать на выходные, но я так соскучился, можно завтра заскочу?" И приезжал, и возился с мальчишками. А когда они были у него в гостях, он водил их на рыбалку, учил разводить костер и ориентироваться в лесу. Мальчишки очень его любили. Специально для внуков он часто придумывал загадки, и они вместе бродили по участку находили записки, выполняли задания, а в конце всех ждал вкусный приз, приготовленный Таней.
Когда Николай заболел Таня не отходила от него ни на минуту. Держала за руку и говорила и говорила ему постоянно, что всё будет хорошо. Несмотря на то, что перед ним сидела уже взрослая сороколетняя женщина, он видел в ней ту маленькую девчонку Танюшку, которая валялась в траве с Пиратом, танцевала под песни каких-то рок–музыкантов и смеялась.
– Спасибо, тебе, доченька, за всё.
– Пап, ну что ты такое говоришь. Какое спасибо? Это я тебя должна благодарить.
– А ты и так мне это твердишь каждый день.
– Вот и ещё много лет будешь это слушать.
– Дай бог.
В ночь Николая не стало.
Все уже разошлись, а Татьяна всё сидела на его могиле.
– Спасибо тебе, что никогда не знала, что такое отчим. Ты заменил мне отца и маму и всех. Ты всегда был рядом. Спасибо. Ты приходи хотя бы во снах, папуль, я уже очень скучаю.
Автор: Штыкова Александра

Этого ребенка не ждали. Собственно, о его существовании Наталья вообще не подозревала. До того вечера, когда муж Степан за чашкой чая, странно потупился и сказал, что им надо серьезно поговорить, она просто жила. С маленькими своими радостями и печалями. Как-то пролетело почти двадцать лет брака. Вырастили дочь, отпустили в другой город — Ксения поступила на менеджера, на бюджет не прошла, но они могли себе это позволить. Теперь, когда дочка была самостоятельной, Наталья надеялась немного… пожить и для себя, как бы эгоистично это ни звучало! Тем более, что северные вахты Степана, дослужившегося до долгожданного повышения, обещали хорошую прибавку в семейный бюджет.
И тут, нате вам! Оказывается, ее тихоня Степан, почти десяток лет назад в одной из командировок влюбился. Так, ничего серьезного. Белые ночи, она с русой косой и юной верой в чудеса…
- Все с тобой понятно, - сказала Наталья, демонстративно вылила недопитый чай в раковину и принялась зло мыть посуду. Она всю жизнь жила без особых страстей. И это ее вполне устраивало. Но сейчас внутри что-то такое грызло… чуждое, обидное, щиплющее в глазах.
На самом деле, конечно, ничего понятно не было.
Та, юная и северная, недавно скончалась. Ее родня — люди сами уже немолодые, решили исполнить последнюю волю и найти отца ребенка. Оказалось, это пацан. Зовут Славик и ему шесть лет. Ему негде жить. То есть, если не возьмут, то определят в детдом… Но разве так можно с родной кровью?
- Все с тобой понятно, - повторила Наталья, с грохотом опустила последнюю тарелку на сушку и повернулась к мужу. Руки в бока. Наступил решающий миг — дать волю тому, чуждому, истеричному, что рвалось наружу, или по старинке мужественно принять очередной выверт судьбы и разбираться со всем по ходу дела.
- Забираем! Раз уж ты теперь молодой папаша… - приложив напоследок, вышла из кухни. И дверью хлопнула так, что стекло жалобно звякнуло.
Но на следующее утро все потекло как обычно… то есть, были новые хлопоты и они заняли не одну неделю. Требовалось оформить так много документов, согласовать все… К счастью — пришла весна. А это Наталью всегда как-то успокаивало. Дарило надежду.
Правда, в тот день, когда на пороге появился тот самый Славик, все надежды рухнули. Потому что он до ужаса был похож на мужа в детстве. Тот же курносый нос, вихрастый чуб и привычка шаркать ногами.
Дочери Наталья сообщила обо всем лично. Она боялась, что та отвернется от папаши за предательство, но та восприняла все на удивление спокойно… «В меня пошла!» с горечью подумала Наталья.
И вот теперь Славик будет жить с ними. Наталья заранее договорилась с мужем, что не будет злой мачехой. То есть накормит, напоит, проследит чтоб ребенок был чистым и порядочно одетым, но… вот только на телячьи нежности не рассчитывайте оба, пожалуйста! В конце-концов, у него была мать.
- А я — чужая тетка. И стара для всего этого, - хлопнула рукой по столу Наталья. - И потом… мы, конечно, найдем врача, чтобы занимался… раз уж он… такой.
Славик был действительно не таким как все. Он не мог говорить. Когда-то умел, а потом потерялся в четыре годика на прогулке в лесу во время грозы и с тех пор не проронил ни слова.
- А какой он? Нормальный пацан.
- Нет. Он, уж погляди в глаза правде, отстает в развитии. Молчит. Только смотрит. Я его за руку взять хотела, он что сделал, а? Нормальные так не делают!
Степан пожал плечами. На попытку сблизиться сын с незнакомой тетей сын разревелся и залез под стол, где просидел битый час.
- Ему просто нужно к тебе привыкнуть…
- Нет уж! Ему просто нужно жить. Понимаешь? Твой сын. Живет с нами. Я пока еще хозяйка в этом доме и пригляжу за ним. Но на большее… Ни рассчитывайте!
- Наталья, ты чего? - мужчина развел руками, жалобно посмотрел. - Мы же на вахту со дня на день!
- И что? - недобро усмехнулся. - Не съем я его, не бойся!
Наталья не забыла, как нужно обращаться с детьми. На завтрак Славик получал обычно кашу, причем, пшенную — манную не любил, а заставлять Наталья, конечно, не стала. Оказалось, парень умел заправлять свою кровать и даже собирать игрушки вечером. Он любил разглядывать картинки в книжках и собирать машинки из конструктора.
Пока Наталья хлопотала на кухне, он самостоятельно подтаскивал стул к окошку, забирался на него и прижавшись носом к стеклу, оставляя на нем запотевшее пятно от дыхания, смотрел на улицу.
- Гулять пойдем?
Неизменно спрашивала Наталья, на что мальчик пожимал плечами, глубоко вздыхал и кивал. Вообще у него было полно маленьких ритуалов. Чашку развернуть ручкой именно так, кашу перемешать три раза по часовой стрелке. Наталья морщилась на эти странности, но не вмешивалась… что с парня со странностями взять? Пусть врачи разбираются.
А еще она взяла за правило не прикасаться к Славику лишний раз. Погладить по голове, взять за руку лишний раз, если только не дорогу переходят? Да ни за что! Сказала однажды, что без телячьих нежностей обойдутся, так тому и быть!
К счастью, не пришлось хлопотать с устройством Славика в сад — Наталья все последние годы провела в статусе домохозяйки и потому в этом просто не было надобности.
В один из солнечных июньских дней они вышли погулять после обеда. Наталья неторопливо шествовала в парк. Славик семенил тихонько рядом.
Решив для разнообразия сменить маршрут, женщина прошла через соседний двор и ступила на пешеходный переход. Здесь он был необычным — сразу за ним дорога круто поворачивала, так что увидеть приближающуюся машину было трудно.
И как раз в момент, когда женщина и ребенок оказались на дорогу, у одного водителя, ехавшего строго в рамках разрешенной скорости, просто сломались тормоза. По закону подлости. И потому что какие-то запчасти вышли из строя.
Водитель честно пытался повернуть, но и в руле что-то заклинило… Машину крутануло, будто на карусели и носом она с диким скрежетом въехала на тротуар. Повезло еще, что не в стену врезалась, а буквально нырнула в разросшиеся у столба кусты сирени. Водитель остался жив и отделался испугом — от травм спасли подушки безопасности.
А вот Наталье повезло меньше. Краем машины ее толкнуло так, что упала безвольной тряпичной куклой. Не успела даже закричать… Только вдруг нестерпимо ярким стало солнце… Казалось, оно бьет своим жаром прямо в спину, которая больше ничего кроме огня не чувствует.
- Мама! Мамочка!
Наталья очень хотела поднять руку, потянуться к Славику. А он как? Ему больно? Угасающим сознанием оно не понимала, что мальчонка — в полном порядке. Он, когда машина помчалась, дернулся в сторону и разминулся с ее сокрушительной мощью буквально на миллиметры… Теперь же Славик, сидел на асфальте и изо всех сил теребил Наталью за платье. Ему было очень страшно. Очень-очень страшно, что с его мамой случилось что-то плохое…
Наталья очнулась только через два дня. Скорая приехала быстро. Врачи были настоящими волшебниками — спасли сломанную ногу и в больнице сделали все возможное, чтобы женщина как можно скорее смогла вернуться к семье.
Узнав о случившемся, домой срочно приехала дочка Ксения, да и муж сорвался со своей вахты, хоть и пришлось поругаться с начальником, который все не хотел отпускать…
Когда наконец-то Наталья вернулась домой, а забирал ее муж на семейной машине, она чувствовала себя… странно… Во-первых, ужасно виноватой, потому что по недоглядела за дорогой. Водитель, кстати, был сам в шоке от случившегося и уговорил Степана принять солидную денежную сумму на лечение пострадавшей и в качестве материальной компенсации. А во-вторых, Наталья очень переживала о том, как перенес все случившееся ребенок. Ей сказали, конечно, что он в порядке и дома, что он цел и невредим. Но что-то не давало ей покоя… В туманных воспоминаниях плескалось что-то чудное, будто мальчик ее звал мамой… Вот привидятся же такие глупости!
- Добро пожаловать домой!
Едва хозяйка переступила порог своей квартиры, на нее с объятиями налетела дочка. Зачем-то, вот дурочка любимая! Нацепила на голову бумажный смешной колпачок и еще шариками все украсила.
- Отдохнуть хочешь? - участливо спросил муж, который поддерживал Наталью под руку, потому что к костылям она пока не привыкла.
- Нет, спасибо! Отдохнула уже…
Комкая нервно букет цветов, Наталья смотрела на Славика. Он стоял в дверях гостиной. Ксения переодела ребенка в хорошенький синий костюмчик и даже с галстучком. Мальчик выглядел очень серьезным и внимательно смотрел на Наталью.
- Идемте к столу! Мам! Я твое любимое приготовила…
- Да погоди ты! - отмахнулась Наталья и стряхнув руку мужа, кое-как орудуя костылями, приблизилась к ребенку.
- Славик? Малыш… я…
Она хотела сказать ему, что очень-очень виноватая перед ним. Что дура была черствая, что тут говорить! Но не успела и рта открыть, как мальчонка сам к ней шагнул, обнял крепко…
- Мамочка! Мамочка дома…
Все застыли, когда услышали эти три слова. После случившегося Славик молчал. Ни Ксении ничего не говорил. Ни отцу. Но теперь для него все изменилось.
Вокруг ребенка все заохали, захлопотали… Как? Почему? Ни отец, ни старшая сестра ничего не понимали… А Наталья все поняла. Положив руки на плечи ребенка, она чуть отстранила его от себя и внимательно посмотрела ему в глаза.
- Да. Я — твоя мама. Я тебя люблю. И никогда больше не оставлю.
- Правда? - тихонько выдохнул Славик и шмыгнул носом.
- Честное слово! Ну а теперь… будем с тобой пить чай и есть торт?
Впереди эту семью ждало многое. Море радостей, хлопот, а порой и серьезных жизненных испытаний… Но теперь они были готовы ко всему. Готовы к самой жизни. Когда все вместе — одно целое. Когда есть силы на то, чтобы принимать и давать любовь самым родным, драгоценным и важным на свете людям.
- Давай, Славик! - Наталья подвинула ему стул, на котором обычно сидел Степан. - У нас тобой сегодня в каком-то смысле новоселье, поэтому тебе и быть на самом почетном месте!
ВОЗВРАЩЕНИЕ Показать меньше

Cыну...
Ты вырастешь, и я не буду знать,
С кем ты проводишь дни и даже ночи,
Но я все так же буду называть
Тебя как в детстве - милый мой сыночек.
Ты вырастешь... Ты будешь принимать
Судьбы удары, думаю, достойно.
И зубы стискивать и кулаки сжимать,
А я уже не поцелую там, где больно.
И если с папой мы не справимся уже.
Там кран потек или другие беды,
Твой голос в трубке твердо скажет мне:
"Мамуль, не трогай ничего - сейчас приеду".
Ну, а пока - пижамка в облаках,
И на ночь про слона и Айболита.
Твое сердечко в маминых руках,
Душа еще ранима и открыта.
Я очень постараюсь, мой родной,
Дать, что смогу, и отвести ненастья:
Чтоб детство ты с улыбкой вспоминал,
Чтоб знал, каким бывает счастье...

В 1996 году в Москву прилетел Майкл Дебейки — легенда мировой хирургии, — чтобы помочь нашим врачам с операцией на сердце президента Ельцина.
И первое, о чём он спросил, ступив на московскую землю, было не про гонорар и не про больницу. Он спросил: «Могу ли я поклониться Демихову?».
Журналисты растерянно молчали. Никто не знал этой фамилии. Один из величайших хирургов планеты хотел припасть к ногам гения — а на родине этого гения не помнил уже никто.
Звали его Владимир Демихов. И операция, которую в тот день делали Ельцину, — шунтирование сердца — выросла из той хирургии, у истоков которой за сорок с лишним лет до этого стоял он.
Тот самый забытый старик, доживавший свой век в однокомнатной квартирке со старой мебелью. Человек, который спас миллионы жизней, — и которого собственная страна затравила и забыла.
А ведь он подарил миру целую науку — трансплантологию.
Сын донского крестьянина, убитого в Гражданскую, он ещё студентом, в 1937 году, сконструировал своими руками первое в мире искусственное сердце и вживил его собаке.
Говорят, чтобы купить серебряные пластины для этого сердца, нищий студент продал единственный свой костюм.
Дальше было то, чего до него не делал никто на земле: первая пересадка сердца, первая пересадка комплекса сердце-лёгкие, первая пересадка печени, первое коронарное шунтирование. Каждая строчка — «впервые в мире». Он прокладывал дорогу, по которой потом пойдёт вся мировая медицина.
И его подопытные животные после этих немыслимых операций выживали — жили днями, неделями, а то и месяцами. Именно это и потрясало мир: значит, пересадка органов возможна. Своих четвероногих пациентов Демихов, случалось, выхаживал потом у себя дома.
Мир это понимал. К нему ехали учиться лучшие.
Кристиан Барнард — тот самый, что в 1967-м первым пересадил человеку сердце и прогремел на всю планету, — дважды приезжал к Демихову перед своей исторической операцией и до конца жизни называл его своим учителем и одним из отцов трансплантологии.
Демихова избирали почётным доктором и членом научных обществ Лейпцига, Уппсалы, Ганновера, американской клиники Майо. Весь просвещённый мир снимал перед ним шляпу.
А что было на родине? На родине его звали шарлатаном и псевдоучёным.
Директор института, где он работал, так и говорил про него — «шарлатан».
Президент Академии медицинских наук снисходительно ронял, что это, мол, всего лишь «интересный экспериментатор». Саму идею пересадить человеку сердце называли аморальной и кощунственной, а самого Демихова кололи тем, что у него нет медицинского диплома — он же биолог, а не врач.
Дошло до абсурда: единственный раз, когда его выпустили за границу, на симпозиум в Мюнхен, где его доклад произвёл сенсацию, — по возвращении его обвинили в разглашении государственной тайны.
То есть вчерашняя «лженаука» и «шарлатанство» вдруг оказались секретом государственной важности.
Так лженаука или гостайна? Ответа он не дождался.
Как унижали этого человека, видно из одной мелочи. Когда его ученик Кристиан Барнард, уже мировая знаменитость, прислал Демихову из-за границы маленькую бандероль — всего лишь пару невиданных тогда в СССР эластичных носков в подарок учителю, — чтобы получить эту посылку, отцу трансплантологии пришлось выпрашивать особое разрешение у Министерства здравоохранения и у органов госбезопасности.
Величайший учёный, у ног которого мечтали склониться лучшие хирурги мира, униженно оформлял бумаги ради пары носков.
И вот в каких условиях работал человек, изменивший медицину. Ему выделили «лабораторию» — подвал во флигеле Склифа, пятнадцать квадратных метров. Сырость, холод, плохой свет, под ногами хлюпала вода, ходили по доскам. Половину каморки занимала аммиачная установка.
Аппарата искусственного дыхания не было — был самодельный, вечно ломавшийся. Вместо компрессора работал старый пылесос. Рядом кочегарила котельная, и от едкого дыма ассистенты не выдерживали в этом подвале и получаса.
В этой сырой яме с пылесосом он делал то, о чём писали медицинские журналы всего мира.
Его главную книгу — первую в мире монографию по трансплантологии — перевели в Нью-Йорке, Берлине, Мадриде, она стала настольной для хирургов всей планеты.
В его собственной стране её почти не заметили, а лабораторию в это самое время в очередной раз пытались закрыть за «шарлатанство».
Признание пришло к нему на родине, когда он уже не мог его почувствовать.
Его нашли и вспомнили лишь в том самом 1996 году, после вопроса Дебейки, — дряхлого, больного, с угасающей после инсультов памятью, человека, который под конец уже боялся выходить из дома, потому что мог заблудиться на своей улице.
Через два года его не стало. Памятник ему поставили и имя его увековечили уже после смерти — когда стыдиться и каяться было поздно, а благодарить некого.
В том же 1996 году в московской клинике спасали президента Ельцина — ему делали операцию на сердце, шунтирование.
А ведь именно Демихов когда-то, первым в мире, проложил путь этой хирургии.
И пока врачи боролись за жизнь главы государства, сам человек, стоявший у истоков спасавшей его операции, доживал свой век в тесной московской квартирке — больной, нищий, никому не нужный. Тот, кому великий американец мечтал поклониться в пояс РУЗАННА ГЮРДЖЯН

Зинка из Фонарных бань
В половине восьмого утра к Фонарным баням подъезжает старенький москвич. Из него выскакивает тщедушный человек в надвинутой на лоб кепке, обегает машину и распахивает дверь. Сперва показывается несгибающаяся нога, потом правая рука с палкой, кудлатая голова, левая рука с палкой и, наконец, подтянув вторую ногу, из машины вылезает вся Зинка, большая, грузная, с бисеринками пота над верхней губой.
— Езжай, Фёдор, я доберусь, — приказывает она звонким голосом.
Но Фёдор идёт рядом до подъезда, и только убедившись, что ни лужи, ни скользкий тротуар больше ей не угрожают, придерживает дверь и возвращается к машине.
Широко расставляя палки и неуклюже переваливаясь, Зинка поднимается на один пролёт лестницы, где в душном закутке, именуемом «парикмахерской», ей предстоит провести рабочий день. Зинка — знаменитая на весь район маникюрша, гордость Фонарных бань. Хотя, кроме неё, в парикмахерской работают ещё два мастера, в коридоре скопилась очередь — дожидаются Зинаиду. При её появлении возникают подобострастные улыбки, но она, не здороваясь, ковыляет мимо, входит в комнату и ставит в угол свои палки. Кряхтя, снимает пальто, кофту, юбку на пуговицах и надевает белый халат прямо на сорочку. Потом усаживается за свой столик и минуты три сидит неподвижно с закрытыми глазами. Обе Зинкины ноги отрезаны выше колен и протезы плохо справляются с её тяжёлым телом. Но вот она отдышалась, улыбнулась и хлопнула ладонью по кнопке настольной лампы.
— Кто там первый, дамочки, пожалуйте!
Зинкино лицо, раз увидев, — уже не забудешь. Захоти тщеславное человечество похвастаться перед инопланетянами, оно послало бы её в космос как эталон земной красоты. А если бы волею судьбы родилась Зинка в Калифорнии и болталась бы на пляже в Санта-Монике или слонялась по барам, покуривая травку, — её непременно заметил бы какой-нибудь голливудский продюсер. Придумал бы Зинке экзотическое имя вроде Бо Дерек, снял бы с ней фильм «Игра с тенью», и её портреты с семизначными цифрами дохода не сходили бы с обложек «People» и «Vаnity Fair».
— Когда она выходила из дома, — разоткровенничался как-то в гостях подвыпивший Фёдор, — и дождь кончался, и ветер стихал, и собаки переставали гавкать. Королева!
— Давай, ври больше… — подзадоривала Зинка мужа. — Как же ты, голубчик, домой меня повезёшь, коли так нализался?
— На руках, матушка, на этих самых, — Фёдор протягивал к ней руки, и Зинка улыбалась, бросая на мужа насмешливый и ласковый взгляд.
«На руках, на этих самых» внёс Фёдор Самохин двадцать лет назад в свою коммунальную квартиру будущую жену Зинаиду Рябинкину, безногую Зинку, обрубок с лицом богини. Положил на постель, встал на колени рядом и гладил, и целовал её руки, пока застывшее Зинкино лицо не сморщилось, став беспомощным и жалким, и по щекам не покатились слёзы, устремляясь за ворот больничной рубахи. Два месяца он, отшучиваясь, сносил её проклятия, купал, кормил, переодевал. И ночью, постелив на пол возле кровати матрас, дремал, как пёс, прислушиваясь к каждому Зинкиному вздоху.
И только, когда она впервые прошлась на новых протезах от двери до окна и обратно, постанывая от боли и матеря Фёдора на чём свет стоит, — впервые напился и, уронив голову на стол, навзрыд заплакал.
Зинка родилась в Ленинграде за два года до войны и в блокаду осталась сиротой. Её перебрасывали из одного детского дома в другой, пока она люто не возненавидела запах детдомовских столовых, байковые застиранные одеяла, лица воспитателей, среди которых не различала добрых и злых, сердечных и равнодушных. Сколько раз убегала — не помнит. Хвасталась, что её фотографии «трудно воспитуемого подростка» хранились во всех привокзальных отделениях милиции от Архангельска до Алушты.
— Не миновать бы мне колонии, кабы не Шура, царствие ей небесное, а я — тварь неблагодарная… — И Зинка, запрокинув голову, хохотала, и чистый звонкий её смех разносился по Фонарным баням.
Шура, дальняя родственница отца, разыскала Зинку, когда той было шестнадцать. Взяла к себе, отдала в вечернюю школу — для дневной Зинка была переростком.
— Ох, и тусклая была баба, одно слово — бухгалтер. Да нет, она меня не обижала, но, только как посмотрю на неё, — зубы от скуки ломит.
Через год у тётки появился хахаль. И Зинка его отбила.
— Ума не приложу, на кой он мне сдался, — ни кожи, ни рожи… Видно, натура такая шкодливая… Как-то раз она нас застукала. Ему — фингал под глаз, а меня за волосья оттаскала и выбросила на лестницу… Но с вещами — швырнула следом пальто и боты. Мой кавалер оказался «лыцарем». «Не переживай, — говорит, — Зинаида, Шура отойдёт и обратно пустит, а я тебе не поддержка, сам в общежитии втроём в одной комнате». Сунул мне тридцатку и сгинул. Больше я его и не видела.
Два дня проболталась Зинка на Московском вокзале, высматривая подходящего проводника, чтоб посадил без билета на какой-нибудь южный поезд, а на третий — встретила в буфете короля Лиговки Лёньку Орлика. И стала Зинаида его подругой. Владения их простирались от площади Восстания до Обводного канала, и вся шпана этих мест единодушно признала Зинку и её неограниченную власть. Чем промышлял Орлик — Зинаида не рассказывала, но деньжата у него водились и немалые. Подругу он баловал и щедро задаривал.
— Надень я зараз все цацки, сверкала бы, как Кремлёвская ёлка. Но я таким добром не дорожила. Спустили мы этот хлам и в Сочи смотались… Тысяч семьдесят тогда прогуляли… старыми, конечно.
В этот период Зинкиного расцвета и встретил её Фёдор Самохин, токарь Адмиралтейского завода, передовик производства, «не слезающий», по Зинкиным словам, с доски почёта. Встретил и погиб.
Щуплый, неказистый, он и помыслить не смел подойти к ней, но высмотрел, где живёт, и издали следил за каждым её шагом, тщетно пытаясь унять настойчивую боль в сердце, непомерную тоску, не отпускавшую его теперь ни днём, ни ночью.
Однажды не выдержал. Лёнькина компания отправилась кутить в «Универсаль», и Фёдор поплёлся за ними, занял место в дальнем углу и тихо напивался, глядя, как веселится королева со своей свитой. Когда заиграли танго, решился. На ватных ногах подошёл к их столу и пригласил Зинаиду танцевать. От этой наглости общество остолбенело, а Зинка фыркнула на весь стол:
— Видали, что делается? У кого успех имею?
— Не груби, Зинаида, — сказал великодушный Орлик. — Потанцуй с товарищем.
Держа Зинку, словно этрусскую вазу, Фёдор выплыл на середину зала. Он был почти на голову ниже неё и, когда отважился поднять лицо и встретился с её холодными, как полыньи, глазами, у него подкосились ноги.
— Меня зовут Фёдор Самохин, — пробормотал он, споткнулся и наступил на её белые босоножки.
— А пошёл ты… Самохин… — вывернулась из его рук и упорхнула к своему столу.
С тех пор «случайно» встречаясь на улицах, Фёдор осмеливался здороваться с Зинаидой. Она, смотря по настроению, иногда кивала, иногда бросала «привет», а однажды остановилась.
— Что-то ты, парень, мне часто на глаза попадаться стал… — и усмехнулась, и прищурилась, и из-под золотистых её ресниц ударили в грудь Фёдору Самохину лучи невиданной силы.
Он хотел пошутить в ответ, но задохнулся, а она уже отошла, и её светящиеся волосы застили Фёдору солнце.
После этой встречи Фёдор впервые в жизни написал стихи. Щадя его самолюбие, я не стану их цитировать, но, хотел он сказать примерно следующее:
…Я всё в тебе люблю. Я счастлив, вспоминая
Твой каждый жест пустой и каждую из фраз.
Я помню год назад двенадцатого мая
Переменила ты причёску в первый раз.
И волосы твои с их золотистым цветом
Привык считать, мой ангел, солнца светом.
Ты знаешь, если мы на солнце поглядим,
То алые кружки нам кажутся повсюду.
Так с взором пламенным расставшийся твоим
Всё пятна светлые я долго видеть буду.
(Эдмон Ростан «Сирано де Бержерак», перевод Т. Л. Щепкиной-Куперник).
Летом Самохина отправили на три месяца в Мурманск. Бригада адмиралтейцев должна была отремонтировать ледокол. Вкалывали по тринадцать часов, благо ночи на севере белые, зарабатывали сверхурочные. В оставшиеся часы пропивали их вместе с зарплатой в ресторане «Прибой» или просаживали в карты.
И только Фёдор, общее посмешище, не пил, не гулял. Бродил часами по ночному городу или писал Зинке длинные письма. Конечно, ни одного не отправил. Не осмелился.
К концу командировки скопилось у него порядочно денег, и решил он сделать Зине подарок. Если бы Фёдор читал Куприна, послал бы ей, вероятно, гранатовый браслет. Но он купил у норвежских моряков вишнёвые замшевые сапоги до колена на тончайшей шпильке. В те времена такой подарок был поистине царским. Теперь мучила Фёдора задача, каким образом сапоги вручить. Послать из Мурманска посылку? Но она даже не вспомнит — от кого. Подождать до ноябрьских и отдать, повстречавшись на улице? Так не возьмёт же… Он так ничего и не придумал. И пакет пылился в общежитии под кроватью, дожидаясь своего часа.
Хотя в газетах об этом не было ни строчки, слухи о зверском преступлении на углу Марата и Стремянной уже месяц циркулировали по городу, обрастая всё новыми ужасающими подробностями. И Фёдор Самохин узнал об этом через пять минут после приезда. Как только бросил на кровать чемодан и вышел на свою коммунальную кухню поставить чайник.
Вернулся по амнистии до срока лучший друг Орлика Санька Катков. Увидел Зинку и потерял голову. Ну и она тоже… То ли влюбилась в него, то ли просто Лёнька ей наскучил. Месяц Орлик терпел, дважды толковал с другом по-хорошему и наконец — нервы, видно, сдали — избил Зинаиду. Она стояла посреди комнаты с рассечённой губой и улыбалась.
— Ну, конец тебе, Орлик, — ползти за мной будешь, не вернусь.
Выслеживал он их недолго. Да они не прятались, пренебрегали. В начале августа поздним вечером возвращались из кино в трамвае к Саньке домой. У трамвая «27» на Стремянной — кольцо, и во втором вагоне, кроме них и кондуктора, никого не было. Видно, Орлик ехал в первом, а на предпоследней остановке перебежал в их вагон и бросился на Саньку с ножом. Из трёх ран две оказались смертельными. Зинка бросилась по проходу к передней двери, он за ней. То ли дверь была сломана, то ли просто открыта. Орлик толкнул её в спину, под колёса проходящей машины.
— Санька тут же в трамвае и помер, — тараторила соседка. — «Скорой» не дождался, а Зинаида в больнице, ноги у ей отрезаны. Допрыгалась девонька!
Всю ночь под проливным дождём стоял Фёдор напротив Зинкиного дома, глядя на тёмное окно. В открытой форточке ветер шевелил тюлевую, в мелких розочках занавеску. Под утро он зашагал на Стремянную, на кольцо «27"-го и кружил по спящей улице, всматриваясь в трамвайные рельсы. Между рельс от дождя пузырились белой пеной, словно вскипали, лужи. А потом подъехал первый трамвай, и вожатый раздражённо засигналил Фёдору, чтобы он убрался с путей.
Ввиду особых обстоятельств Зинаида Рябинкина лежала в отдельной палате, и её уже несколько раз посещал следователь. Хотя никто не сомневался, что судьба Орлика предрешена, следствие по этому делу тянулось всю осень. В интересах безопасности главврачу было дано распоряжение пропусков к Рябинкиной не выдавать. Но Фёдор Самохин каждый день после смены мчался в больницу Эрисмана. В его памяти эти долгие месяцы слились в чередование застывших картин: уродливые очертания больничных корпусов, окошко в справочное бюро и полуотворённая дверь приёмной хирургического отделения, куда он тыкался со слепым упорством помутившегося сознания.
Его выгоняли. Фёдор безропотно уходил и тут же возвращался, преследуя нянечек и санитарок таким нестерпимо униженным взглядом, что задубевший медперсонал сдался. Старшая сестра Нина Петровна, по общему мнению — средоточие ехидства, сжалилась первая. С её молчаливого согласия «блаженному» разрешили торчать в приёмной до позднего вечера. О Зинаиде говорили только, что состояние удовлетворительное. Конечно, ни слова о том, что она отказывалась есть и ей вводили искусственное питание, что она выплёвывала лекарства и дважды пыталась разбить голову о край железной кровати.
Двадцать седьмого ноября — этот день Фёдор запомнил на всю жизнь — сидел он, как обычно, в приёмной, рассеянно глядя в окно. С утра кружил мокрый снег и в ореоле уличной люминесцентной лампы снежинки казались летящими на свет мотыльками. Вот через двор прошмыгнула знакомая сестричка в накинутом на плечи пальто, вот к приёмному покою подкатила «Скорая» и насмешливо мигнула Фёдору красными тормозными огнями.
Нина Петровна тронула его за рукав.
— Федя, тебя завотделением хочет видеть.
Путаясь в полах не по росту длинного халата, взбежал Фёдор на второй этаж, в кабинет доктора Крупицина.
Доктор встал из-за стола и пошёл ему навстречу, протягивая руку.
— Здравствуйте, садитесь, пожалуйста, Фёдор… простите, не знаю вашего отчества.
— Васильевич… — Фёдор оробел, присел на краешек стула и обрадовался, что халат прикрыл его замызганные ботинки.
— Кем вам приходится Зинаида Рябинкина, Фёдор Васильевич?
Фёдор стиснул руки между колен и молчал, уставившись в пол.
— Извините, я не из любопытства спрашиваю. По документам у неё нет никаких родственников.
Фёдор поднял на доктора глаза, и Крупицин механически отметил про себя: «нервное истощение… невропатологу бы его показать».
— Рябинкина поправляется, Фёдор Васильевич, организм у неё молодой и крепкий. К Новому году мы должны её выписать… Больше держать не имеем права. Я сделал почти невозможное… договорился с главврачом дома хроников. Он согласился принять её, но только до весны… пока не научится пользоваться протезами, — доктор помолчал и закончил медленно и внятно, как диктовку. — Зинаида Рябинкина — инвалид первой группы.
— Нет-нет, не надо! — Фёдор вскочил со стула. — Не отдавайте Зину к хроникам… Я сам… Я сдельно триста в месяц вырабатываю. Она нуждаться не будет. И комната у меня восемнадцать метров, светлая, окна на улицу. Я отпуск возьму, ремонт сделаю… вы не сомневайтесь! А за больными я ходить умею — у меня мать два года парализована была, спросите хоть у соседей. Вы только… — Фёдор всхлипнул, не спуская с Крупицина измученных глаз, — поговорите с ней, доктор, чтоб согласилась… Мне всё равно не жить без неё, — он замолчал и уткнулся лицом в рукав.
Доктор Крупицин вдруг подумал о своей дочери. Семья жила, как в аду, потому что Леночкин бывший муж отсудил комнату в их профессорской квартире и привёл туда новую даму.
«Ты, что же, завидуешь безногой девчонке?» — спросил себя доктор и положил руки на трясущиеся Фёдоровы плечи.
— С завтрашнего дня можете навещать Рябинкину. Нина Петровна выпишет вам постоянный пропуск. Ну, а дальше… решайте с ней сами…
Зинина палата — самая последняя в конце коридора. Фёдор стоит перед закрытой дверью в новом костюме и белой рубашке с отложным воротничком. Он только что из парикмахерской и над ним висит душное облако «шипра».
Сзади неслышно подходит Нина Петровна. Ей до смерти хочется присутствовать при их встрече.
— Иди, я предупредила её, — и легонько толкает Фёдора в спину.
Он поворачивается к ней с таким лицом, что Нина Петровна отшатывается и семенит прочь.
Фёдор держится за дверную ручку и беззвучно шевелит губами. Только начало, которое слышал от бабки в детстве: «Отче наш, иже еси на небеси, да святится имя твоё…»
— Господи, сделай так, чтобы она меня не выгнала… пусть она только выслушает, сделай так, чтобы она согласилась выслушать… Отче наш, иже еси на небеси…
Он открывает дверь. В глубине коридора, у поста, маячат, изнывая от любопытства, старшая сестра и две санитарки.
ЛЮДМИЛА ШТЕРН

У разбитого корыта
[Зинаида Маркина] Версия для печати
У разбитого корыта
- Не хочу!
-Не могу!
-Не люблю! Полный отстой!
Люся с небольшим чемоданом и двумя детьми вернулась к родителям.
- Ты с ума сошла! У тебя нормальный хороший муж. Работает много, тебе ничего не жалеет, что ты делаешь?- уговаривала Люсю мама, - Дети без отца будут расти, это плохо.
- Я его ненавижу! К нему вечно ползает его армянская родня, а их, как тараканов…Обслуживай этих дураков, не по мне это. И болтают иногда по-своему, я ни фига не понимаю.
- Ну, и глупая ты, Люся, он любит тебя.
- А я не люблю. Мне кажется он стал «голубым», часто с Вазгеном встречается, в шахматы с ним играет. А откуда я знаю, может, он с ним без меня встречается на сексуальной почве.
Мама Люси не была с ней согласна. Зять ей был приятен. Мама у него полугречанка-полуармянка, папа – армянин, нормальная хорошая семья. Да и с Люсей встречались с 9 класса, за одной партой сидели. Первая любовь. Небольшого роста, но лицо красивое. Гор, так звали зятя, работал преподавателем в университете, тихий и спокойный человек. Люся тоже не отставала, получила высшее образование, хотя родила первенца в 18. Мама надеялась, что все образуется, но…
Люся бросила детей на родителей и ушла к молодому мужчине, который ей тогда был дороже всех. Алексей был веселый, жизнерадостный, жизнь била из него ключом. Аккордеон, песни, веселье… Люся была в восторге. Дети почти не видели мать, а отвергнутый зять приходил часто, гулял с детьми, покупал им одежду и игрушки…
- Поигрались, и хватит, - однажды сказал Люсе Алексей, - Жениться мне рано, а у тебя еще и хвост огромный, прощай! Ты мне надоела. Нудила! Тоска от тебя берет. Мне нужна легкая женщина и без спиногрызов.
Расстроенная Люська стала знакомиться с мужчинами, но принца среди них не оказывалось. Но однажды…
- Вы очень красивая, я от вас без ума, вы –королева, - с подругой и ее парнем пришел светловолосый и голубоглазый атлет, - Позвольте вами и дальше восхищаться.
- Позволяю, - ответила женщина, и роман начался.
Люся забыла о родителях и подрастающих детях, светом в окошке для нее стал Всеволод, тренер по легкой атлетике. Люся ждала предложения, потому что уже больше года они жили вместе. Но…
- Люся, - сказал Всеволод, - Я навсегда уезжаю в Канаду тренировать их команду. Перспективы громадные. На сборы-неделю. Если захочешь, приедешь туда тоже, там нужны люди твоей специальности.
- Я поеду не женой?
- Некогда. Распишемся там. Приедешь через полгода, я обживусь, сниму жилье и прочее…
- Хорошо. Можно я с собой возьму мою школьницу?
- Как хочешь, только возьми рабочую визу.
Он уехал. Через полгода приехала Люся, но Всеволода и след простыл. Пришлось все начинать с нуля. Попросила у родителей денег, они выслали. Сын сказал, что ненавидит мать и ушел жить к подруге. Только дочь Ксюшка поддерживала Люсю.
Родители скопили сумму, чтобы Люся смогла купить маленькую квартирку в рассрочку, работа нашлась, все стало на свое место. Подросшая Ксюша поступила в университет и подрабатывала. Родители посылали Люсе деньги, отрывая от себя. Жалели дочку.
Ксюша ездила к отцу. Рассказывала родственникам, что он много работает, живет с продавщицей из супера, у них большая собака. Дочку принимали тепло, Ксюше показалось, что эта чужая женщина ей гораздо приятнее вечно ноющей матери. Но и мать было жалко, родное существо.
А Люся распускала о бывшем муже всякие слухи: дескать, импотент он, жмот, любит жить за чужой счет… и вообще ничтожество.
- Не ври, мама, - говорила Ксюша. Папа самый порядочный, а ты…ловишь моментальное счастье, а потом рыдаешь. Инфантильность в тебе осталась, залюбили доченьку родители. Ищешь принцев на коне? А они теперь на конях не ездят.
- Идиотка, иди к своему папочке, ты мне не нужна.
Ксюша смеялась. Она понимала, что это в маме говорит зависть к чужому счастью.
- Зато ты мне нужна, ты же моя мама.
Ксюша хлопнула дверью, убежала к подружке учить новый материал.
Сын Люси будто забыл о ней. У него семья и двое детей, которых Люся никогда не видела. Ее не интересовали внуки.
Только себе Люся однажды созналась:
- А ведь я любила Гора, а он меня. Еще как любила! В 16 лет отдалась этому гаду, а он не оценил. Впрочем, вру, сама себе вру, я из-за любви к нему пошла на это. Первые годы на зависть людям хорошо всё было. Владька родился, потом через пять лет дочка. Почему разлюбила? Черт его знает. Свободы захотелось, и вот свобода. Нужна она мне? Не знаю…
Люся плакала горькими слезами, но никто, абсолютно никто, не мог ей помочь. Только кот вскарабкался к ней на руки и замурлыкал. Единственный, кто обожал свою непредсказуемую хозяйку. Показать меньше

Искушение
На работе появилась молодая женщина. Стройная и красивая. Кудряшки, кудряшки, кудряшки.
Во время обеда оказались рядом в чайной комнате. И она вдруг взяла и угостила его пирожным. Почему-то одновременно – рассмеялись. Бывает такое – странное созвучие.
Затем небольшое открытие: их куртки в гардеробе висели рядом. Так что вышли бок о бок с работы. И пошли по улице, разговаривая.
Она весело рассказывала, что брала штурмом учебу, как крепость на войне. О переэкзаменовках и хвостах. И смешно изображала преподавателей.
Так дружба родилась. Буквально на ровном месте.
В чайной сидели рядом, и на совещаниях. Если он опаздывал, она держала для него место, и всем говорила: «Здесь занято».
Иногда выходили в коридор – передохнуть.
Он ввел ее в курс дела. Рассказал о коллективе – как лучше держать себя. С кем разговаривать можно и нужно. И от кого лучше держаться подальше. И про начальство: что оно любит и что не очень. Про ходы и выходы, про неожиданности и закономерности.
После работы по домам не спешили. Медленно шли по улице. Фантазировали и смеялись. Например, про необитаемый остров. Выжить как? Сначала придумывал он, затем она. На глазах рождались чудесные смешные истории, которые обрастали новыми подробностями, росли, как комья из снега.
Иногда было так смешно, что приходилось останавливаться, чтобы просмеяться.
Его жена сразу заметила, что он начал возвращаться позднее обычного. Пришлось сочинять, что на работе ждут проверку – через месяц. И приходится чистить тылы, приводить в порядок документацию.
Жена слушала с недоверием. Что-то ее смущало: или необычный блеск в глазах, или странные – какие-то новые интонации в голосе? Или то и другое вместе?
А он все сильнее понимал, что без вечерних смешных прогулок не жить. И без этой милой молодой девушки в кудряшках.
Он чувствовал, что рядом с ней молодеет. Ей около тридцати. Ему почти пятьдесят пять. А разницы в возрасте будто нет. Они сравнялись, оказались на одной полке.
Когда вместе – ему тоже тридцать: легко и радостно. А дома нервно, тяжело и угрюмо. Жена с ее вечно сведенными бровями, с разговорами о печальном, с тяжелыми несмешными шутками и ворчаньем. Дома ему пятьдесят пять.
Вопросы себе задавал: почему эта девушка подружилась с ним? В офисе есть молодые мужчины, в том числе и неженатые. Зачем ей общаться с ним, у которого - возраст? Разные же поколения!
А еще он не богат. Живет, как все. Не красавец, телом не атлет. Обыкновенный мужчина – поживший, в меру потрепанный.
Что ей надо? Неужели понравился? И можно ли этому верить?
С другой стороны, ощущение молодости и легкости. Будто заново жить начинаешь. Молодость вернулась, и впереди счастье – беззаботное и радостное.
Можно много себе позволить. Громко смеяться и размахивать руками, нести молодые глупости, выпить в кафе, фантазировать – на любую тему.
А дома – ремонт и усталость, цены на продукты, разговоры об одном и том же, скука и серость.
С девушкой в кудряшках - полет и свобода, дома с женой – цепь и рабство.
Началось раздвоение личности. И две жизни. Одна – с кудряшками милой девушки. Другая – с серьезной, сосредоточенной на быте женой.
С одной смех и шутки. Плечи расправляются, лицо молодеет, голос сверкает интонациями. С другой говорит ровно и однотонно угрюмым голосом, плечи выдвигаются вперед, лицо делается тусклым.
Раздвоение привело к страданию. Нужно было решение принимать: такая жизнь до добра не доведет.
Девушка говорила, что жизнь – подарок и праздник. Нужно уметь радоваться. Судьба послала встречу. У них родственные души. И им нужно быть вместе.
Слушал и соглашался. Но в то же время – иное чувство покоя не давало. Его трудно объяснить. Потому что оно многоплановое. Это и ранимое сердце жены, и тяжелый совместный путь, и общая дочь. А еще у жены глубокие страдающие глаза, руки заботливые, и что-то грандиозное, человеческое – редкое и исключительное.
Все завершилось в одну минуту. Шли по привычному маршруту. Думали, как жить дальше? И девушка с кудряшками вдруг сказала: «Я думаю, что тебе нужно решиться и оставить свою старую курицу».
Резкая боль в душе. Что-то сказал – и ушел. Одному быть, только одному. Больно стало – за жену. Выражение «старая курица» как будто отрезвило. Оно – о ней, с кем столько лет вместе.
Как бы это сказать? Уйти – значит взять и близкого родного человека незаметно подвести к краю бездны – и толкнуть. А еще противно, когда об этом человеке говорят оскорбительно.
Девушка с кудряшками считает себя лучше той, которую никогда не видела. Понимаете? Это очень важно! Она как будто выдала себя этой «курицей». Показала истинную свою цену.
Пришел. Жена вышла, посмотрела вопросительно и тревожно. Сказала: «Что-то с тобой происходит. Я боюсь за тебя. Может, возьмешь без содержания? Плевать на деньги. Жизнь дороже».
Церемонно подошел, наклонился с прямой спиной, поцеловал ей руку и сказал нарочито отчетливо: «Как вы прекрасны, сударыня»! Тут же позвонил начальнику и выпросил две недельки. Уговорил!
Всё! Всё в прошлом. Искушение молодостью и свежестью – прошло. Как хорошо, что в прошлом.
/Георгий Жаркой/

Не уходи. История про любовь.
Женщине было за восемьдесят. И она была в коме. Эти обстоятельства очень удручали, так как свободных мест под аппаратами искусственного дыхания не было, и реаниматологи долго лаялись в приемном покое с нейрохирургами, не желая забирать больную к себе. В конце концов, победила дружба — из реанимации выкатили на долечивание уже пришедшего в сознание пациента, а бабушку вкатили под аппарат.
Женщину сбила машина. Сбила — и уехала. И сколько пролежала она под дождем на холодном асфальте, рядом со своим покореженным велосипедом и разбросанными овощами, посреди ночной дороги, - было военной тайной. Ее в последний момент увидел водитель легковушки и успел затормозить. Он же и вызвал «Скорую» и ГАИ, он же и сопровождал пострадавшую в больницу.
Документов при женщине не было, да это и понятно — кто берет с собой на дачу паспорт? Таким образом, образовалась головная боль — больная была неизвестной, практически при смерти и без материальной помощи родственников, столь необходимой в таком случае. Кроме всего прочего, у нее не было переломов, но был ушиб головного мозга и начиналась пневмония, что в таком далеко не юношеском возрасте звучит почти как приговор…
А к утру в отделении вдруг появился ее муж — подтянутый, аккуратный, благообразный дедушка, который нашел ее просто чудом.
—Я понял, — сказал он, — когда Лидушка не вернулась с дачи, что что-то случилось, и что-то очень нехорошее, потому что она обязательно бы позвонила. Я подумал, что ее, вероятно, сбила машина… И поехал прямо к вам, эта больница ведь самая ближняя к нашим дачам… Ах, ну почему я не поехал с ней…
Дедушка так горько сокрушался, что врачи сжалились над ним и разрешили ухаживать за больной, а она все лежала и лежала, не приходя в сознание и не подавая признаков осмысленной жизни… Он был неизменно корректен и вежлив, всегда чисто выбрит, аккуратно одет и ухаживал за больной безукоризненно. За время ее нахождения дотошные сестрички разузнали все о жизни этих двух стариков.
Лида и Миша любили друг друга еще с института, понимали друг друга с полу взгляда, но мешало их счастью только одно — они были из разных слоев общества. Миша был из интеллигентов, из небогатых потомков дворян, успел даже поучиться в Пажеском Корпусе, а Лида — дочерью простого ремесленника, вечно нетрезвого и грязного. Это обстоятельство не остановило молодых людей, и перед войной они поженились, несмотря на строгие увещевания Мишиной матери и поджатые губы деда.
Войну они провели на фронтах — он в окопах, а она в медсанбате санитаркой… Военная буря пощадила и его, и ее, но все же оставила свой след: у Лидочки, после простуд и изнурительной работы, не могло быть детей… Это обстоятельство угнетало семейную пару, и они взяли из детского дома мальчика — кареглазого и смышленого Андрюшу. А потом и девочку — Карину.
Дети росли, родители работали, дали им образование, потом Андрюша познакомил их со своей невестой… Беда пришла внезапно. И Андрей, и Карина увлекались альпинизмом, вместе ходили в походы по горам, пели песни популярных тогда Высоцкого и Визбора, и однажды вместе погибли под лавиной в горах…
Как пережили это горе пожилые уже люди - никто не знает, но надо думать, что нелегко. Они остались жить на этом свете, а их дети — лежать на кладбище под общей могильной для всех погибших тогда студентов плитой…
— Вот вылечите мою Лидушку, и я вас удивлю, — любил говаривать старик.
Мало кто верил в успех лечения, только искренняя вера пожилого человека и чувство долга заставляли делать все, что необходимо, чтобы его Лидушка поднялась или хотя бы открыла глаза.
Муж подолгу просиживал у ее постели, показывал фотографии детей, рассказывал маленькие тайны своей обычной жизни — о проказах усыновленного им котенка, о ее цветах на подоконнике, о том, какой вкусный супчик сегодня у него получился, но она ничего не слышала…
Он приносил ей ее любимое мороженное, рассказывал, как долго его искал, как нес аккуратно, чтоб не растаяло, как покупал, а потом отдавал это мороженное девчонкам-медсестрам. Он приносил ей новые вещи, которые, по его мнению, очень бы ей шли, часами рассказывал о том, что сегодня дают в театре и даже вполголоса напевал арии из опер или оперетт…
Отделение всерьез опасалось,что старик слетел с катушек. Ему пытались говорить, что Лидушка вряд ли выздоровеет, но он только упрямо мотал головой и продолжал надеяться и верить. И вот в один из дней этот железный старик мгновенно сдал.
Он подошел к жене, взял ее за руку и заплакал.
— Не уходи… Мне без тебя не прожить и двух дней…
Лидушкины ресницы вдруг вздрогнули, потом приоткрылись глаза, и сухим, надтреснувшим голосом она произнесла:
— Не уйду, любимый…
Через месяц Лидушку выписали домой и, забирая ее, еще слабенькую на каталке, старик-таки всех удивил: он появился во фраке, подтянутый и гордый, с цветами в руках и молча, склонив голову, со слезами на глазах, положил букет на стол ординаторской… А в ординаторской все встали…
Что есть любовь? Тайна...
Автор неизвестен. Увы...А жаль.
Так хочется сказать СПАСИБО за этот удивительно трогательный рассказ.

Я-женщина, и значит я - актриса.
Во мне сто лиц и тысяча ролей.
Я - женщина, и значит я - царица.
Возлюбленная всех земных царей.
.
Я - женщина, и значит я - рабыня.
Познавшая соленый вкус обид.
Я - женщина, и значит я - пустыня,
Которая тебя ипепелит...
.
Я - женщина. Сильна я по неволе.
Но, знаешь, даже если жизнь борьба
Я - женщина, я слабая до боли.
Я - женщина, и значит я - судьба.
.
Я - женщина, я просто вспышка страсти,
Но мой удел - терпение и труд.
Я - женщина, я - то большое счастье,
Которое совсем не берегут.
.
Я - женщина, и этим я опасна.
Огонь и лёд навек во мне одной.
Я - женщина, и значит я прекрасна,
С младенчества до старости седой.
.
Я - женщина, и в мире все дороги
Ведут ко мне, а не в какой-то Рим!
Я - женщина, я избранная Богом,
Но этим и наказанная Им.
.
Н.Самойленко

Что ждет одинокую женщину в старости
Что ждет одинокую женщину в старости": пронзительные цитаты Пауло Коэльо
«В каком положении женщина перед мужчиной, которая боится одиночества? В просящем. У нее одно желание: чтобы с ее одиночеством расправились и вернули краски жизни. Смотрит ли она на потенциального партнера глазами мудрыми и понимающими, тот ли это человеком рядом с ними? Нет, ее взгляд затуманен ее болью. Это путь ошибок. Мы выбираем себе не тех друзей, неподходящий партнеров и даже слишком сильно давить на детей, чтобы те проявляли к нам больше тепла и уделяли больше времени, тем самым отдаляя их: человек, которому и так нехорошо, роет под собой яму: "Ибо кто имеет, тому дано будет и приумножится, а кто не имеет, у того отнимется и то, что имеет". Таков закон судьбы, описанный еще в древнем писании».
«Что же ждет женщину, которой хорошо наедине с собой, которая искала путь к познанию себя, открывала себя как старого друга и наконец осознала, как найти в себе счастье? Ее взгляд будет чист: он не подтолкнет к неподходящему партнеру и на заставит водить дружбу с неприятными друзьями, боясь потерять их расположение, она не будет держать детей поближе к себе и даст им ту свободу, которой они хотели, что однажды заставит их полюбить ее еще больше. Человек обретает невероятную силу, когда становится счастлив с самим собой, когда познает того прекрасного человека, которым он всегда был и лишь в таком случае он не попадает в ловушку зависимости: он не ищет спасения в других, раз за разом обжигаясь - он ищет достойного себе и не боится одиночества - ни сейчас, ни в старости - он начинает жить, не бояться» Показать меньше
Пауло Коэльо

«ПЛОВ»
*******
Пока я снимала шубу, он похотливо ощупал меня взглядом и подобострастно прошептал: «Проходите, проходите…»
— Гордик, твоя девушка уже пришла? — раздался с кухни дребезжащий старческий голос.
— Пришла! — громко крикнул он в кухню, а мне тихо, словно оправдываясь, торопливо пояснил. — У меня мама дома…
— Мама? — я слегка озадачилась: про маму мы не договаривались.
Гордей превратно понял мою реакцию, и поспешил интимно добавить:
— Она скоро уйдет. По делам. Надолго.
Мы прошли в старомодную, плохо прибранную гостиную. Убирается тут явно старенькая мама. Гордей, наверное, только пылесосит. По воскресеньям.
У Гордея есть московская прописка. Рост метр восемьдесят. И шрам над правым глазом. Шрамы украшают мужчину, поэтому шрам запишем в плюс (хотя это не брутальный шрам, полученный в бою или в драке. Наоборот — Гордей, подскользнувшись в гололед, рассек себе бровь о ступеньку подъезда. Ни грамма подвига — сплошная нелепость).
Итак, что мы имеем? Высокий москвич Гордей со шрамом. Ну, вполне достаточно, чтобы женщины кокетливыми мотыльками вились вокруг его фитиля.
Но они — не вьются. Вот не вьются — и всё. А Гордику уже 43.
Для женщины это вообще возраст — аларм-аларм! — закат возможности деторождения. В этом возрасте женщины особенно отчаянно рожают «для себя».
Гордик тоже хочет родить. Ну, в смысле, чтобы кто-то родил «для него». Ну и для его мамы, которая «видимо, так и помрет, не дождавшись внуков».
Я представилась журналисткой. У меня — редакционное задание. Пишу материал о Москве как городе одиноких людей, о завидных женихах и невестах столицы. Рандомным способом вышла на Гордея. Дадите интервью? Только не обычное такое. Жесткое. Откровенное. Дадите? — Очень интересно. Дам, конечно.
— Здравствуйте, уважаемая барышня! — в комнату неторопливо входит пожилая, но молодящаяся женщина, окутывает меня цепким взглядом. — Меня зовут Зинаида Макаровна. А вас как величать?
— Ольга.
— А по батюшке?
— А не надо по батюшке, — улыбаюсь я. — Просто Ольга.
— Ольга, я накрыла чай. Напекла плюшек с корицей. Вы кушайте, кушайте…
Мы садимся за стол. Зинаида Макаровна разливает чай по чашкам. Беседуем о разном. О капризном декабрьском марте, о дырявом здравоохранении, о том, как Зинаида Макаровна 32 года отработала на одном заводе, об удачной корице в плюшках, о работе Гордея, о кризисе производства, о том, что я долго искала место для парковки.
Зинаида Макаровна — хорошая женщина. Но пожилая. Она пережила тяжелые голодные времена и не смогла их забыть. Поэтому она постоянно говорит одну фразу «Вы кушайте, кушайте». Это, в принципе, обычная фраза. Но когда ее повторяют по сотне раз в час, она становится самой ужасной фразой в мире. МЫ КУШАЕМ, КУШАЕМ!!!
Я пришла к Гордею взять интервью. Как к холостяку, потенциальному чьему-то жениху. Гордей не чует подвоха. Он — жених. Да. Завидный жених. А что не так?!
Общаемся. Втроем.
Мне с первой минуты очевидно со стороны, почему Гордей — одинок. Нет, дело не в том, что он латентный сладострастник, и не в давно не стираных усах.
Просто он — никакой. НИКАКАШЕЧКА. Он человек с частицей «не». Не интересный, не веселый, не перспективный. Высокий — да. Но все остальное — не.
Женщины сегодня избалованы соблазнами. Они знают, «как может быть», и не хотят «хоть как-нибудь».
Они смотрят «Секс в большом городе» и думают: вон как бывает, оказывается.
Красивые свидания, полуночные бары, туфли от «Маноло», звездное небо Манхеттена с черепичной крыши, струнный квартет за углом, лукошко клубники посреди зимы, цветы с курьером, гардеробная комната с откровенными зеркалами, ловкий поцелуй главного героя… Романтика.
Гордей уверен, что всё это наносное, социальное, условное, никому не нужное. Его женщина оценит его глубокий внутренний мир. Глубину, кстати, Гордей определяет сам. На глазок.
Мы с Гордеем переходим на ты.
— Вы кушайте, кушайте. Надо нам женить Гордика, — говорит Зинаида Макаровна, причитает. Берет меня в сообщники в деле трудоустройства сына в семью. Диалог происходит при Гордее. Он никуда не вышел, вот, сидит рядом на табуретке и молчит, будто разговор не о нем. Не инициативный.
— Да, может, сам как-нибудь справится, Зинаида Макарна, — хмыкаю я.
— Не справится, — вздыхает мама. — За 43 года не справился…
— Значит, не хочет.
— Хочет, хочет!!! — испуганно адвокатирует сына мама.
— Пока очевидно, что он хочет сидеть на табуретке, сложа руки, и плюшками баловаться.
— Гордик, ну скажи! – приказывает мама.
— Все женщины меркантильные, — выносит приговор Гордик.
— Да? – удивляюсь я.
— Да. Московская прописка всем нужна…
— Это да, — легко соглашаюсь я. — А что еще у тебя есть, Гордей?
— В смысле?
— В прямом. Брак — это бартер. Мы вот с мужем вместе 14 лет. Я ему — детей, ноги, борщ. Он мне — юмор, легкость, деньги. Все честно. Не понимаю, почему ты с осуждением говоришь о женщинах, как об охотницах на твою прописку, если кроме нее у тебя ничего нет?
— Как ничего? — обиделся Гордей.
— Как ничего? — обиделась Зинаида Макаровна.
— Ну, вот я и спрашиваю: что? Что есть?
— Ну, я веселый…
— Ну, он веселый…- вторит Зинаида Макаровна.
— Гордей, расскажи анекдот, — прошу я.
— Какой?
— Любой.
— Про что?
— Про что хочешь. Любой анекдот.
— Я так не могу.
— Гордей, ты веселый, — напоминаю я.
— Встречаются русский, поляк и немец. На острове. Ну, попали туда. После кораблекрушения.
— Тааааак…
— Ну… Вот… Короче… Слушай, я так не могу!!
— Вот, — резюмирую я. — Ни хрена ты не веселый, Гордей. Ты не удосужился выучить хоть какой-нибудь завалящий анекдот, чтобы рассмешить женщину.
— А мне не нужен камеди-клаб, мне семья нужна.
— Вы кушайте, кушайте, — растерялась Зинаида Макаровна: она понимает, что интервью получается какое-то странное, не таким она его себе представляла, но как вырулить из этой ситуации и спасти сына, пока не понимает.
— А еще ты какой, Гордей? Ну, веселый, это мы поняли. А еще? – спрашиваю я.
— Он хозяйственный. Он плов умеет, — вспоминает Зинаида Макаровна.
— Гордей, у тебя есть казан? — я смотрю на Гордея в упор.
— Казан? – переспрашивает Гордей.
— Какие специи нужны в плов, Гордей?
— У меня специальная приправа «для плова». Там все. Я не вникал по отдельности.
— Зинаида Макаровна, не обижайтесь, но вот моему сыну шесть лет. Он тоже умеет плов. Ну, то есть порезать лук, морковь и мясо в мультиварку, засыпать рисом, посолить и приправу добавить он сможет. И режим установить, какой я скажу. Это, конечно, будет не плов. А слипшаяся рисовая каша с мясом, но…
— Ольга!- Гордей произносит моё имя с возмущением.
— Гордей, я сейчас не издеваюсь. Я просто помогаю тебе посмотреть на себя со стороны и оценить себя объективно. Пока ты смотришь на себя восхищенными мамиными глазами. И не понимаешь, почему другие женщины не делают также. Я вот и поясняю тебе , почему. Ты умеешь зарабатывать?
— Я работаю с института!!!
— Верю. Но я не спросила, как долго ты работаешь. Я спросила: ты зарабатывать умеешь?
— Я же не бесплатно работаю!
— Хорошо. – вздыхаю я. — Задам вопрос иначе. Где ты отдыхаешь?
— В сентябре ездил в Крым. Очень хорошо, правда поезд ужасный, зато там хорошо, в частном секторе, рядом с морем жил.
— А питался где?
— Там столовая рядом, чтобы первое было, мне для желудка, и пирожки покупал у женщины там, по пути. Не дорого, по 20 рублей. Домашние. С капустой. И с мясом.
— Ясно.
— Что ясно?
— Ты не умеешь зарабатывать.
— Вы кушайте, кушайте, — суетится Зинаида Макаровна. Она явно сбита с толку даже больше, чем Гордей.
— Ты, Гордей, усатый. — говорю я. — Это факт. И прописан в трехкомнатной квартире на улице Трофимова. Это тоже факт. У тебя вероятно есть сестра?
— Есть. Откуда знаешь?
— Ну, квартиру получили родители. Мама. 32 года на заводе. Трехкомнатную, вероятно, потому что были двое разнополых детей. Не сложный секрет. Очень распространенный.
— Это к чему? – Гордей сливается с бежевой стеной.
— К тому, что московская прописка — не твоя заслуга. Так получилось. Это была твоя фора при старте в жизнь. Но ты и ее не использовал. Думаю, даже за коммунальные платежи платит мама. Со своей пенсии. Угадала?
При этих словах Зинаида Макаровна встает и уходит на кухню, бормоча «Кушайте, кушайте…», а я безжалостно продолжаю:
— Тебе остается заработать только себе на еду. Ты и не напрягаешься. Зарабатываешь свои 20 рублей на пирожок с капустой. За что женщина должна тебя любить, Гордей?
— А я ее за что?
— Ну, началось. Как маленький. «А она мне что?» Вот из-за такой стратегии, Гордей, ты и едешь с ярмарки ни с чем. Занудный. Обиженный. Пустой. Бюджетный. Списаный трамвай. И уже в депо, Гордей, в депо. Не страшно? Вот так, без результатов?
— Почему без результатов? — горячится Гордей. — У меня вон сколько грамот!!!
Он бросается к заранее приготовленной папке. Он же готовился к интервью! Выпятил все свои заслуги, оформленные на типографском картоне в формате А4. Благодарность за активность, проявленную… Грамота за участие …
— Гордей, — вздыхаю я тоном уставшей учительницы в конце рабочего дня. — Нематериальное стимулирование — это прекрасно. Оно отлично работает на мотивацию в тандеме с материальным, иногда подменяя ег
Грамоты — это не показатель твоей успешности. Это показатель успешности работы отдела кадров по удержанию персонала на рабочих местах за копейки. А грамоты, будь они трижды приятные, не рожают детей, и не варят борщи…
— Не понял…
— Гордей, я не журналистка. Меня прислал сюда твой отец. Он был у меня на лекции по личной эффективности. Я веду лекции. Помогаю людям быть … эффективными. Твой отец очень переживает за тебя. И хочет тебе помочь. Поэтому….
— Мааааааааааааам, — испуганно кричит Гордей в сторону кухни, не спуская с меня глаз. – Мааааааааааам…
Зинаида Макарна входит в комнату и, обиженно полоснув по мне взглядом, говорит:
— Я сейчас уйду, мне в сберкассу надо…
— Мам, она от отца. Лазутчица.
Зинаида Макаровна ошарашенно переводит на меня взгляд.
— Вы от Павла?
— От Павла Ивановича.
— Она психолог, мам. Пришла меня лечить.
— Я не психолог, Гордей Павлович. Я не говорила так. В данном случае я…диагност. Ваш отец заплатил мне. Чтобы я пришла и… была собой. Я потрошитель иллюзий. Но иногда это очень полезно. Он переживает за вас.
Гордей встал с табуретки и мне, сидящей, его метр восемьдесят показался всеми двумя.
— Мой отец — вор! – почти по слогам произнес Гордей. — Он чиновник. Берет взятки. Ворует у государства!
— Жалко, что ты так не умеешь, да? – я откинулась на стуле.
— Что не умею? Воровать? Да, я так никогда не сделаю!
— Гордей, верю. Чтобы брать взятки, надо быть рисковым, гибким и азартным. Нужно уметь быть в команде. Нужно договориться со всеми вокруг о молчании, включая собственную совесть.
— Вот-вот, совесть! — Гордей поднимает вверх указательный палец.
— Ты работаешь в компании по производству канцтоваров, да? — спрашиваю я, резко встаю и подхожу к письменному столу. На нем лежат три стопки бумаги в упаковках, россыпь ручек, маркеры, новенький степлер. — Гордей, ты купил этот степлер?
— Купил, — у пунцового Гордея раздуваются брови.
— Ты врешь. Это очевидно. Ты его украл. Вынес с работы. Легко договорился со своей совестью. Раз вы мне платите грамотками, я вам – «честностью», подумал ты. Ты вор, Гордей. Как и твой отец. Только он ворует на государственном уровне, а ты — на уровне скрепок.
— Ты меня в чем-то обвиняешь?
— Боже упаси, Гордей! Я не из прокуратуры. Ловить преступников — не моя специализация. Я пришла разоблачить тебя. Но для тебя же самого. Для твоей же пользы.
— Уходи.
— Отец хотел выдернуть тебя из этой вязкой маминой заботы. И уходя от неё, от мамы, позвал тебя с собой. Сколько тебе было? 25? Когда ты укрылся с мамой одной обидой на отца, и свою слабость замаскировал совестью. Конечно, так проще. И сидишь, ждешь, что кто-то оценит. А ценителей всё нет. Вон мама только. Но мама не считается. У нее работа такая — любить тебя безусловно. И в компании, Гордей, в которой ты работаешь, женщины-коллеги видят тебя насквозь. Зачем им сорокалетний зануда со скрепками? Ты даже в любовники не годишься. Любовник, он же не только секс, он вдохновение и подарки. А ты что? Степлер и «встречаются немец, поляк и русский..»?
Спустя 10 минут за мной обиженно закрывается дверь. Слишком быстро закрывается, чтобы это можно было назвать «сама ушла». Меня выгнали.
Я набираю номер Павла Ивановича.
— Ну что? — спрашивает он вместо приветствия.
— Ну всё.
— Всё?
— Всё, как я говорила. Оставьте мальчика в покое.
— Мальчику 43.
— Он инфантилен как Карлсон, который живет на крыше, в моем шестилетнем сыне ответственности больше. Но он счастлив.
— В смысле, «счастлив»? С мамой в 43? Без семьи и без детей? Кладовщик? Или кто он там… Моя дочь сегодня провела IPO для своей компании за границей. Черт! Как будто это дети от разных матерей, не в одной семье росли!!
— Пал Иваныч, нельзя осчастливить человека насильно. Нельзя вылечить от болезни, которую он не признает. Ему хорошо. С мамой и пирожком с капустой. Он слишком слаб, чтобы иметь смелость оценить себя со стороны. Ему хватает маминых оценок. В его проблемах виноват начальник, который не платит, бабы, которые не любят, правительство, которое не заботится, ржд, которое задрало цены, газпром, который сбывает не его мечты, отец, который «бросил» его, малыша, в 25 лет и ушел от мамы. Это самая легкая жизненная позиция. Он в ней застыл как в янтаре. И никуда. А что? Он и страдалец, и жертва, и благородный, и честный, и защитник, и человек слова. Прям герой. Нашего времени. Даже если вы насильно выдернете его, наймете психологов и тренеров, причините свое счастье, все зря.
— Потому что 43?
— Да нет. Возраст не при чем. Меняться можно и в 93. Но первый шаг — признать проблему. А у него их нет.
— И что делать?
— Говорю же: оставить его в покое.
— Я не могу. Он мой сын. Он катится в пропасть. Я должен ему помочь.
— Пал Иваныч, а вот это ваша проблема. Наймите коуча, и отработайте это неуемное желание нянчить сорокалетнего дядечку, свою латентную вину за «упущенного» ребенка отработайте. Это Ваша очевидная проблема, не Гордея.
— Ясно. Поработаешь со мной?!
— Нет, я не психолог. Я — диагност. Ну… Терапевт. Могу грипп вылечить. Насморк. Кашель. Могу прочитать гемоглобин в анализах. А если что серьезное — это к специалисту. Могу дать контакт…
Иду домой. Сейчас отложу все дела и напишу про это пост, пока горячее, свежее, не прожитое. Изменю имена только. Вот она, объективная реальность, без прикрас. Безжалостная правда жизни.
А вечером я приготовлю плов. У меня есть зира, шафран, куркума, барбарис…
Автор: Ольга Савельева Показать меньше

Жизнь
«Нам не дано предугадать, как слово наше отзовётся...»Фёдор Тютчев
Помоги, Господи!
Всем нам пошли терпения, благоразумия, доброты и любви к ближним!!!
Любить друг друга, как в последний раз. Любви, веры, а самое главное- здоровья вам и вашим близким.Дорогие, учитесь прощать друг друга, иначе может быть поздно.Жизнь слишком короткая, чтобы тратить её на ссоры и обиды.Оставайтесь людьми, мы пришли в этот мир, чтобы сеять добро, это наша миссия. А мы стали злыми, завистливыми....
Сопереживание является высшим даром, сродни божьей благодати, который помогает людям понимать друг друга. Одно неосторожное слово может ранить, а другое — поддержать.
Сколько жизней честно "прочитала",
Все рассказы выслушать могу,
Знаю - богом каждому отмерен
Век иль год - поэтому спешу.
Слушатель, спасатель - как угодно,
Но закрыть я душу не могу.
Часто по кусочкам собираю
Жизнь людскую, что развеяна в бреду.
Старость и болезни у порога,
Слёзы, крик, последнее "прости",
И стою в надежде лишь на бога,
И слагаю музыку души.
И последняя прощальная молитва,
Часто песни, что любили вы всегда
Успеваю наиграть сюиту,
Прочитать поэму не спеша.
Увести в прекрасный возраст счастья,
Где любовь, семья и милый дом,
Чтобы тихо в сказке раствориться,
Ангелом покинув отчий дом.
Каждому желаю долгой жизни
В окружении любимых глаз,
Но коль богом суждено сложить нам крылья,
Пусть любимые согреют нас.
© Copyright: Анна Катц, 2026

Ты будешь
Ты будешь моими глазами.
Ты будешь моими ушами.
Ты будешь моими ногами.
Тебе я себя вверяю.
Старушка сидела в кресле.
Не видя,не слыша жизни
И встать не могла больше
Лишь дождь громыхал по крыше
И протянув ладошки ,дождинки
Она собирала и умывалась
Водою ,которую лишь ощущала.
Ты будешь моими глазами
И я рассказать пытаюсь,
Что серое небо рыдает
Ведь дождь её обожает.
Ты будешь моими ушами.
Я слышу пульс этой жизни
Её я ритм ощущаю,
Она этот пульс не слышит
И ноги на кресло поставив,
Сложив на груди руки,
Неистово бога просила
Прервать бесконечные муки.
Она прошла сквозь пожары
Военной неразберихи
И годы людей спасала,
Сжав зубы без лишнего крика,
Но вот наступила старость,
Болезнями захлестнула
И время остановилось
В дверях чужого" аула."
Вверяет себя старушка
Людям ,что окружают
Ведь старость суровая "дама"
Она пощады не знает.
© Copyright: Анна Катц,

Катя не знала, как зовут этого старичка. Но каждый день разговаривала с ним, по полчасика, когда возвращалась домой из института.
Началось их общение случайно. Однажды она шла домой, и присела на скамейку, в телефоне что-то посмотреть. А он уже здесь сидел. Вот старик к ней и обратился.
- Как дела? – спросил. И улыбнулся.
Она пожала плечами.
- Нормально.
- Это хорошо. Учишься?
- Ага. Учусь.
- На кого?
- На экономиста.
- Это, тоже, хорошо. Но лучше бы тебе пойти учиться на повара.
- Почему? – удивилась Катя.
- Так ты же готовишь хорошо. И любишь это дело.
- А откуда вы знаете? – Девушка замерла, и уже с опаской посмотрела на мужчину.
Он засмеялся.
- А у тебя длинных ногтей нет. Значит, ты часто на кухне возишься. И пахнет от тебя вкусно. Булочкой.
- Какой ещё булочкой? – разозлилась зачем-то Катя.
- Сдобной. Да ты не обижайся. Хочешь на будущей работе деньги считать, считай. Но повара тоже много зарабатывают. Тебе бы и певицей можно было стать. Ты же поёшь красиво. Недавно тебе даже приз дали за это.
Катя опять сделала удивлённые глаза, и уже внимательно стала рассматривать старика.
- Нет, нет, я тебя совсем не знаю, - в который раз засмеялся он. – Можешь меня так не рассматривать. Я вижу тебя в-первый раз.
- А откуда тогда вы узнали про приз?
- Значит, всё-таки, вручили?
- Да. У нас в институте был вокальный конкурс.
- Ну, вот, я же говорил.
- Но как вы узнали?
- Не знаю. Просто, ты мне понравилась, и мне показалось, что я про тебя всё знаю. У меня жена, покойница, такая же была.
- Какая – такая же?
- Красивая. – Мужчина печально вздохнул, и внимательно посмотрел на небо. – Ну, ладно, ты беги, девушка. Тебе ещё домой добраться надо.
- А зачем мне бежать? Я и пешком успею.
- Так зонта-то у тебя нет.
- Зачем зонт? - Катя тоже задрала голову вверх. - Тучки маленькие. И вообще, я дожди люблю.
- Ну, смотри… - Он кивнул, и сделал хитрое лицо. – Вспомнишь меня, не ругайся. Не говори, что старый дед ливень накаркал.
В этот раз Катя, пока дошла до дома, вымокла вся до нитки. Ливень начался так неожиданно, что она не успела никуда спрятаться.
На следующий день девушка уже специально подсела к этому старику, и поздоровалась с ним, как со старым знакомым.
- Промокла вчера? - спросил он обеспокоенно.
- Ага, - кивнула она. - И как вы узнали, что будет ливень?
- Так во мне же барометр есть.
- Где? – опять удивилась она.
- В моих коленках. Как они начинают ломить, так – всё. Значит, скоро ливанёт. С возрастом у человека, вместе с болячками, появляются и сверхспособности предвидения.
- Неужели? И что же вы ещё предвидите на ближайшие дни? – хитро улыбнулась Катя.
- А на ближайшие дни я предвижу, красавица, что тебе нужно срочно подучить один предмет. Точно какой – не скажу, но послезавтра у тебя экзамен. Ох, и билет тебе тяжёлый достанется.
- Да? – Катя насторожилась. – А какой номер?
- Ну, до такого предвидения я ещё не дорос. Но то, что самый сложный билет у тебя будет – это я тебе говорю точно.
- Значит, самый сложный?
- Ага. Поэтому, ты уж, милая напрягись. Я понимаю, что в театр сходить – это святое дело, но экзамен сдать на отлично, мне кажется – поважнее будет. Ведь так?
- А про театр вы как узнали? – Катя озабочено прикусила нижнюю губу. - Ведь, это же невозможно предвидеть просто так!
Он опять пожал плечами.
- Значит, опять я угадал… Да… Наверное, во мне умирает почти-что Мессинг... Или кто покруче… - Старик хмыкнул. – А может, я, просто, умело тыкаю пальцем в небо. В одном театре недавно премьера состоялась. Так туда, говорят, все стремятся попасть. Я бы тоже сходил, но…
- У вас, что, денег на билет нет?
- Азарта у меня не осталось, красавица.
- Азарта? Какого азарта?
- Азарта познания жизни. Раньше-то мы в театр для чего ходили? Познать что-то новое. А теперь – придёшь в театр, и после первого же акта хочется идти домой. Потому что уже знаешь, чем всё в спектакле закончится. Сейчас ведь режиссёры ставят не пьесы, а самих себя. Но, напыщенность рождает только напыщенность. Она родить гениальное не может. В этом ты сама скоро убедишься... - Он задумчиво посмотрел на Катю. - Лет через пятьдесят. Так что, лучше тебе этот вечер посвятить подготовке к экзамену.
Но Катя старика не послушалась, и в театр пошла. Когда в спектакле объявили антракт, она схватила своего парня за рукав, и повела к выходу.
- Ты куда? – упирался он.
- У меня завтра экзамен. Мне нужно готовиться.
- Но ведь спектакль не закончился!
- Я не могу это смотреть. Это же не Шекспир, а бред какой-то. Шекспир не так всё написал.
А вот экзамен она сдала на хорошо. Старик оказался прав, ей достался самый коварный билет. Но Катя была готова. Она специально на эти два вопроса ответы зазубрила наизусть. Профессор даже вытаращил глаза, когда она начала сразу отвечать, даже без подготовки. Всё рассказала, и уже приготовилась получать отлично, но, тут посыпались дополнительные вопросы.
Целый месяц Катя подсаживалась к этому старику на скамеечку, когда он там находился. Сидели, болтали с ним о том о сём, иногда мужчина отвечал на её вопросы.
Однажды, она подсела к нему, чтобы задать очень серьёзный вопрос. Но он, почему-то был в этот раз не в духе.
- Сегодня меня ни о чём не спрашивай! – сразу же строго предупредил он.
- Почему? – удивилась Катя.
- Потому что мой ответ тебе не понравится.
- Но вы же не знаете, о чём я спрошу.
- Ты спросишь, выходить тебе замуж за этого человека, или нет. Он только что сделал тебе предложение. Так вот - не выходи!
- Но я же его люблю! – воскликнула возмущённо Катя. – Можно, я за него, всё-таки, выйду?
- Я же тебя предупредил? – сказал он. – Не надо меня спрашивать. Все ответы будут только отрицательные.
- Ну и ладно! – психанула вдруг девушка. – Больно мне нужны ваши советы… Разберусь в своей жизни как-нибудь сама...
Она встала со скамейки, гордо подняла голову, и ушла. И целый год она обходила это место стороной, чтобы случайно не встретиться со стариком.
Но через год ей пришлось вернуться. Потому что, Катин брак оказался неудачным. И теперь она шла опять поговорить со стариком - о своём будущем. У неё накопилась к нему столько вопросов.
Дедушки на скамейки уже не было. Катя приходила к ней целый месяц, почти каждый день, в надежде, что он, всё-таки, появится. Вдруг он, просто, приболел? Наконец, она не выдержала, и решила спросить у старушек, которые изредка прогуливались мимо скамейки.
- Бабушки, здесь вот раньше сидел старик. Вы не подскажете, он почему теперь не появляется?
- Так нет его больше, - ответила одна женщина.
- А куда он делся?
- Кто его знает? Может в рай попал, а может, и в ад…
- Он, что, умер, что ли? - испугалась Катя.
- А что ты так удивляешься? - усмехнулась женщина. - Он же больной был последних лет пять. Правда, хорохорился старик, всё из себя предсказателя строил. Шутил, что таких больных на том свете - как и здесь - не любят, поэтому его туда и не принимают. Но, видать, всё-таки, приняли. А ты зачем про него спрашиваешь? Наверное, хотела, чтобы он тебе что-нибудь подсказал? – Она опять хмыкнула. – Всё, красавица, кончилась у тебя юность. Теперь живи своими мозгами.
Катя растерянно развернулась, и медленно пошла в сторону своего дома, то и дело оглядываясь на скамейку. Ей так хотелось, чтобы на ней опять появился тот самый добрый дедушка, человек без имени, способный вовремя подсказать правильное решение. И теперь она его обязательно бы послушалась. Поступала бы только так, как он говорит. Но… Эта скамейка опустела навсегда.
Автор: А.Анисимов

https://www.youtube.com/watch?v=8ez6ODa2Gfk ТЕОДОР ДРАЙЗЕР

Женился в 22 года, по большой любви. Очаровательная невеста походила на фарфоровую статуэтку.
Быстро понял, очень быстро, что счастья нет - жена его едва терпела и была мертвенно - холодна. Любил. Думал, что нужно время. Вот родится ребенок, привяжет, склеит. Родился сын. Она была вне себя от счастья, вся сосредоточилась на первенце, трепетала над ним. Думал: "Ну раз так любит сына от меня, то и меня полюбит". Не полюбила, нет. Разбивался в лепешку, карьера шла в гору, зарабатывал хорошо, - все для них. Холод жены сменился раздражительностью, ругались все чаще.
Новая квартира, новая машина. Подумал:" Ну вот, второй родится, и все получится, оттает". Хотелось девчонку, до дрожи хотелось Катьку или Дашку. Бац - Игорь Юрьевич! ( или Антон Михалыч, или Денис Сергеич).
Ладно, два парня - тоже неплохо.
Дети росли, жена из нежной статуэтки превратилась в визгливую, истеричную бабу - чуть что - безобразный крик, красные пятна на шее, истеричная дрожь.
Благосостояние росло. Дом - полная чаша. Крутился, вкалывал - все в дом, все для них.
Во время очередного скандала, глядя в побелевшие от злости глаза жены, стеклянные, бессмысленные, как у куклы, он все понял: " Не любит. Никогда не полюбит. Ненавидит."
За что? За то, что ходил по пятам, что женился, что старался быть самым лучшим в мире мужем. Слишком хорошим, чтобы такого бросить. Кто ж такого бросит? Полезная в хозяйстве скотина - заработать, привезти, отвезти, отремонтировать, договориться, купить, заплатить. Она же не знает, где расчетная книжка за квартиру, где химчистка. Все он.
Он понял, что тоже ее ненавидит. Что он находил столько лет в этой пустой, глупой, истеричной бабе? Боже, какой идиот...Надо было уйти, давно уйти, сразу уйти. А теперь - двое детей.
Живи и мучайся.Эта жуткая белоглазая баба испортила ему всю жизнь, вытерла об него ноги. Его просто использовали. Это все , на что он пригоден - гибрид кошелька, болгарки и лопаты.
Прожили столько лет, а вспомнить нечего. Придирки, брань, истерики.
Идиот, он просто идиот...Квартира битком набита красивыми вещами и бытовой техникой, дети умные, с работой у обоих все в порядке, здоровье, достаток, - все, что нужно для счастья.
А счастья нет.
Уютная квартира превратилась в ледяной ад. От ковров, хрусталя и прочей лабуды нечем дышать - спертый, душный воздух, ароматизированный, дезодорированный, мертвый, безвкусный. Говорить не о чем. Только: "Завтра за страховку платить. Подсолнечное масло кончилось. В воскресенье надо в мебельный..." И все.
Домой идти не хотелось. Пропадал допоздна на работе. Начал пить.Каждый день после работы - в кафе. Потом домой, порция ругани и спать. В запой не уходил, не валялся.
Старшему двадцать шесть, младшему двадцать. Понял, что жизнь прожил зря. Но что теперь поделаешь? Уже полтинник. Спасался работой, книгами, водкой.
Все как-то устаканилось, он варился в этом мутном компоте и почти успокоился - значит, так суждено... В какой-то момент понял, что с водкой надо завязывать. На его глазах много цветущих успешных мужиков дошло до скотского состояния из-за водки.
Пусть жизнь не в радость, но свиньей быть не хотелось. Завязал. Без водки было несколько тоскливо, но хоть какой-то повод уважать себя появился.Пришла мысль - построить на дачном участке дом. Жить одному, и можно даже не разводиться. Тишина, лес, пруд, покой, свобода. Что еще надо?
Загорелся. Со свойственной ему энергией начал строить дом. Стало как-то поинтересней жить. Дела закружили, жена раздражала поменьше - было просто не до нее. Потеряв ко всему интерес, она все свободное время смотрела сериалы. Пусть смотрит, лишь бы заткнулась.
И тут случилось непредвиденное, немыслимое...
На работе появилась новенькая - красивая, намного моложе, выше по должности.
Он понял, что пропал - влюбился, как мальчишка, какой-то щенячьей, восторженной и обреченной любовью.
Это было не нужно, глупо и бессмысленно. Это был лютый бред.
Ее русалочьи зеленые глаза бросали на него долгий, загадочный взгляд - они казались намного старше их молодой обладательницы, было в них что-то такое, что переворачивало всю душу и заставляло сладко ныть сердце, и внутри все остро и радостно дрожало, и обдавало жаром. Он понял, что он живой.
Он будет видеть ее каждый день - чего еще желать? Пройдет, посмотрит, может, скажет что-то. С тоской смотрел в зеркало: " Ну и рожа..." Жесткие морщины, почти полностью поседели русые короткие волосы, обозначился живот. Хорошо хоть, высокий и плечи широкие.
Но с такой рожей не лезут очаровывать зеленоглазых фей...
Купил несколько новых рубашек, дорогую туалетную воду. Стал поменьше жрать. Подсмеивался над собой:"Давай, давай, старый дурак..."
Кривляясь и шутя, стал оказывать ей знаки внимания. Улыбалась, не гнала. Удивляясь сам себе, с веселым отчаянием пригласил ее выпить кофе в обед. Она согласилась. Пили кофе в маленьком кафе, разговаривали. Через неделю он пригласил ее на свидание. В ресторан - постеснялся, слишком как-то. Поехали за город, гуляли, и говорили, говорили. Ни с кем он столько не говорил...
У них начался роман. Яркий, страстный, головокружительный. Он не верил, что так бывает, он просто чувствовал, что счастлив, что нужен. Он наконец - не один. Жену перестал замечать, дома почти не бывал, на ее истерики вяло отбрехивался - было не до нее.
Она заполнила его до краев, как вешняя вода - луга.
Это была та самая любовь, о которой талантливые люди пишут романы или короткие стихи, надолго переживающие своих создателей, стреляются на дуэлях и ведут войны.
Та самая любовь, о которой он так мечтал. Но почему так поздно? Не в цветущие тридцать? Не в прекрасные, полные сил, сорок? Почему сейчас, когда все поздно, поздно, поздно?
Но он наконец жил. Вместо спертого синтетического запаха пластмассы и пыльных ковров - свежий ветер, ошалелый блеск солнца, высасывающая душу пронзительная синь неба. Он жил...
Пусть еще на день продлится это счастье, а потом и умереть не жалко. Главное - он жил.
Однажды, пасмурным , теплым ноябрьским утром, он все понял. Он все наконец понял... и принял решение...
***
Спустя одиннадцать лет в супермаркете он столкнулся с ней. Расползшаяся, постаревшая. Увидев его, она сделала движение ему навстречу, но остановилась, напоровшись на его холодный, недоумевающий взгляд. Ему было не о чем говорить с этой женщиной с выгоревшими от времени глазами. Он долгое время считал, что это она виновата в его несчастье. А так ли это было?
Ему не нужен был разговор с ней. Он отвернулся, взял с прилавка кусок сыра - этот сыр обожала его жена, спустя одиннадцать лет любимая до дрожи, как в первый день.
Дома его ждали два теплых зеленых озера.
Зато теперь-то он знает, что счастье есть...
*Виктория Варенец Показать меньше

Ночные размышления…
В жизни все неслучайно! Мы думаем, что пишем свою книгу жизни сами, а на самом деле, мы читаем уже написанное свыше и просто разыгрываем сюжет своими действиями....
Мы берем чашечку горячего кофе… Садимся на подоконник… Включаем грустную музыку, закуриваем очередную сигарету и думаем… прячем слёзы за очками… плохое настроение за улыбками… разбитое сердце за красивой внешностью… говорим, что всё хорошо, когда дела хуже некуда… и все верят, что у нас всегда всё хорошо… С тех пор, как мы научились обманывать себя, в нашей жизни всё замечательно…
Все нуждаются в помощи, все ждут спасения от других.....
Но помощь бывает разной, неуклюжей, неуместной , неприемлемой, поэтому, помоги себе сам, ты лучше знаешь свою ситуацию.Иногда запутавшись, не видишь выхода...Встряска необходима.И как ясно видна картина мира в котором мы живём. "Разбить окно "-иногда лучший психолог ...
Мне трудно дышать ,отворите окно.
Мне трудно дышать ,если всем всё равно.
Мне трудно смотреть в глаза без души,
Где лёд и расчёт видны лишь посмотри.
Мне трудно когда наступают дожди
И слёзы природы по окнам прошли.
Когда даришь людям спасение,любовь
В ответ получаешь пощечины в кровь.
Под дых ударяют порою" друзья,"
Которым открыл свою душу любя.
Тебя оболгав или на смех подняв
Они втихомолку наполнят бокал..
И выпьют вина за победу свою
Мол мир не исчезнет ,коль другу совру
Ну что тут такого чуть -чуть оболгу,
Чуть-чуть посудачу в грязи утоплю.
Когда такой "друг" на свете живёт
Мне трудно дышать я бросаюсь на "дзот."
Anna Katz@ 10.6.23 Показать меньше

Жена любовника
Она пришла рано утром. Это было неожиданно и одновременно странно. Ася поправила халат и впустила гостью.
— Мы с вами лично не знакомы, — жена любовника прошла в квартиру и замерла возле обувницы, — но нас объединяет общий мужчина.
Ася с интересом наблюдала за Яной, которая после своих слов вся сжалась и стала похожа на потерянного котенка, выброшенного на улицу.
— Я хотела бы вас попросить... Оставьте моего мужа в покое... У нас семья. Двое детей и квартира в ипотеку...
Ася покачала головой. Жена любовника не вызывала жалости, скорее раздражение. Если бы не любопытство, то она никогда бы не впустила эту женщину на порог.
Яна всхлипнула и продолжила:
— Он вам не нужен. Зачем разрушать чужую семью... Скажите... — у нее плохо получалось скрыть боль в голосе, и Ася уже начинала жалеть о том, что открыла ей дверь.
Яна была невысокой, слегка полноватой женщиной. В неброском сером пуховике и застиранной шапке, она напоминала замученную жизнью женщину. Обувь Яны тоже оставляла желать лучшего. Облупившиеся сапоги и бесформенная сумка, напоминающая больше мешок для картошки, не красили жену любовника. Эта женщина или себя не уважала, или же не придавала значения своему внешнему виду.
Ася перевела взгляд на свою норковую шубку, которую подарил ей любовник, и невольно поежилась. Такой жизни, как была у Яны, она боялась больше всего.
— Вот, — женщина достала из сумки телефон и, зайдя в галерею, показала фотографию своих дочерей. — Маше три года, а Юле шесть лет... В марте будет семь. В сентябре пойдет в школу, а Маша первый год в саду... Девочки часто болеют, приходится с ними много заниматься...
Асе почувствовала скуку. Слушать про детей Яны и Кирилла было неинтересно. Встречу с женой любовника Ася много раз прокручивала в голове. Было любопытно посмотреть на то, как она будет себя вести, что будет говорить или делать... Всякий раз фантазируя, Ася представляла, как в конечном счете Яна на нее накидывается, и дело заканчивается дракой. По крайней мере, это было вполне логично. Любая бы нормальная женщина не стала унижаться перед любовницей мужа, а как следует бы проучила негодяйку. Или вовсе выставила вещи подлеца за дверь.
— Не разрушайте наш брак. Я прошу, — чуть ли не плакала Яна, продолжая уговаривать любовницу.
— Нечего разрушать, — пожала плечами Ася.
— Оставьте моего мужа в покое, — промямлила женщина и тут же, извиняясь, добавила, — не отбирайте его у меня.
— Мы говорим про мужчину или про игрушку? — спросила Ася.
Яна, всхлипнув, удивлено посмотрела на женщину.
— Про моего мужа. Кирилла.
Ася усмехнулась.
— А мне показалось, что про игрушки идет речь... Знаете, как это бывает у детей, когда те не могут поделить какую-то вещь... Или ребята спорят и дерутся за интересную игрушку или плачут и умоляют им ее отдать. Вопрос в другом: нужна ли такая вещь, из-за которой столько проблем?
— Это неуместно... — глаза Яны округлились, — сравнивать живого человека с вещью...
— Вы правы, — Ася безразлично кивнула. — Неуместно. Я не выспалась. Человек не игрушка и сам решает, с кем ему быть.
— Зачем вам он? — Яна расстегнула пуховик, ее щеки были пунцовыми. — Что хорошего встречаться с женатым мужчиной?
Ася зевнула, разговор был скучен. А еще очень хотелось спать. Как-никак раннее утро, а если учесть, что раньше обеда она обычно не открывала глаза, то сегодняшнее пробуждение можно считать подвигом. На банальный вопрос отвечать не хотелось.
— Вы, как хотите, а я если сейчас не выпью кофе, то потеряю сознание.
Ася оставила гостью в прихожей и ушла на кухню, надеясь, что Яна уйдет. Взяв капсулу, женщина установила ее в кофемашину. Тоже подарок от Кирилла. Распахнув занавески и открыв окно, Ася вдохнула воздух полной грудью. Нет, все-таки иногда вставать по утрам приятно. За окном еще темно и холодно, а люди уже спешат по своим делам, торопятся на работу. Самое прекрасное в этом, что ей никуда не надо. Она может весь день лежать в своей постели и не беспокоиться о деньгах.
— Вы не ответили на вопрос, — Яна застыла в проходе на кухню, ее руки дрожали, — зачем вам женатый мужчина? Что хорошего от этих отношений?
— Есть одно будоражащее чувство, которое возникает только когда делаешь нечто запретное. Некий драйв от игры в отношения, если хотите.
— Что хорошего? — Яна вновь повторила вопрос, — вы разрушаете мою семью...
Ася вздохнула. Жена любовника ничего не понимала или не хотела понимать.
— Невозможно разрушить то, что уже разрушено.
Кофе был готов. Ася села за стол и с наслаждением сделала глоток. По горлу разлился горячий горький напиток, настроение разом улучшилось.
— Ошибаетесь, у нас дети, семья. Если бы не вы, то ничего бы не было. Он любит меня, просто запутался, все еще можно изменить. Мы всю жизнь вместе. У нас самая настоящая любовь.
Ася посмотрела на Яну, как на душевнобольную. Задумалась: не спросить ли у нее про психические отклонения? Но, посчитав это грубостью, решила оставить свой сарказм при себе. Того и гляди, эта мямля действительно вытащит справку. Своих детей же показала чужой тетке. Да ладно бы прохожей... А то ведь ей, Асе.
— Поймите, я не смогу жить без него, — Яна вновь собиралась заплакать.
Меньше всего Асе хотелось видеть ее сопли и слюни. До какой стадии отчаяния нужно дойти, чтобы унижаться перед любовницей мужа?
— Как ты узнала об его измене? — Ася решила перейти на «ты». Впрочем, Яна этого не заметила. Женщина кивнула, принимая вопрос, и, шмыгнув носом, ответила:
— Посмотрела в его телефон, а там ваши сообщения.
Ася разочарованно фыркнула, еле удержавшись от того, чтобы не закатить глаза. Вот же банальщина какая.
— Ясно. А зачем в телефон мужа полезла?
Яна шмыгнула носом.
— Ну как... Проверить...
— Что?
— Изменяет ли он мне.
— Ага, хорошо. А с чего вдруг появились такие мысли? — Ася почувствовала себя в роли психолога. Задавая наводящие вопросы, хотелось подтолкнуть женщину к одному очень важному выводу.
— Ну он... — Яна развела руками, — вел себя в последнее время странно. Задерживаться начал и врать... срываться по мелочам. Словно я с детьми ему надоели. У нас так никогда не было. И я решила, что возможно он мне изменяет. Возможно, кто-то решил его у меня забрать. Он забыл, как мы любили друг друга... А другая... вы... решили воспользоваться...
— Мы опять говорим об игрушке? А тебе не приходила в голову мысль, что его никто не забирал. Он сам ушел, — перебила ее Ася.
— Он любит нас с детьми. Он никогда бы сам не пошел на этот шаг. Как и множество других мужчин.
— Хочешь сказать, что я заставила его тебе изменить? Что все любовницы караулят чужих мужчин у ЗАГСА, а потом под дулом пистолета ведут в кровать? — рассмеялась Ася. Такого она еще не слышала. Нет, безусловно, людям тяжело разочаровываться в близком человеке. Все склонны придумывать оправдания, но это уже перебор. Они словно разговаривают на двух разных языках.
Яна не нашла, что ответить. Женщина, видимо, почувствовала себя уязвленной.
— Вы не будете с ним больше встречаться? — аккуратно спросила она.
Ася сделала еще пару глотков кофе и закурила сигарету.
— Не буду. Уже неинтересно. Из-за тебя пропадет вся интрига в отношениях, а я так не люблю.
Лицо Яны на секунду просияло.
— Спасибо, — весьма одушевленно ответила женщина и сжала в руках свою сумку, видимо собираясь уйти.
Теперь Асе стало ее действительно жаль.
— Знаешь что? — стряхивая пепел, спросила у Яны.
— Что?
— Вместо меня будет другая, а потом еще одна и еще... Неужели тебе нравится так жить?
— Как?
— Как в тумане, слепо стараясь ничего не замечать. Всегда было интересно, что у таких женщин в голове.
— Я не понимаю...
— Видела мою шубку? Кофемашину? Золотой браслет? — Ася вытянула руку, любуясь украшением.
Яна кивнула.
— Твой муж подарил. Знаешь почему?
Жена любовника отвела глаза, не собираясь ничего отвечать.
— А потому что иначе никак, — ответила Ася. — Не было бы этих отношений. А теперь посмотри на свою одежду, да вообще на себя в зеркало. Нравится? То-то. А знаешь почему так? Потому что ты себя не уважаешь. Удел такой. В ногах валяться и слепо верить, что любя
Искать причины и оправдывать негодяя, унижаясь перед очередной любовницей.
— Побрякушки не показатель любви, — Яна, кажется, начала злиться. — Я себя уважаю, хотя бы потому что не завожу романы на стороне. Я ценю свой выбор и буду бороться за свою семью до конца.
Ася допила свой кофе и устало посмотрела в окно.
— Порой выбор бывает паршивым. И отпуская мы приобретаем больше, чем теряем.
Яна ушла из квартиры Аси не оглядываясь. Она совершенно не понимала любовницу мужа, которой, кажется, вообще не было стыдно. Оставалось только удивляться и негодовать, что такие люди существуют и мыслят так, как им удобно.
Яна слепо верила в то, что нет плохих мужчин, есть коварные женщины. Женщины, которые разрушают семьи. И задача хорошей жены — остановить этот процесс и сделать все возможное, чтобы сохранить свой брак. Так учили Яну с самого детства. Так жила ее мать, ее бабушка и так будут жить ее дочери. И не было в мире такой силы, которая смогла бы ее переубедить в том, что вдалбливали с детства.
В тот день Яна спала спокойно, радуясь, что спасла свой брак и в принципе ощущала себя полностью счастливой. Вторая любовница в жизни ее мужа больше не проблема.
Асе в ту ночь не спалось. Весь день не выходила Яна из головы и ее слова про уважение к себе. Одновременно становилось смешно и грустно, когда Ася вспоминала диалог. А ведь в чем-то жена любовника была права, говоря про роман на стороне...
Возможно, Ася действительно себя не уважает, раз довольствуется тем, что встречается с женатыми мужчинами? Отношения, которые никогда не будут здоровыми, ведь изначально строятся на обмане, обречены на один печальный конец. Никогда ей не стать женой своего любовника и никогда не быть единственной женщиной.
Ася даже нашла сходство между собой и Яной. Если Яна обманывает саму себя в том, что ее семейные отношения вполне здоровые и ее любят искренне и честно, то Ася обманывала себя в другом. Всегда ей быть второй женщиной в жизни женатого мужчины. Не унижение ли это самой себя?
Настолько эта мысль въелась в голову, что Ася долго не могла успокоиться. Подумала о том, что нужно что-то менять. И даже постаралась представить то, как берется за голову, перестает жить за чужой счет, устраивается на работу, там влюбляется и выходит замуж, а затем рожает детишек. Живет обычной жизнью, а потом... Нет, Ася не верила, что потенциальный муж будет ей изменять. С ней такого не может случиться. Ведь не может? Бумеранг выдумали люди для собственного успокоения. Жизнь по-другому устроена. И все же... Некий страх присутствовал.
Ася остановилась в прихожей. Закрыла глаза. Еще раз постаралась представить тихую семейную жизнь. Любящего мужа, что спешит после работы домой, себя, готовящую семье ужин, и своих детей, играющих в разные игры. Никаких интриг, обманов, страстей. Только уют, тепло и домашние хлопоты.
Ася открыла глаза и посмотрела на норковую шубку. Провела ладонью по блестящему меху и улыбнулась сама себе. Нет, не нужно ей никакого тихого счастья. Хочется взглядов вслед, дорогих подарков и осознания, что лучше той... законной супруги, что ходит в дешевом сером пуховике. Впрочем, каждому свое.
Ася заснула лишь под утро, чувствуя себя, как и жена любовника, полностью счастливой.
Здесь нет хороших и плохих героев. Просто жизнь.
Автор рассказа: Adler
Она пришла рано утром. Это было неожиданно и одновременно странно. Ася поправила халат и впустила гостью.
— Мы с вами лично не знакомы, — жена любовника прошла в квартиру и замерла возле обувницы, — но нас объединяет общий мужчина.
Ася с интересом наблюдала за Яной, которая после своих слов вся сжалась и стала похожа на потерянного котенка, выброшенного на улицу.
— Я хотела бы вас попросить... Оставьте моего мужа в покое... У нас семья. Двое детей и квартира в ипотеку...
Ася покачала головой. Жена любовника не вызывала жалости, скорее раздражение. Если бы не любопытство, то она никогда бы не впустила эту женщину на порог.
Яна всхлипнула и продолжила:
— Он вам не нужен. Зачем разрушать чужую семью... Скажите... — у нее плохо получалось скрыть боль в голосе, и Ася уже начинала жалеть о том, что открыла ей дверь.
Яна была невысокой, слегка полноватой женщиной. В неброском сером пуховике и застиранной шапке, она напоминала замученную жизнью женщину. Обувь Яны тоже оставляла желать лучшего. Облупившиеся сапоги и бесформенная сумка, напоминающая больше мешок для картошки, не красили жену любовника. Эта женщина или себя не уважала, или же не придавала значения своему внешнему виду.
Ася перевела взгляд на свою норковую шубку, которую подарил ей любовник, и невольно поежилась. Такой жизни, как была у Яны, она боялась больше всего.
— Вот, — женщина достала из сумки телефон и, зайдя в галерею, показала фотографию своих дочерей. — Маше три года, а Юле шесть лет... В марте будет семь. В сентябре пойдет в школу, а Маша первый год в саду... Девочки часто болеют, приходится с ними много заниматься...
Асе почувствовала скуку. Слушать про детей Яны и Кирилла было неинтересно. Встречу с женой любовника Ася много раз прокручивала в голове. Было любопытно посмотреть на то, как она будет себя вести, что будет говорить или делать... Всякий раз фантазируя, Ася представляла, как в конечном счете Яна на нее накидывается, и дело заканчивается дракой. По крайней мере, это было вполне логично. Любая бы нормальная женщина не стала унижаться перед любовницей мужа, а как следует бы проучила негодяйку. Или вовсе выставила вещи подлеца за дверь.
— Не разрушайте наш брак. Я прошу, — чуть ли не плакала Яна, продолжая уговаривать любовницу.
— Нечего разрушать, — пожала плечами Ася.
— Оставьте моего мужа в покое, — промямлила женщина и тут же, извиняясь, добавила, — не отбирайте его у меня.
— Мы говорим про мужчину или про игрушку? — спросила Ася.
Яна, всхлипнув, удивлено посмотрела на женщину.
— Про моего мужа. Кирилла.
Ася усмехнулась.
— А мне показалось, что про игрушки идет речь... Знаете, как это бывает у детей, когда те не могут поделить какую-то вещь... Или ребята спорят и дерутся за интересную игрушку или плачут и умоляют им ее отдать. Вопрос в другом: нужна ли такая вещь, из-за которой столько проблем?
— Это неуместно... — глаза Яны округлились, — сравнивать живого человека с вещью...
— Вы правы, — Ася безразлично кивнула. — Неуместно. Я не выспалась. Человек не игрушка и сам решает, с кем ему быть.
— Зачем вам он? — Яна расстегнула пуховик, ее щеки были пунцовыми. — Что хорошего встречаться с женатым мужчиной?
Ася зевнула, разговор был скучен. А еще очень хотелось спать. Как-никак раннее утро, а если учесть, что раньше обеда она обычно не открывала глаза, то сегодняшнее пробуждение можно считать подвигом. На банальный вопрос отвечать не хотелось.
— Вы, как хотите, а я если сейчас не выпью кофе, то потеряю сознание.
Ася оставила гостью в прихожей и ушла на кухню, надеясь, что Яна уйдет. Взяв капсулу, женщина установила ее в кофемашину. Тоже подарок от Кирилла. Распахнув занавески и открыв окно, Ася вдохнула воздух полной грудью. Нет, все-таки иногда вставать по утрам приятно. За окном еще темно и холодно, а люди уже спешат по своим делам, торопятся на работу. Самое прекрасное в этом, что ей никуда не надо. Она может весь день лежать в своей постели и не беспокоиться о деньгах.
— Вы не ответили на вопрос, — Яна застыла в проходе на кухню, ее руки дрожали, — зачем вам женатый мужчина? Что хорошего от этих отношений?
— Есть одно будоражащее чувство, которое возникает только когда делаешь нечто запретное. Некий драйв от игры в отношения, если хотите.
— Что хорошего? — Яна вновь повторила вопрос, — вы разрушаете мою семью...
Ася вздохнула. Жена любовника ничего не понимала или не хотела понимать.
— Невозможно разрушить то, что уже разрушено.
Кофе был готов. Ася села за стол и с наслаждением сделала глоток. По горлу разлился горячий горький напиток, настроение разом улучшилось.
— Ошибаетесь, у нас дети, семья. Если бы не вы, то ничего бы не было. Он любит меня, просто запутался, все еще можно изменить. Мы всю жизнь вместе. У нас самая настоящая любовь.
Ася посмотрела на Яну, как на душевнобольную. Задумалась: не спросить ли у нее про психические отклонения? Но, посчитав это грубостью, решила оставить свой сарказм при себе. Того и гляди, эта мямля действительно вытащит справку. Своих детей же показала чужой тетке. Да ладно бы прохожей... А то ведь ей, Асе.
— Поймите, я не смогу жить без него, — Яна вновь собиралась заплакать.
Меньше всего Асе хотелось видеть ее сопли и слюни. До какой стадии отчаяния нужно дойти, чтобы унижаться перед любовницей мужа?
— Как ты узнала об его измене? — Ася решила перейти на «ты». Впрочем, Яна этого не заметила. Женщина кивнула, принимая вопрос, и, шмыгнув носом, ответила:
— Посмотрела в его телефон, а там ваши сообщения.
Ася разочарованно фыркнула, еле удержавшись от того, чтобы не закатить глаза. Вот же банальщина какая.
— Ясно. А зачем в телефон мужа полезла?
Яна шмыгнула носом.
— Ну как... Проверить...
— Что?
— Изменяет ли он мне.
— Ага, хорошо. А с чего вдруг появились такие мысли? — Ася почувствовала себя в роли психолога. Задавая наводящие вопросы, хотелось подтолкнуть женщину к одному очень важному выводу.
— Ну он... — Яна развела руками, — вел себя в последнее время странно. Задерживаться начал и врать... срываться по мелочам. Словно я с детьми ему надоели. У нас так никогда не было. И я решила, что возможно он мне изменяет. Возможно, кто-то решил его у меня забрать. Он забыл, как мы любили друг друга... А другая... вы... решили воспользоваться...
— Мы опять говорим об игрушке? А тебе не приходила в голову мысль, что его никто не забирал. Он сам ушел, — перебила ее Ася.
— Он любит нас с детьми. Он никогда бы сам не пошел на этот шаг. Как и множество других мужчин.
— Хочешь сказать, что я заставила его тебе изменить? Что все любовницы караулят чужих мужчин у ЗАГСА, а потом под дулом пистолета ведут в кровать? — рассмеялась Ася. Такого она еще не слышала. Нет, безусловно, людям тяжело разочаровываться в близком человеке. Все склонны придумывать оправдания, но это уже перебор. Они словно разговаривают на двух разных языках.
Яна не нашла, что ответить. Женщина, видимо, почувствовала себя уязвленной.
— Вы не будете с ним больше встречаться? — аккуратно спросила она.
Ася сделала еще пару глотков кофе и закурила сигарету.
— Не буду. Уже неинтересно. Из-за тебя пропадет вся интрига в отношениях, а я так не люблю.
Лицо Яны на секунду просияло.
— Спасибо, — весьма одушевленно ответила женщина и сжала в руках свою сумку, видимо собираясь уйти.
Теперь Асе стало ее действительно жаль.
— Знаешь что? — стряхивая пепел, спросила у Яны.
— Что?
— Вместо меня будет другая, а потом еще одна и еще... Неужели тебе нравится так жить?
— Как?
— Как в тумане, слепо стараясь ничего не замечать. Всегда было интересно, что у таких женщин в голове.
— Я не понимаю...
— Видела мою шубку? Кофемашину? Золотой браслет? — Ася вытянула руку, любуясь украшением.
Яна кивнула.
— Твой муж подарил. Знаешь почему?
Жена любовника отвела глаза, не собираясь ничего отвечать.
— А потому что иначе никак, — ответила Ася. — Не было бы этих отношений. А теперь посмотри на свою одежду, да вообще на себя в зеркало. Нравится? То-то. А знаешь почему так? Потому что ты себя не уважаешь. Удел такой. В ногах валяться и слепо верить, что любя
Искать причины и оправдывать негодяя, унижаясь перед очередной любовницей.
— Побрякушки не показатель любви, — Яна, кажется, начала злиться. — Я себя уважаю, хотя бы потому что не завожу романы на стороне. Я ценю свой выбор и буду бороться за свою семью до конца.
Ася допила свой кофе и устало посмотрела в окно.
— Порой выбор бывает паршивым. И отпуская мы приобретаем больше, чем теряем.
Яна ушла из квартиры Аси не оглядываясь. Она совершенно не понимала любовницу мужа, которой, кажется, вообще не было стыдно. Оставалось только удивляться и негодовать, что такие люди существуют и мыслят так, как им удобно.
Яна слепо верила в то, что нет плохих мужчин, есть коварные женщины. Женщины, которые разрушают семьи. И задача хорошей жены — остановить этот процесс и сделать все возможное, чтобы сохранить свой брак. Так учили Яну с самого детства. Так жила ее мать, ее бабушка и так будут жить ее дочери. И не было в мире такой силы, которая смогла бы ее переубедить в том, что вдалбливали с детства.
В тот день Яна спала спокойно, радуясь, что спасла свой брак и в принципе ощущала себя полностью счастливой. Вторая любовница в жизни ее мужа больше не проблема.
Асе в ту ночь не спалось. Весь день не выходила Яна из головы и ее слова про уважение к себе. Одновременно становилось смешно и грустно, когда Ася вспоминала диалог. А ведь в чем-то жена любовника была права, говоря про роман на стороне...
Возможно, Ася действительно себя не уважает, раз довольствуется тем, что встречается с женатыми мужчинами? Отношения, которые никогда не будут здоровыми, ведь изначально строятся на обмане, обречены на один печальный конец. Никогда ей не стать женой своего любовника и никогда не быть единственной женщиной.
Ася даже нашла сходство между собой и Яной. Если Яна обманывает саму себя в том, что ее семейные отношения вполне здоровые и ее любят искренне и честно, то Ася обманывала себя в другом. Всегда ей быть второй женщиной в жизни женатого мужчины. Не унижение ли это самой себя?
Настолько эта мысль въелась в голову, что Ася долго не могла успокоиться. Подумала о том, что нужно что-то менять. И даже постаралась представить то, как берется за голову, перестает жить за чужой счет, устраивается на работу, там влюбляется и выходит замуж, а затем рожает детишек. Живет обычной жизнью, а потом... Нет, Ася не верила, что потенциальный муж будет ей изменять. С ней такого не может случиться. Ведь не может? Бумеранг выдумали люди для собственного успокоения. Жизнь по-другому устроена. И все же... Некий страх присутствовал.
Ася остановилась в прихожей. Закрыла глаза. Еще раз постаралась представить тихую семейную жизнь. Любящего мужа, что спешит после работы домой, себя, готовящую семье ужин, и своих детей, играющих в разные игры. Никаких интриг, обманов, страстей. Только уют, тепло и домашние хлопоты.
Ася открыла глаза и посмотрела на норковую шубку. Провела ладонью по блестящему меху и улыбнулась сама себе. Нет, не нужно ей никакого тихого счастья. Хочется взглядов вслед, дорогих подарков и осознания, что лучше той... законной супруги, что ходит в дешевом сером пуховике. Впрочем, каждому свое.
Ася заснула лишь под утро, чувствуя себя, как и жена любовника, полностью счастливой.
Здесь нет хороших и плохих героев. Просто жизнь.
Автор рассказа: Adler

Стареют не только от прожитых лет
Стареют не только от прожитых лет —
От горьких ошибок, безжалостных бед.
Как сердце сжимается, сердце болит
От мелких уколов, глубоких обид!
Что сердце! — порою металл устает,
И рушится мост — за пролетом пролет…
Пусть часто себе я давала зарок
Быть выше волнений, сильнее тревог.
Сто раз я давала бесстрастья обет,
Сто раз отвечало мне сердце: «О нет!
Я так не умею, я так не хочу,
Я честной монетой за все заплачу…»
Когда слишком рано уходят во тьму,
Мы в скорби и гневе твердим «почему?»
А все очень просто — металл устает,
И рушится мост — за пролетом пролет
ЮЛИЯ ДРУНИНА

Безжалостная правда жизни.
Пока я снимала шубу, он похотливо ощупал меня взглядом и подобострастно прошептал: «Проходите, проходите...»
– Гордик, твоя девушка уже пришла? – раздался с кухни дребезжащий старческий голос.
– Пришла! – громко крикнул он в кухню, а мне тихо, словно оправдываясь, торопливо пояснил. – У меня мама дома...
– Мама? – я слегка озадачилась: про маму мы не договаривались.
Гордей превратно понял мою реакцию и поспешил интимно добавить:
– Она скоро уйдет. По делам. Надолго.
Мы прошли в старомодную, плохо прибранную гостиную. Убирается тут явно старенькая мама. Гордей, наверное, только пылесосит. По воскресеньям. У Гордея есть московская прописка. Рост метр восемьдесят. И шрам над правым глазом. Шрамы украшают мужчину, поэтому шрам запишем в плюс. (Хотя это не брутальный шрам, полученный в бою или в драке. Наоборот, Гордей, поскользнувшись в гололед, рассек себе бровь о ступеньку подъезда. Ни грамма подвига – сплошная нелепость.)
Итак, что мы имеем? Высокий москвич Гордей со шрамом. Ну, вполне достаточно, чтобы женщины кокетливыми мотыльками вились вокруг его фитиля. Но они не вьются. Вот не вьются – и всё. А Гордику уже 43. Для женщины это вообще возраст – аларм-аларм! – закат возможности деторождения. В этом возрасте женщины особенно отчаянно рожают «для себя». Гордик тоже хочет «родить». Ну, в смысле, чтобы кто-то родил «для него». Ну и для его мамы, которая «видимо, так и помрет, не дождавшись внуков».
Я представилась журналисткой. У меня редакционное задание. Пишу материал о Москве как городе одиноких людей, о завидных женихах и невестах столицы. Рандомным способом вышла на Гордея: «Дадите интервью? Только не обычное такое. Жесткое. Откровенное. Дадите?» – «Очень интересно. Дам, конечно».
– Здравствуйте, уважаемая барышня! – в комнату неторопливо входит пожилая, но молодящаяся женщина, окутывает меня цепким взглядом. – Меня зовут Зинаида Макаровна. А вас как величать?
– Ольга.
– А по батюшке?
– А не надо по батюшке, – улыбаюсь я. – Просто Ольга.
– Ольга, я накрыла чай. Напекла плюшек с корицей. Вы кушайте, кушайте...
Мы садимся за стол. Зинаида Макаровна разливает чай по чашкам. Беседуем о разном. О капризном декабрьском марте, о дырявом здравоохранении, о том, как Зинаида Макаровна 32 года отработала на одном заводе, об удачной корице в плюшках, о работе Гордея, о кризисе производства, о том, что я долго искала место для парковки.
Зинаида Макаровна – хорошая женщина. Но пожилая. Она пережила тяжелые голодные времена и не смогла их забыть. Поэтому она постоянно говорит одну фразу «Вы кушайте, кушайте». Это, в принципе, обычная фраза. Но когда ее повторяют по сотне раз в час, она становится самой ужасной фразой в мире. МЫ КУШАЕМ, КУШАЕМ!!!
Я пришла к Гордею взять интервью. Как к холостяку, потенциальному чьему-то жениху. Гордей не чует подвоха. Он – жених. Да. Завидный жених. А что не так?! Общаемся. Втроем. Мне с первой минуты очевидно со стороны, почему Гордей одинок. Нет, дело не в том, что он латентный сладострастник и не в давно нестиранных усах. Просто он никакой. НИКАКАШЕЧКА. Он человек с частицей «не». Неинтересный, невеселый, неперспективный. Высокий – да. Но все остальное – не.
Женщины сегодня избалованы соблазнами. Они знают, как может быть, и не хотят хоть как-нибудь. Они смотрят «Секс в большом городе» и думают: «Вон как бывает, оказывается». Красивые свидания, полуночные бары, туфли от «Маноло», звездное небо Манхеттена с черепичной крыши, струнный квартет за углом, лукошко клубники посреди зимы, цветы с курьером, гардеробная комната с откровенными зеркалами, ловкий поцелуй главного героя... Романтика.
Гордей уверен, что всё это наносное, социальное, условное, никому ненужное. Его женщина оценит его глубокий внутренний мир. Глубину, кстати, Гордей определяет сам. На глазок.
Мы с Гордеем переходим на «ты».
– Вы кушайте, кушайте. Надо нам женить Гордика, – говорит Зинаида Макаровна, причитает. Берет меня в сообщники в деле трудоустройства сына в семью. Диалог происходит при Гордее. Он никуда не вышел, вот, сидит рядом на табуретке и молчит, будто разговор не о нем. Неинициативный.
– Да, может, сам как-нибудь справится, Зинаида Макарна, – хмыкаю я.
– Не справится, – вздыхает мама. – За 43 года не справился...
– Значит, не хочет.
– Хочет, хочет!!! – испуганно адвокатирует сына мама.
– Пока очевидно, что он хочет сидеть на табуретке, сложа руки, и плюшками баловаться.
– Гордик, ну скажи! – приказывает мама.
– Все женщины меркантильные, – выносит приговор Гордик.
– Да? – удивляюсь я.
– Да. Московская прописка всем нужна...
– Это да, – легко соглашаюсь я. – А что еще у тебя есть, Гордей?
– В смысле?
– В прямом. Брак – это бартер. Мы вот с мужем вместе 14 лет. Я ему – детей, ноги, борщ. Он мне – юмор, легкость, деньги. Все честно. Не понимаю, почему ты с осуждением говоришь о женщинах, как об охотницах на твою прописку, если, кроме нее, у тебя ничего нет?
– Как ничего? – обиделся Гордей.
– Как ничего? – обиделась Зинаида Макаровна.
– Ну, вот я и спрашиваю: что? Что есть?
– Ну, я веселый...
– Ну, он веселый... – вторит Зинаида Макаровна.
– Гордей, расскажи анекдот, – прошу я.
– Какой?
– Любой.
– Про что?
– Про что хочешь. Любой анекдот.
– Я так не могу.
– Гордей, ты веселый, – напоминаю я.
– Встречаются русский, поляк и немец. На острове. Ну, попали туда. После кораблекрушения.
– Тааааак...
– Ну... Вот… Короче... Слушай, я так не могу!!
– Вот, – резюмирую я. – Ничего ты и не веселый, Гордей. Ты не удосужился выучить хоть какой-нибудь завалящий анекдот, чтобы рассмешить женщину.
– А мне не нужен камеди-клаб, мне семья нужна.
– Вы кушайте, кушайте, – растерялась Зинаида Макаровна: она понимает, что интервью получается какое-то странное, не таким она его себе представляла, но как вырулить из этой ситуации и спасти сына, пока не понимает.
– А еще ты какой, Гордей? Ну, веселый, это мы поняли. А еще? – спрашиваю я.
– Он хозяйственный. Он плов умеет, – вспоминает Зинаида Макаровна.
– Гордей, у тебя есть казан? – я смотрю на Гордея в упор.
– Казан? – переспрашивает Гордей.
– Какие специи нужны в плов, Гордей?
– У меня специальная приправа «для пловап. Там все. Я не вникал по отдельности.
– Зинаида Макаровна, не обижайтесь, но вот моему сыну шесть лет. Он тоже умеет плов. Ну, то есть порезать овощи и прочие ингредиенты в мультиварку, засыпать рисом, посолить и приправу добавить он сможет. И режим установить, какой я скажу. Это, конечно, будет не плов. А слипшаяся рисовая каша с со специями, но...
– Ольга! – Гордей произносит моё имя с возмущением.
– Гордей, я сейчас не издеваюсь. Я просто помогаю тебе посмотреть на себя со стороны и оценить себя объективно. Пока ты смотришь на себя восхищенными мамиными глазами. И не понимаешь, почему другие женщины не делают также. Я вот и поясняю тебе почему. Ты умеешь зарабатывать?
– Я работаю с института!!!
– Верю. Но я не спросила, как долго ты работаешь. Я спросила: ты зарабатывать умеешь?
– Я же не бесплатно работаю!
– Хорошо, – вздыхаю я. – Задам вопрос иначе. Где ты отдыхаешь?
– В сентябре ездил в Крым. Очень хорошо, правда поезд ужасный, зато там хорошо, в частном секторе, рядом с морем жил.
– А питался где?
– Там столовая рядом, чтобы первое было, мне для желудка, и пирожки покупал у женщины там, по пути. Не дорого, по 20 рублей. Домашние. С капустой.
– Ясно.
– Что ясно?
– Ты не умеешь зарабатывать.
– Вы кушайте, кушайте, – суетится Зинаида Макаровна. Она явно сбита с толку даже больше, чем Гордей.
– Ты, Гордей, усатый. – говорю я. – Это факт. И прописан в трехкомнатной квартире на улице Трофимова. Это тоже факт. У тебя, вероятно, есть сестра?
– Есть. Откуда знаешь?
– Ну, квартиру получили родители. Мама. 32 года на заводе. Трехкомнатную, вероятно, потому что были двое разнополых детей. Не сложный секрет. Очень распространенный.
– Это к чему? – Гордей сливается с бежевой стеной.
– К тому, что московская прописка не твоя заслуга. Так получилось. Это была твоя фора при старте в жизнь. Но ты и ее не использовал. Думаю, даже за коммунальные платежи платит мама. Со своей пенсии. Угадала?
При этих словах Зинаида Макаровна встает и уходит на кухню, бормоча: «Кушайте, кушайте…» – а я безжалостно продолжаю:
– Тебе остается заработать только себе на еду. Ты и не напрягаешься. Зарабатываешь свои 20 рублей на пирожок с капустой. За что женщина должна тебя любить, Гордей?
– А я ее за что?
– Ну, началось. Как маленький: «А она мне что?» Вот из-за такой стратегии, Гордей, ты и едешь с ярмарки ни с чем. Занудный. Обиженный. Пустой. Бюджетный. Списанный трамвай. И уже в депо, Гордей, в депо. Не страшно? Вот так, без результатов?
– Почему без результатов? – горячится Гордей. – У меня вон сколько грамот!!!
Он бросается к заранее приготовленной папке. Он же готовился к интервью! Выпятил все свои заслуги, оформленные на типографском картоне в формате А4. Благодарность за активность, проявленную… Грамота за участие...
– Гордей, – вздыхаю я тоном уставшей учительницы в конце рабочего дня. – Нематериальное стимулирование – это прекрасно. Оно отлично работает на мотивацию в тандеме с материальным, иногда подменяя его. Грамоты – это не показатель твоей успешности. Это показатель успешности работы отдела кадров по удержанию персонала на рабочих местах за копейки. А грамоты, будь они трижды приятные, не рожают детей и не варят борщи...
– Не понял…
– Гордей, я не журналистка. Меня прислал сюда твой отец. Он был у меня на лекции по личной эффективности. Я веду лекции. Помогаю людям быть... эффективными. Твой отец очень переживает за тебя. И хочет тебе помочь. Поэтому...
– Мааааааааааааам, – испуганно кричит Гордей в сторону кухни, не спуская с меня глаз. – Мааааааааааам…
Зинаида Макарна входит в комнату и, обиженно полоснув по мне взглядом, говорит:
– Я сейчас уйду, мне в сберкассу надо...
– Мам, она от отца. Лазутчица.
Зинаида Макаровна ошарашено переводит на меня взгляд.
– Вы от Павла?
– От Павла Ивановича.
– Она психолог, мам. Пришла меня лечить.
– Я не психолог, Гордей Павлович. Я не говорила так. В данном случае я… диагност. Ваш отец заплатил мне. Чтобы я пришла и… была собой. Я потрошитель иллюзий. Но иногда это очень полезно. Он переживает за вас.
Гордей встал с табуретки, и мне, сидящей, его метр восемьдесят показался всеми двумя.
– Мой отец в о р! – почти по слогам произнес Гордей. – Он чиновник. Берет взятки. Ворует у государства!
– Жалко, что ты так не умеешь, да? – я откинулась на стуле.
– Что не умею? Воровать? Да, я так никогда не сделаю!
– Гордей, верю. Чтобы брать взятки, надо быть рисковым, гибким и азартным. Нужно уметь быть в команде. Нужно договориться со всеми вокруг о молчании, включая собственную совесть.
– Вот-вот, совесть! – Гордей поднимает вверх указательный палец.
– Ты работаешь в компании по производству канцтоваров, да? – спрашиваю я, резко встаю и подхожу к письменному столу. На нем лежат три стопки бумаги в упаковках, россыпь ручек, маркеры, новенький степлер. – Гордей, ты купил этот степлер?
– Купил, – у пунцового Гордея раздуваются брови.
– Ты врешь. Это очевидно. Ты его украл. Вынес с работы. Легко договорился со своей совестью. «Раз вы мне платите грамотками, я вам – «честностью», – подумал ты. Ты вор, Гордей. Как и твой отец. Только он ворует на государственном уровне, а ты на уровне скрепок.
– Ты меня в чем-то обвиняешь?
– Боже упаси, Гордей! Я не из прокуратуры. Ловить преступников не моя специализация. Я пришла разоблачить тебя. Но для тебя же самого. Для твоей же пользы.
– Уходи.
– Отец хотел выдернуть тебя из этой вязкой маминой заботы. И уходя от неё, от мамы, позвал тебя с собой. Сколько тебе было? 25? Когда ты укрылся с мамой одной обидой на отца и свою слабость замаскировал совестью. Конечно, так проще. И сидишь, ждешь, что кто-то оценит. А ценителей всё нет. Вон мама только. Но мама не считается. У нее работа такая – любить тебя безусловно. И в компании, Гордей, в которой ты работаешь, женщины-коллеги видят тебя насквозь. Зачем им сорокалетний зануда со скрепками? Ты даже в любовники не годишься. Любовник, он же не только секс, он вдохновение и подарки. А ты что? Степлер и «встречаются немец, поляк и русский…»?
Спустя 10 минут за мной обиженно закрывается дверь. Слишком быстро закрывается, чтобы это можно было назвать «сама ушла». Меня выгнали.
Я набираю номер Павла Ивановича.
– Ну что? – спрашивает он вместо приветствия.
– Ну всё.
– Всё?
– Всё, как я говорила. Оставьте мальчика в покое.
– Мальчику 43.
– Он инфантилен, как Карлсон, который живет на крыше. В моем шестилетнем сыне ответственности больше. Но он счастлив.
– В смысле, «счастлив»? С мамой в 43? Без семьи и без детей? Кладовщик? Или кто он там... Моя дочь сегодня провела IPO для своей компании за границей… Да что это такое! Как будто это дети от разных матерей, не в одной семье росли!!
– Пал Иваныч, нельзя осчастливить человека насильно. Нельзя вылечить от болезни, которую он не признает. Ему хорошо. С мамой и пирожками с капустой. Он слишком слаб, чтобы иметь смелость оценить себя со стороны. Ему хватает маминых оценок. В его проблемах виноват начальник, который не платит, бабы, которые не любят, правительство, которое не заботится, ржд, которое задрало цены, газпром, который сбывает не его мечты, отец, который «бросил» его, малыша, в 25 лет и ушел от мамы. Это самая легкая жизненная позиция. Он в ней застыл как в янтаре. И никуда. А что? Он и страдалец, и жертва, и благородный, и честный, и защитник, и человек слова. Прям герой. Нашего времени. Даже если вы насильно выдернете его, наймете психологов и тренеров, причините свое счастье, все зря.
– Потому что 43?
– Да нет. Возраст не при чем. Меняться можно и в 93. Но первый шаг – признать проблему. А у него их нет.
– И что делать?
– Говорю же: оставить его в покое.
– Я не могу. Он мой сын. Он катится в пропасть. Я должен ему помочь.
– Пал Иваныч, а вот это ваша проблема. Наймите коуча и отработайте это неуемное желание нянчить сорокалетнего дядечку, свою латентную вину за «упущенного» ребенка отработайте. Это ваша очевидная проблема, не Гордея.
– Ясно. Поработаешь со мной?!
– Нет, я не психолог. Я диагност. Ну... Терапевт. Могу грипп вылечить. Насморк. Кашель. Могу прочитать гемоглобин в анализах. А если что серьезное – это к специалисту. Могу дать контакт...
Иду домой. Сейчас отложу все дела и напишу про это пост, пока горячее, свежее, не прожитое. Изменю имена только. Вот она, объективная реальность, без прикрас. Безжалостная правда жизни. А вечером я приготовлю плов. У меня есть зира, шафран, куркума, барбарис...
***
© Ольга Савельева

Судьба!
Судьба, прошу, не пожалей добра,
Терпима будь, а значит, будь добра,
Храни ее, и под своей рукою
Дай счастье ей, а значит, дай покоя
Той женщине, которую люблю.
Дай знать ей, где друзья, а где враги,
И от морщин ее убереги.
Не дай пресытиться любимым делом,
Не дай отяжелеть душой и телом
Той женщине, которую люблю.
Обереги от порчи, от изъяна
Рук красоту ее и легкость стана,
Обереги ее от всякой боли,
От старости храни как можно доле
Ту женщину, которую люблю.
Из всех щедрот, из всех невзгод земли
Добро приблизь, все злое отдали.
Дай силы и возможность без предела
Жить по добру, благое делать дело
Той женщине, которую люблю.
Пусть будет наш остаток - путь недальний,
Не столько долгий, сколько беспечальный,
Ты сбереги тепло огня и крова,
Любовь мою до часа рокового
К той женщине, которую люблю.
Не приведи, судьба, на склоне дней
Ей пережить родных своих детей.
И если бед не избежать на свете,
Пошли их мне, не ей самой, не детям
Той женщины, которую люблю.
Кайсын Кулиев
(перевод - Наум Гребнев) Показать меньше

Мама не любит папу.
Папа не любит маму.
Я подрасту, и тоже
любить никого не стану.
Ночью опять ругались.
Думали, я не слышу.
Ветки в окно стучались,
дождик стучал по крыше,
мне было очень страшно.
Я потихоньку плакал.
Не помогала даже
плюшевая собака.
Как-то уснул. Приснилось,
что у нас всё нормально.
Мама опять влюбилась
в папу, а папа в маму.
Мы все втроём гуляли.
Стихли и дождь, и ветер.
Мамочка обнимала
папу, смеялись дети
и щебетали птицы.
Лето, июль в разгаре.
Это мне только снится.
Утро в осенней хмари,
мама звенит посудой,
кажется, скоро завтрак.
Снова не вышло чуда.
Может быть, выйдет завтра?
Папа придёт с работы,
вкусно пахнёт морозом.
Он принесёт мне тортик,
маме подарит розы.
Мама наденет платье,
ногти накрасит лаком,
сядем за стол, захватим
плюшевую собаку,
будем есть торт, петь песни,
будет совсем не страшно.
Нужно петь песни вместе,
это предельно важно!
Нужно смеяться громче
и обниматься чаще.
Чтоб сыновьям и дочкам
не было ночью страшно.
Чтобы под одеялом,
крепко прижав собаку,
дети бы понимали,
что им не нужно плакать.
Чтоб не услышать фразу
детскими голосами:
«Я подрасту, и тоже
любить никого не стану».
***
Жили-были, варили кашу, закрывали на зиму банки. Как и все, становились старше. На балконе хранили санки, под кроватью коробки с пылью и звездой с новогодней ёлки. В общем, в принципе — не тужили. С расстановочкой жили, с толком.
Берегли на особый случай платье бархатное с разрезом, два флакона духов от гуччи, фетра красного полотреза, шесть красивых хрустальных рюмок и бутылку китайской водки. А в одной из спортивных сумок надувную хранили лодку.
Время шло, выцветало платье, потихоньку желтели рюмки, и в коробочке под кроватью угасала звезда от скуки. Фетр моль потихоньку ела, лодка сохла и рассыпалась. И змея, заскучав без дела, в водке медленно растворялась. Санки ржавились и рыжели. Испарялся закрытый гуччи. Жили, были, и постарели, и всё ждали особый случай.
Он пришёл, как всегда, внезапно. Мыла окна, и поскользнулась. В тот же день, он упал с инфарктом. В этот дом они не вернулись.
Две хрустальные рюмки с водкой, сверху хлеб, по квартире ветер. Полным ходом идёт уборка, убираются в доме дети.
На помойку уходят санки, сумка с лодкой, дырявый фетр. Платьем, вывернув наизнанку, протирают за метром метр подкроватные толщи пыли. В куче с хламом — духи от гуччи.
Вот для этого жили-были.
Вот такой вот «особый случай».
***
Ты даже не знаешь, как это бывает:
Когда из под ног вдруг земля уплывает,
И машет платочком, стремительно тая.
Ты даже не знаешь. Я даже не знаю.
Я даже не знаю, как пусто порою,
Когда навсегда, и стоишь на перроне.
И не человека - ты жизнь провожаешь.
Я даже не знаю. Ты даже не знаешь.
Не знаешь, как ветер гуляет по дому,
Когда стало резко все вдруг незнакомым,
Когда целый мир - разодет, напомажен.
Ты даже не знаешь. Не знаю я даже.
В висках как пульсирует сердце чужое,
И медно, как-будто напился "Боржоми",
И мир весь на паузу: "здравствуй! Скучаю!"
Ты даже не знаешь. Я даже не знаю.
Зато мне знакомо "укройся теплее";
"Давай! Все получится! Я в тебя верю!"
"Купи в магазине сосисок и хлеба".
А лучшего и не придумалось мне бы.
Мальвина Матрасова
———

Что ждет одинокую женщину в старости": пронзительные цитаты Пауло Коэльо
«В каком положении женщина перед мужчиной, которая боится одиночества? В просящем. У нее одно желание: чтобы с ее одиночеством расправились и вернули краски жизни. Смотрит ли она на потенциального партнера глазами мудрыми и понимающими, тот ли это человеком рядом с ними? Нет, ее взгляд затуманен ее болью. Это путь ошибок. Мы выбираем себе не тех друзей, неподходящий партнеров и даже слишком сильно давить на детей, чтобы те проявляли к нам больше тепла и уделяли больше времени, тем самым отдаляя их: человек, которому и так нехорошо, роет под собой яму: "Ибо кто имеет, тому дано будет и приумножится, а кто не имеет, у того отнимется и то, что имеет". Таков закон судьбы, описанный еще в древнем писании».
«Что же ждет женщину, которой хорошо наедине с собой, которая искала путь к познанию себя, открывала себя как старого друга и наконец осознала, как найти в себе счастье? Ее взгляд будет чист: он не подтолкнет к неподходящему партнеру и на заставит водить дружбу с неприятными друзьями, боясь потерять их расположение, она не будет держать детей поближе к себе и даст им ту свободу, которой они хотели, что однажды заставит их полюбить ее еще больше. Человек обретает невероятную силу, когда становится счастлив с самим собой, когда познает того прекрасного человека, которым он всегда был и лишь в таком случае он не попадает в ловушку зависимости: он не ищет спасения в других, раз за разом обжигаясь - он ищет достойного себе и не боится одиночества - ни сейчас, ни в старости - он начинает жить, не бояться»

Просто будь моим другом, ладно?





Просто будь моим другом, ладно?
Будем вместе играть в снежки,
есть мороженое шоколадное,
хочешь, я понесу твои книжки?
И пусть стыдно дружить с девчонкой,
и мальчишки задразнят меня,
только знаешь, пошли они к черту.
Мы с тобой - навеки друзья.

Просто будь моим другом, ладно?
Будем вместе писать курсач,
пить вино, простужая гланды,
защищаться от неудач.
Я дал в глаз твоему кавалеру? -
ну, так что же - он заслужил.
Я не выдержал, сдали нервы.
Мир? И дружба на всю жизнь.

Просто будь моим другом, ладно?
Семь часов, и с портфелем в руке,
я из офиса, прямо в парадном,
непривычном своем пиджаке.
''Значит, скоро выходишь замуж?
Нет, я рад, он отличный тип.
Извини, но сложилось так уж -
я никак не смогу прийти.''

Просто будь моим другом, ладно?
У тебя подрастает сын.
У меня - две дочурки славных,
Верно сказано - дети - цветы.
Пусть теперь встречаемся редко,
/быт, работа, семья, дела/,
я как прежде - твоя жилетка,
щит и меч. Дружба навсегда.

Просто будь моим другом, ладно?
Наши внуки пошли в один класс.
Любят мороженое шоколадное,
до смешного похожи на нас.
Мой - драчливый, твоя - принцесса,
(он таскает ее портфель).
И повсюду бегают вместе,
двое маленьких, глупых детей.

Все у нас хорошо и складно,
нет печали, измен и лжи.
Просто будь моим другом, ладно?
Та, которую я любил всю жизнь.


Джио Россо

Живут два одиночества

Живут два одиночества,

В одной постели спят.
Любви уже не хочется,
О ней не говорят.
Давно угасла страсть,
Привычно всё в быту.
А ведь ещё не старость,
Но и не спится поутру.

Уже и дети повзрослели,
И годы лучшие прошли.
Так в одиночестве старели
Она и он в кругу семьи.
Ведь не о том они мечтали,
И жизнь прошла совсем не так.
Но чувства где-то растеряли,
Да разлучил судьбы зигзаг.

Одна дорожка разошлась,
На две тропинки одиноких.
Любовь исчезла,с нею страсть,
Осталась память дней далеких.
Осталась ниточка одна,
Что держит вместе эти души.
Детей взрослеющих судьба
И боль терзающая пуще.

Чего-то в жизни не успели,
О чём мечтали-не сбылось.
Чего-то большего хотели,
Но видно,что-то не срослось.
Замкнулся каждый сам в себе,
Заветное своё скрывая.
И жизнь пошла по колее,
Лишь безысходность умножая.

Лишь на взаимоуважении
Очаг теплится,еле тлея.
Скрывая боль и раздражение,
О главном вымолвить робеют.
Со стороны - дружна семья,
И будто бы у них всё гладко.
Заботлив он,нежна она!
Да только счастье это шатко.

Живут два одиночества,
В одной постели спят.
Любви уже не хочется,
О ней не говорят... АЛЕКСАНДР КОРОЛЕВ

Сегодня я случайно услышала разговор двух женщин лет 55–60. Одна из них рассказывала про свою жизнь. Она вдова.
"Когда мы жили с мужем, мы постоянно ссорились из-за всякой ерунды. Тогда это казалось важным, а сейчас понимаешь — мелочи, которые ничего не стоили. Мы даже специально купили большую кровать, чтобы спать подальше друг от друга. Каждый ложился на свой край, отворачивались, молчали. Мы почти не говорили друг другу, что любим, я его не обнимала.
Я по дому старалась ходить тихо, чтобы лишний раз не было повода для разговоров и конфликтов. Купила ночник, чтобы вечером не включать яркий свет и не мешать ему. Всё время как будто жила осторожно, чтобы не спровоцировать очередную ссору.
Однажды я поехала в санаторий без мужа. Мы созванивались два раза в день — утром и вечером. Но в один вечер звонка не было. Потом выяснилось: ему стало плохо, он потерял сознание, его увезли в больницу. Тромб из ноги попал в сердце, и муж умер.
Сегодня я случайно услышала разговор двух женщин лет 55–60. Одна из них рассказывала про свою жизнь. Она вдова.
И вот теперь, говорит она, я понимаю, что мы жили неправильно. Что вечером не нужно было отворачиваться, а нужно было обнять, поцеловать. Чаще говорить, что любишь. Не ругаться из-за мелочей, а вместе искать выход, разговаривать, быть на одной стороне. Но сейчас уже поздно."
Она сказала, что они выросли в тяжёлое время и многого не умели — не знали, как по-настоящему показывать любовь и тепло. Но и сейчас, по её словам, многие живут так же: готовы разъехаться по разным углам, постоянно ссорятся, а страдают от этого ещё и дети.
И я поймала себя на мысли, что она права. Будто в наше время людям часто не хватает простоты, доброты, внимания друг к другу. Все куда-то бегут, думают о деньгах, выгоде, делах, а жизнь проходит. А ведь сказать близкому, что он дорог, обнять, позвонить — это занимает пару минут, но для человека это может значить очень много. Он почувствует, что не один.
Любите друг друга, дарите тепло и почаще говорите близким, как они вам дороги. Потому что в какой-то момент их может просто не стать.

5 лет я считал жену наивной дурочкой. Одной ночи в больнице хватило, чтобы понять, как я ошибался Денис всегда знал, что он умнее своей жены. Не то чтобы он считал себя гением, но Лена… Лена была другой. Она могла искренне восхищаться закатом, как ребёнок, могла отдать последнюю тысячу просящему на улице, а потом забыть, куда положила ключи от квартиры.Когда они познакомились пять лет назад, Дениса это умиляло. Она работала продавщицей в цветочном ларьке и перепутала его заказ, отдав вместо мужского букета гербер нежные пионы. Он рассмеялся, разговорился, а через месяц они уже жили вместе.
— Ты как солнечный зайчик, — говорил он тогда, целуя её в нос, — тёплая, добрая, немного не от мира сего.
Но годы идут, и такая наивность начинает раздражать, когда ты приходишь с работы злой, хочешь тишины, а жена ставит дурацкую музыку и танцует с веником посреди прихожей.
— Лен, ну сколько можно? — Денис бросил ключи в тумбочку. — Я целый день пахал как проклятый, у меня клиент сорвал сделку, а у тебя тут цирк.
Лена замерла с веником в руках. Улыбка сползла с лица, сменившись виноватым выражением.
— Прости, День. Я просто хотела тебя развеселить. Я пирог испекла.
— Вишнёвый?
— Ну… он немного подгорел. Я зачиталась и забыла про духовку. Но серединка вкусная!
Денис закатил глаза. Молча прошёл на кухню, налил себе чай и уткнулся в телефон. Лена села напротив, как провинившаяся кошка, и молчала.
Таких вечеров становилось всё больше. Денис ловил себя на мысли, что ему стыдно за неё перед друзьями. Пока жёны коллег обсуждали инвестиции и открытие бизнеса, Лена могла ввернуть что-то про говорящего хомяка из рекламы. Денис морщился, дёргал её за рукав, а дома устраивал разнос.
— Ты можешь включать голову? Люди смотрят на тебя как на дурочку!
Лена молчала. Она, вообще, редко спорила. Только смотрела своими огромными глазами, в которых блестели слёзы, и уходила на кухню мыть посуду.
А потом родилась дочка. Сонечка появилась на свет копией матери — светловолосая, с ямочками на щеках и таким же доверчивым взглядом.
Денис надеялся, что рождение ребёнка отрезвит жену, сделает её серьёзнее. Но Лена словно ещё больше ушла в себя. Она пела дочке странные колыбельные про «зайку-попрыгайку и мишку-шалунишку», водила хороводы с погремушками и могла полчаса обсуждать с пятимесячным ребёнком, почему облако похоже на бегемота.
— Ты бы лучше книжки по воспитанию почитала, — ворчал Денис. — А не несла эту чушь.
— А вдруг она правда понимает? — Лена подмигивала дочке. — Мы же с тобой секретничаем, да, малая?
Денис махнул рукой и начал задерживаться на работе. Сначала на час, потом на два, потом до ночи. Дома его ждал этот кукольный театр, от которого хотелось выть.
Всё изменилось в одно мгновение. Обычный вторник, Денис собирался на совещание, как вдруг Лена выбежала из комнаты белая, как мел...— Денис! Соня… ей плохо. Она задыхается!У Дениса сердце ухнуло в пятки. Он влетел в детскую — дочка синела на глазах, хватала ртом воздух и не могла заплакать.
— Вызывай скорую! — заорал он не своим голосом.
В машине скорой Лена не плакала. Она сидела, прижав дочь к себе, и что-то шептала ей на ухо. Денис смотрел на жену и видел её впервые такой — собранной, спокойной, без тени той дурацкой наивности.Врачи сказали: отёк Квинке, аллергия на новый прикорм. Соню увезли в реанимацию. Дениса внутрь не пустили.
— Ждите, — отрезала медсестра.
Он сел на жёсткий стул в коридоре и спрятал лицо в ладонях. Мысли разрывали голову: «Это я виноват. Я орал на неё. Я не замечал. Я…»
Рядом бесшумно опустилась Лена. Денис поднял голову, готовый увидеть истерику, слёзы, упрёки.
Но Лена смотрела на дверь реанимации спокойно и твёрдо.
— Всё будет хорошо, — сказала она тихо, но так, что мурашки пошли по коже. — Она сильная. Я знаю.
— Откуда ты…
— Она моя дочка, — тихо ответила Лена. — Я бы чувствовала, если б…
Дальше была ночь. Самая длинная в жизни Дениса. Лена ни разу не заплакала. Она ходила к медсёстрам, договаривалась, уточняла анализы. Она, которая в обычной жизни терялась в трёх соснах, здесь действовала увереннее любого опытного врача.
Под утро вышел доктор.
— Кризис миновал. Девочка будет жить. Вы молодцы, родители. Вовремя привезли.
Лена кивнула и вдруг… улыбнулась. Той самой светлой, «дурацкой» улыбкой.
— Я же говорила, — прошептала она.
И тут Дениса прорвало. Он схватил её за руки, прижал к себе и зарыдал, как мальчишка.
— Прости меня… Прости, дурак… Я скотина… Я не видел…
Лена гладила его по голове, как ребёнка.
— Тише, тише. Всё хорошо.
— Какое хорошо?! — Денис отстранился, вытирая слёзы. — Я тебя унижал годами! Я смеялся над твоими песнями, над твоей добротой. А ты… ты сейчас… Ты тут как скала была. А я тряпка тряпкой.
— Денис, — Лена взяла его лицо в ладони. — Ты не тряпка. Ты испугался. И я испугалась. Но я знала, что ты рядом. Я всегда это знала.
— Почему ты мне никогда не говорила? Почему не защищалась, когда я наезжал?
— А зачем? — Лена пожала плечами. — Ты бы всё равно не понял. Ты думал, что сила — это кричать и доказывать. А сила… она разная бывает.
В палату к Соне их пустили утром. Дочка спала, смешно надувая щёки. Лена присела на край кровати, взяла крошечную ручку в свою и запела тихо-тихо:
— Спи, моя радость, усни…
Денис стоял в дверях и смотрел. Смотрел и не узнавал эту женщину. Или, может быть, впервые по-настоящему видел.
С тех пор прошло полгода. Денис уволился с работы, где нужно было сидеть до ночи, и нашёл другую — с гибким графиком. Он научился слушать. По-настоящему слушать, а не делать вид.
Однажды вечером он застал Лену и Соню на ковре. Жена раскладывала перед дочкой игрушки и говорила нараспев:
— Это слон. Слон большой и добрый. Он никого не обижает, потому что у него большое сердце. Как у папы.
Денис улыбнулся, подошёл и лёг рядом с ними на пол.
— А у папы действительно большое сердце? — спросил он, щекоча Соню.
— Большое-пребольшое, — серьёзно кивнула Лена. — Просто оно спало. А теперь проснулось.
Соня засмеялась и запустила пухлые ручонки Денису в волосы.
И Денис вдруг понял простую вещь. Мудрость — это не количество прочитанных книг и не умение зарабатывать деньги. Мудрость — это способность любить без условий. Просто так. Потому что сердце большое.
— Спой, — попросил он Лену. — Ту самую, про зайку.
Лена удивилась, но запела. Соня подпевала на своём младенческом языке. А Денис закрыл глаза и почувствовал, что дома. По-настоящему.Иногда, чтобы увидеть самое главное, нужно просто перестать смотреть на мир сквозь призму собственной гордыни и широко открыть глаза.
ЕВГЕНИЯ НАГОРНАЯ

Александр Городницкий
Неприкрытая хлопает дверь,
Под деревьями мечутся тени.
Вслед за возрастом приобретений
Начинается возраст потерь.
Начинается время потерь.
Выбирай себе ношу полегче.
Перед тем, как подставить ей плечи,
Восемь раз её прежде измерь.
Ненадёжна истлевшая нить
Отношений, которыми жили.
Дети выросли, стали чужими.
Новых поздно уже заводить.
Начинается время потерь,
Время неизлечимых болезней.
Во влюблённых девчонок не верь, -
Для тебя это будет полезней.
Начинается время потерь,
Старых истин и старых понятий.
Опасайся нечаянных пятен:
Не успеешь свести их теперь.

Александр Тарадов
Я люблю эту женщину. Очень люблю!
Мой диагноз предательски точен.
Между правдой и ложью стою на краю.
Я люблю эту женщину очень!
Без неё - всё не так... Без неё - всё не то...
Без неё - всё становится "прочим".
Без неё - все надежды водой в решето...
Я люблю эту женщину, очень!
Я не знаю, за что?.. Я не знаю, зачем?..
Перепутались мысли и ночи.
Только я заявляю открыто и всем:
Я люблю эту женщину. Очень!
Почему лишь сейчас?.. Где ты раньше была?
Кто мне эту судьбу напророчил?
Ведь осталось так мало любви и тепла!..
Я люблю эту женщину! Очень!

ГОЛОС В МЕТРО.
ДИНА РУБИНА
Рассказ
Учительница музыки, вдохновенная и строгая старуха, жила в огромной коммунальной квартире на Чистых Прудах. Если закрыть глаза, можно и сейчас вспомнить до мельчайших подробностей – что стояло в этой тесной, как пенал, комнатке, и в который раз подивиться – каким чудом вполз и стал боком к окну старый «Блютнер». На стене висели четыре тарелки саксонского фарфора: на одной – кавалер в коротких лиловых штанах знакомился с дамой, в глубоком поклоне отставив икрастую ногу с бантом, на второй – они гуляли под ручку среди двух зеленых кустов, на третьей – откровенно миловались, на четвертой – женились.
Старый «Блютнер» в пустой послеполуденной квартире звучал властно и гулко…
– Менуэт надо играть – так! – говорила учительница и указывала пальцем на третье блюдо, где, прикрыв веером длинную шею и половину щеки, дама пальчиком грозила галантному кавалеру…
Уроки музыки продолжались все детство, до самого девятого класса, пока мама не решила, что пора приналечь на математику, оставив музыку «для души».
В девятом классе их школу слили с другой, математической, в классе появилось несколько новых мальчиков, и в одного из них она влюбилась до беспамятства. Это был блестяще одаренный мальчик: он прекрасно учился, писал стихи, рисовал… И внешне удивительно соответствовал всем своим дарованиям: рослый, тонкий в кости, с волнистыми светлыми волосами, с сильным худощавым лицом – такими она представляла себе ангелов. И даже очки ему шли, и даже имя его – Кирилл – казалось ей благородно-лаконичным, мужественным, летящим. Но главное, голос – светлого счастливого тембра – ввергал ее в экстаз, сродни молитвенному. Голос был чистой радостью…
Стоило ему оказаться поблизости, с ней происходило нечто вроде припадка: горло сжималось в спазме, в висках стучали молотки, колени подгибались, по спине бежали мурашки…
Он ее не замечал… Дружил с двумя мальчиками из бывшей своей школы и с ее подругой Фирой – активной девочкой, какие всегда становятся старостами класса, комсоргами, председателями школьных комитетов.
– А знаешь, это даже хорошо, что он ни о чем не подозревает! – уверяла ее Фира, – Не так унизительно для тебя…
Целый год она ждала, что случится что-нибудь – например, в один прекрасный день она спокойно подойдет к нему и что-то спросит, легко и остроумно, как она может, или, наоборот, – он вдруг увидит, заметит ее, восхитится ею… Но время шло, и ничего не менялось – каждый раз, когда он проходил мимо или случайно обращался к ней, она немела, теряла самообладание, в висках бухали молотки, колени подгибались…
В десятом, последнем классе он перешел в другую школу. Она проболела от горя недели три, потом несколько месяцев жила как в погребе, задыхаясь без его голоса; наконец стала выздоравливать от этой запойной любви и в конце концов выжила, обошлось…
Время от времени Фира, которая продолжала дружить с Кириллом и встречалась с ним в каких-то компаниях, приносила новости: он с блеском сдал экзамены в медицинский, он опубликовал в «Смене» три стихотворения, он – капитан команды КВН Первого медицинского… Он закончил аспирантуру… Он женился…
Через несколько лет, когда все они уже переженились, Фира пригласила ее с мужем на день рождения, обронив мельком: «Приходи, между прочим, и Кирилл будет».
Она пришла. И она увидела его. Это был умный, яркий мужчина с начальственным баритоном, уже добившийся немалого в своей профессии. И он был абсолютно ей безразличен, потому что ничего общего не имел с тем удивительным мальчиком, при звуке голоса которого она цепенела и глохла.
Когда все выпили и завязался разговор, она стала что-то рассказывать, одну из своих забавных историй, – она всегда была артистичной, остроумной рассказчицей и умела подмечать и отшлифовывать те блестки, которые рассыпаны по нашим будничным жизням. И на другом конце стола он вдруг умолк, обернулся в ее сторону, потом заулыбался, расхохотался, удивился и уже весь вечер ходил за ней из комнаты в комнату, а она с удовлетворением взрослой молодой женщины чувствовала эту натянутую струну между ними. И была спокойна, спокойна и уверена в своем обаянии.
На другой день позвонила Фира, сказала: – Слушай, какой успех ты имела вчера у сильной половины! Мне Кирилл говорит: «Как преобразилась Нона! Умна, интересна… А хороша!» – а я ему: «Да она всегда такой была, ты просто не замечал!
И прошло еще несколько лет. В середине семидесятых он эмигрировал с семьей в Америку и там поначалу приживался и пробивался тяжело, экзамены сдавал, ассистировал какому-то профессору, – он, кто уже блестяще проводил сложнейшие операции, к кому в Москве добивались попасть на прием! – он подавал инструменты и отвечал: «Да, сэр… нет, сэр…» Но и такое превозмог этот сильный талантливый человек, встал на ноги, преуспел, даже разбогател… Изредка на перекладных довозились полузаглохшие приветы… И Фира рассказывала какие-то невероятные вещи: Кирилл приобрел под Нью-Йорком огромный дом – для русских писателей, нечто вроде дома творчества, – чтобы тем было где работать… У Кирилла несколько клиник… Он учредил стипендию для молодых поэтов…
Потом жизнь совсем завертелась, закрутилась, рухнула империя, вышла замуж дочка, с огромными трудами построили дачу, купили наконец машину…
Однажды позвонил бывший соученик, сказал: – Слушай, приехал Кирилл, помнишь его?.. Издал книжку своих стихов, и ребята организовали ему вечер в Музее Маяковского. Хочешь прийти?
Она пошла. Перед самым входом в музей увидела подъехавшее такси, из которого вышел высокий, грузный, не по-здешнему загорелый человек в светлом плаще.
Она приблизилась, окликнула его:
– Кирилл! Он остановился, вопросительно глядя.
– Я – Нона… Ахнул, раскинул руки, бросился обнимать:
– Нонка, как я рад, как я рад!.. Она сказала:
– Ну, не буду тебе мешать, тебе ведь надо сосредоточиться перед выступлением… После поговорим
– Погоди, погоди!.. Что – после! Расскажи – как тут все? Я что-то не могу до Фирки дозвониться, она что – переехала?
– Кирилл, – сказала она, – Фира умерла полгода назад…
Он зажмурился, скривился… тихо спросил:
– А Володька Шкурников?
– Два месяца как умер от инсульта… Видишь, я не хотела так сразу, но ты спросил, и я не смогла…
– Ничего, – проговорил он, как-то осунувшись, – ничего… Что ж тут поделаешь!
…И свое выступление начал с того, что узнал сейчас о кончине школьных друзей, памяти которых и хотел бы посвятить этот вечер. Потом долго читал стихи, хорошие стихи – Нона сначала побаивалась, что будет неловко, если не понравится, но ей понравились многие стихи, а она была из ценителей и всю жизнь следила за новыми именами… Понравилось даже, как он читает – монотонным голосом, что называется, безыскусно…
Дня через два, перед самым его отъездом, они встретились. Он звал ее обедать в модный ресторан, но она сказала:
– Да брось, какой там ресторан! Приходи ко мне, посидим, поговорим…
И он пришел, принес дорогое вино и цветы, они долго сидели в гостиной, вспоминали, вспоминали… Словно проучились не один год, а с первого и до последнего класса… Очевидно, тот девятый класс, те пятнадцатилетние ломкие их голоса звучали в памяти каждого яснее, чем остальные звуки…
И вдруг, перебив саму себя на какой-то забавной истории, она стала рассказывать ему, как страшно и горестно его любила, как слабела при виде него, как горло сжимал спазм, стучали в висках молотки и подсекались ноги…
Он схватился за голову, простонал:
– Боже мой! Почему, почему ты не призналась! Почему ты молчала?! Ведь все могло быть иначе!
Она засмеялась, сказала:
– Пойдем на кухню, я сварю кофе… Потрясающий рецепт, знаешь, от одного бармена из Салоник, там вся штука, чтобы пенка дважды подходила…
Недели через две поздним вечером она возвращалась домой в метро. На одной из станций в вагон ввалилась компания подростков лет по пятнадцати. Она стояла к ним спиною и видела только смутные отражения в темном окне.
Судя по всему, они возвращались с вечеринки и шумно обсуждали удавшийся вечер… Голос одного из них вдруг полоснул по сердцу, круто развернул ее к группке юнцов. Она оглянулась.
Один из мальчиков поразительно напоминал Кирилла – то же сильное худощавое лицо в очках, тонкость в кости… Но главное – голос, теплый мальчишеский голос… Это было удивительное, редкое сходство!
И – горло ее сжалось, в висках заколотился пульс, колени ослабели…
Она вышла на остановку раньше и долго шла с колотящимся сердцем по Чистым Прудам – по темным родным переулкам, в которых давно не гуляла…
Постояла и у знакомого подъезда в старом доме, где учительница музыки когда-то протягивала руку к галантной любви на фарфоровом блюде и говорила ей строго:
– Менуэт надо играть – так!

Мужскую душу видели не все,
Мужчины прячут душу в глубине.
Скрывают они чувства от себя,
Быть сильными на свете их судьба.

Душа мужчины не железо, нет!
Ни камень и ни лёд, душа их свет.
И чувствовать мужчина может так,
Что за любовь свою, готов спуститься в ад.

Душа мужчины в нелюбви болит,
Она в разлуке пламенем горит.
И так же, как у вас кричит душа,
Когда её изменой, окровит стрела.

Душа мужчины, лишь в любви живёт,
И так же как цветы, лишь воду пьёт.
Водой души является любовь,
Желанье, нежность, ласка вновь и вновь.

Где нет ручья, там живность не растёт,
Вот так же и душа в любви цветёт.
Мужскую душу видели не все,
Увидеть хочешь? Посмотри на дне...

Ты нежностью в душе оставь свой след,
Из глубины кромешной, вытащи на свет.
И ты увидешь как светла она,
Как будет согревать тебя любя.
Мужскую душу видели не все, - 5395424784470
/© Ага Ибрагимов./

Как больно милая, как странно,
Сроднясь в земле, сплетясь ветвями –
Как больно, милая, как странно
Раздваиваться под пилой.
Не зарастёт на сердце рана,
Прольётся чистыми слезами,
Не зарастёт на сердце рана –
Прольётся пламенной смолой.
– Пока жива, с тобой я буду –
Душа и кровь нераздвоимы,
Пока жива, с тобой я буду –
Любовь и Смерть всегда вдвоём.
Ты понесёшь с собой повсюду –
Ты понесёшь с собой, любимый –
Ты понесёшь с собой повсюду
Родную землю, милый дом.
– Но если мне укрыться нечем
От жалости неисцелимой,
Но если мне укрыться нечем
От холода и темноты?
– За расставаньем будет встреча,
Не забывай меня, любимый,
За расставаньем будет встреча,
Вернёмся оба - я и ты.
Но если я безвестно кану –
Короткий свет луча дневного –
Но если я безвестно кану
За звёздный пояс, в Млечный дым?
– Я за тебя молиться стану,
Чтоб не забыл пути земного,
Я за тебя молиться стану,
Чтоб ты вернулся невредим.
Трясясь в прокуренном вагоне,
Он стал бездомным и смиренным,
Трясясь в прокуренном вагоне,
Он полуплакал, полуспал,
Когда состав на скользком склоне
Вдруг изогнулся страшным креном,
Когда состав на скользком склоне
От рельс колёса оторвал.
Нечеловеческая сила,
В одной давильне всех калеча,
Нечеловеческая сила
Земное сбросила с земли.
И никого не защитила
Вдали обещанная встреча,
И никого не защитила
Рука, зовущая вдали.
С любимыми не расставайтесь!
С любимыми не расставайтесь!
С любимыми не расставайтесь!
Всей кровью прорастайте в них!
И каждый раз навек прощайтесь!
И каждый раз навек прощайтесь!
И каждый раз навек прощайтесь!
Когда уходите на миг!
🪶Александр Кочетков.
1932г.

Миша, смотри! — я застыла у калитки, не в силах поверить своим глазам.....😳🌿
Муж неуклюже переступил порог, согнувшись под тяжестью ведра с рыбой. Утренняя прохлада июля пробирала до костей, но то, что я увидела на лавке, заставило забыть о холоде.
— Что там? — Михаил поставил ведро и подошёл ко мне.
На старой скамейке у забора стояла плетёная корзина. Внутри, завёрнутый в выцветшую пелёнку, лежал ребёнок.
Его огромные карие глаза смотрели прямо на меня — без страха, без любопытства, просто смотрели.
— Господи, — выдохнул Михаил, — откуда он взялся?
Я осторожно провела пальцем по его тёмным волосам. Малыш не шелохнулся, не заплакал — только моргнул.
В его крошечном кулачке был зажат листок бумаги. Я аккуратно разжала пальчики и прочитала записку: «Пожалуйста, помогите ему. Я не могу. Простите».
— Надо звонить в милицию, — нахмурился Михаил, почесывая затылок. — И в сельсовет сообщить.
Но я уже подхватила малыша на руки, прижала к себе. От него пахло пылью дорог и немытыми волосами. Комбинезон был потрёпанным, но чистым.
— Анна, — Миша с тревогой посмотрел на меня, — мы не можем просто так взять его.
— Можем, — я встретилась с ним взглядом. — Миша, мы пять лет ждём. Пять. Врачи говорят — детей у нас не будет. А тут…
— Но законы, документы… Родители могут объявиться, — возразил он.
Я покачала головой: Не объявятся. Чувствую, что нет.
Мальчик вдруг широко улыбнулся мне, словно понимал наш разговор. И этого было достаточно. Через знакомых мы оформили опеку и документы. 1993 год был временем непростым.
Через неделю мы заметили странность. Малыш, которого я назвала Ильёй, не реагировал на звуки. Сначала думали, что он просто задумчивый, сосредоточенный.
Но когда соседский трактор прогрохотал под самыми окнами, а Илья даже не шелохнулся, сердце сжалось.
— Миш, он не слышит, — прошептала я вечером, уложив ребёнка спать в старой люльке, доставшейся от племянника.
Муж долго смотрел на огонь в печи, затем вздохнул: Поедем к врачу в Заречье. К Николаю Петровичу.
Доктор осмотрел Илью и развёл руками: Глухота врождённая, полная. На операцию даже не надейтесь — это не тот случай.
Я плакала всю дорогу домой. Михаил молчал, сжимая руль так, что побелели костяшки пальцев. Вечером, когда Илья уснул, он достал из шкафа бутылку.
— Миш, может, не стоит…
— Нет, — он налил полстакана и выпил залпом. — Не отдадим.
— Кого?
— Его. Никуда не отдадим, — твёрдо сказал он. — Сами справимся.
— Но как? Как учить его? Как…
Михаил прервал меня жестом:- Если надо — ты научишься. Ты же учительница. Придумаешь что-нибудь.
Той ночью я не сомкнула глаз. Лежала, глядя в потолок, и думала: «Как обучать ребёнка, который не слышит? Как дать ему всё, что нужно?»
А под утро пришло осознание: у него есть глаза, руки, сердце. Значит, есть всё необходимое.
На следующий день я взяла тетрадь и начала составлять план. Искать литературу. Придумывать, как можно учить без звуков. С этого момента наша жизнь изменилась навсегда.
Осенью Илье исполнилось десять. Он сидел у окна и рисовал подсолнухи. В его альбоме они были не просто цветами — они танцевали, кружились в своём особенном танце.
— Миш, взгляни, — я дотронулась до плеча мужа, входя в комнату. — Опять жёлтый. Сегодня он счастлив.
За эти годы мы с Ильёй научились понимать друг друга. Сначала я освоила дактилологию — пальцевую азбуку, затем жестовый язык.
Михаил усваивал медленнее, но самые важные слова — «сын», «люблю», «гордость» — выучил давно.
Школы для таких детей у нас не было, и я занималась с ним сама. Читать он научился быстро: алфавит, слоги, слова. А считать ещё быстрее. Но главное — он рисовал. Постоянно, на всём, что попадалось под руку.
Сначала пальцем по запотевшему стеклу. Потом углём на доске, которую Михаил специально для него сколотил. Позже — красками на бумаге и холсте. Краски я заказывала из города через почту, экономя на себе, лишь бы у мальчика были хорошие материалы.
— Опять твой немой что-то там чиркает? — фыркнул сосед Семён, заглядывая через забор. — Какой от него толк?
Михаил поднял голову от грядки:-А ты, Семён, чем полезным занимаешься? Кроме как трепать языком?
С деревенскими было непросто. Они не понимали нас. Дразнили Илью, обзывали. Особенно дети.
Однажды он вернулся домой с разорванной рубашкой и царапиной на щеке. Молча показал мне, кто это сделал, — Колька, сын главного на деревне.
Я плакала, обрабатывая рану. Илья вытирал мои слёзы пальцами и улыбался: мол, не стоит переживать, всё в порядке.
А вечером Михаил ушёл. Вернулся поздно, ничего не сказал, но под глазом у него был синяк. После этого случая никто больше не трогал Илью.
К подростковому возрасту его рисунки изменились. Появился свой стиль — необычный, словно пришедший из другого мира.
Он рисовал мир без звуков, но в этих работах была такая глубина, что захватывало дух. Все стены дома были увешаны его картинами.
Однажды к нам приехала комиссия из района проверить, как я веду домашнее обучение. Пожилая женщина в строгом костюме вошла в дом, увидела картины и замерла.- Кто это рисовал? — спросила она шёпотом.
— Мой сын, — ответила я с гордостью.
— Вам нужно показать это специалистам, — она сняла очки. — У вашего мальчика… настоящий дар.
Но мы боялись. Мир за пределами деревни казался огромным и опасным для Ильи. Как он там будет — без нас, без привычных жестов и знаков?
— Поедем, — настаивала я, собирая его вещи. — Это ярмарка художников в районе. Тебе нужно показать свои работы.
Илье уже исполнилось семнадцать. Высокий, худощавый, с длинными пальцами и внимательным взглядом, который, казалось, замечал всё. Он нехотя кивнул — спорить со мной было бесполезно.
На ярмарке его работы повесили в самом дальнем углу. Пять небольших картин — поля, птицы, руки, держащие солнце. Люди проходили мимо, бросали взгляды, но не останавливались.
А потом появилась она — седая женщина с прямой спиной и острым взглядом. Долго стояла перед картинами, не шевелясь. Потом резко повернулась ко мне:
— Это ваши работы?
— Моего сына, — я кивнула на Илью, который стоял рядом, сложив руки на груди.
— Он не слышит? — спросила она, заметив, как мы общаемся жестами.
— Да, с рождения.
Она кивнула:-Меня зовут Вера Сергеевна. Я из художественной галереи в Москве.
— Эта работа… — женщина задержала дыхание, разглядывая самую маленькую картину с закатом над полем. — В ней есть то, что многие художники годами пытаются найти. Я хочу её купить.
Илья застыл, вглядываясь в моё лицо, пока я переводила слова женщины своими неуклюжими жестами. Его пальцы дрогнули, а в глазах мелькнуло недоверие.-Вы серьёзно не рассматриваете продажу? — в голосе женщины звучала настойчивость профессионала, знающего цену искусству.
— Мы никогда… — я запнулась, чувствуя, как кровь приливает к щекам. — Понимаете, мы даже не думали о продаже. Это просто его душа на холсте.
Она достала кожаный бумажник и, не торгуясь, отсчитала сумму — ту, на которую Михаил вкалывал полгода в своей столярной мастерской.
Через неделю она вернулась снова. Забрала вторую работу — ту, с руками, держащими утреннее солнце.
А в середине осени почтальон принёс конверт с московским штемпелем. «В работах вашего сына — редкая искренность. Понимание глубины без слов. Именно это сейчас ищут настоящие ценители искусства».
Столица встретила нас серыми улицами и холодными взглядами. Галерея оказалась крошечным помещением в старом здании где-то на окраине. Но каждый день приходили люди с внимательными глазами.
Они рассматривали картины, обсуждали композицию, цветовые решения. Илья стоял поодаль, наблюдая за движением губ, за жестикуляцией.
Хотя слов он не слышал, выражения лиц говорили сами за себя: происходило что-то особенное.
Потом начались гранты, стажировки, публикации в журналах. Его прозвали «Художник тишины». Его работы — словно безмолвные крики души — находили отклик у каждого, кто их видел.
Прошло три года. Михаил не сдержал слёз, провожая сына в Петербург на персональную выставку. Я старалась держаться, но внутри всё ныло. Наш мальчик — уже взрослый. Без нас. Но он вернулся. Однажды солнечным днём он появился на пороге с охапкой полевых цветов. Обнял нас и, взяв за руки, повёл через всю деревню мимо любопытных взглядов к дальнему полю.
Там стоял дом. Новый, белоснежный, с балконом и огромными окнами. Деревня давно гадала, кто же этот богатый человек, строящий здесь, но хозяина никто не знал. — Что это? — прошептала я, не веря своим глазам.
Илья улыбнулся и достал ключи. Внутри оказались просторные комнаты, мастерская, книжные полки, новая мебель.
— Сынок, — Михаил ошарашенно осматривался, — это… твой дом?
Илья покачал головой и жестами показал: «Наш. Ваш и мой».
Затем он вывел нас во двор, где на стене дома красовалась огромная картина: корзина у калитки, женщина с сияющим лицом, держащая ребёнка, и надпись жестами над ними: «Спасибо, мама». Я застыла, не в силах пошевелиться. Слёзы текли по щекам, но я их не вытирала.
Мой всегда сдержанный Михаил внезапно шагнул вперёд и крепко обнял сына так, что тот едва мог дышать.
Илья ответил ему тем же, а затем протянул руку мне. И мы стояли так втроём посреди поля рядом с новым домом.
Сейчас картины Ильи украшают лучшие галереи мира. Он открыл школу для глухих детей в областном центре и финансирует программы поддержки.
Деревня гордится им — наш Илья, который слышит сердцем. А мы с Михаилом живём в том самом белом доме. Каждое утро я выхожу на крыльцо с чашкой чая и смотрю на картину на стене.
Иногда я задумываюсь — что было бы, если бы в то июльское утро мы не вышли тогда? Если бы я не увидела его? Если бы испугалась?
Илья теперь живёт в городе, в большой квартире, но каждые выходные приезжает домой. Обнимает меня, и все сомнения исчезают.
Он никогда не услышит мой голос. Но он знает каждое моё слово.
Он не услышит музыку, но создаёт свою — из красок и линий.
И глядя на его счастливую улыбку, я понимаю — иногда самые важные моменты жизни происходят в полной тишине......😌🙏🙏🥀🌿
Автор Джесси Джеймс

СВЕТЛАНА АНДРЕЕВНА, ВЫ МЕНЯ СЛЫШИТЕ? ВАШ СЫН В РЕАНИМАЦИИ.
АВАРИЯ..
СОСТОЯНИЕ КРИТИЧЕСКОЕ. ОН ЗВАЛ ВАС, ПОКА БЫЛ В СОЗНАНИИ. ПРИЕЗЖАЙТЕ...
Телефон выпал из рук Светланы Андреевны и с глухим стуком ударился о паркет.
В комнате тикали старинные часы. Тик-так. Тик-так. Каждый удар — как молотком по виску.
Её сын. Её Дениска.
Они не разговаривали восемь лет.
Восемь лет тишины, прерываемой только сухими смс-ками на Новый год: «С праздником». — «И тебя».
Всё началось из-за ерунды. Из-за невестки.
Настя, жена Дениса, не понравилась Светлане сразу. Слишком громкая, слишком простая, из деревни. «Не пара она тебе, сынок. Она на твою квартиру позарилась», — твердила Светлана.
Она, заслуженный учитель литературы, интеллигентка в третьем поколении, не могла вынести, что её сын выбрал «мещанку».
Денис терпел год. А потом, после очередного скандала, когда Светлана назвала Настю «деревенщиной», он собрал вещи.
— Мама, это мой выбор. Уважай его или забудь мой номер.
Светлана выбрала гордость.
«Приползёт, — думала она. — Разведётся и вернётся».
Не приполз.
Светлана Андреевна ехала в такси. За окном мелькали огни ночного города.
Она молилась. Впервые за много лет.
«Господи, только не забирай его. Я всё прощу. Я приму её. Только пусть он живёт».
Она вспоминала его маленьким. Как он разбил коленку и плакал, а она дула на ранку. Как он читал стихи на утреннике. Как он смотрел на неё, когда уходил тогда, восемь лет назад. В его глазах была не злость, а боль.
В больнице пахло хлоркой и бедой.
К ней вышел врач. Усталый, с красными глазами.
— Вы мать?
— Да. Что с ним?
— Черепно-мозговая. Мы сделали всё, что могли. Сейчас он в коме. Ближайшие сутки — решающие. Если сердце выдержит...
Светлана опустилась на пластиковый стул. Ноги не держали.
В коридоре, в углу, сидела женщина.
Маленькая, с заплаканным лицом, в наспех накинутой куртке.
Настя.
Увидев свекровь, она вздрогнула. Вжалась в стену, словно ожидала удара.
Светлана Андреевна посмотрела на неё.
Восемь лет она ненавидела эту женщину. Винила её в том, что та украла у неё сына.
А сейчас... Сейчас перед ней сидел единственный человек в мире, который любил Дениса так же сильно, как она.
— Как это случилось? — хрипло спросила Светлана.
— Он ехал с работы... Устал... Фура вылетела на встречку... — Настя закрыла лицо руками и зарыдала. — Светлана Андреевна, он же подарок вам вёз. У вас завтра юбилей. Он хотел помириться. Он говорил: «Всё, хватит, поеду к маме, встану на колени, но помиримся».
Светлану словно током ударило.
Завтра. Шестьдесят лет.
Он ехал к ней. Он ехал мириться. А она восемь лет держала оборону, строила баррикады из своей правоты.
И ради чего? Ради того, чтобы сейчас сидеть у дверей реанимации и ждать приговора?
Настя плакала, тихо, по-бабьи подвывая.
Светлана Андреевна встала. Подошла к невестке.
И сделала то, чего не делала никогда.
Она села рядом и обняла её.
— Тише, Настя. Тише, девочка. Он сильный. Он выкарабкается.
Настя замерла. Потом уткнулась мокрым лицом в плечо той самой «злой свекрови» и зарыдала ещё громче.
Они просидели так всю ночь.
Плечом к плечу.
Настя рассказывала.
— У вас внучка растёт, Светлана Андреевна. Маша. Ей семь лет. Она на вас похожа. Читать любит, стихи учит. Денис ей про вас рассказывает. Говорит: «Бабушка у нас королева, строгая, но добрая».
Светлана слушала, и слёзы текли по щекам, не переставая.
Внучка. Маша. Семь лет.
Она украла у себя семь лет жизни внучки. Она не видела первых шагов, не слышала первых слов.
Она сидела в своей квартире, окружённая книгами и гордостью, и гнила заживо в своём одиночестве.
— Прости меня, Настя, — прошептала она. — Я дура. Старая, напыщенная дура.
— Бог простит, — ответила Настя просто.
Утром вышел врач.
Светлана и Настя вскочили, держась за руки.
Врач снял очки, потёр переносицу.
— Пришёл в себя. Кризис миновал. Жить будет.
Светлана Андреевна сползла по стене. Сердце колотилось где-то в горле, мешая дышать.
— Можно к нему? — спросила Настя.
— На минуту. Только тихо.
Они вошли в палату.
Денис лежал весь в трубках и бинтах. Бледный, как полотно.
Он открыл глаза. Увидел жену. Увидел мать.
Его губы тронула слабая улыбка.
— Мама... — прошептал он еле слышно. — С днём рождения...
Светлана упала на колени перед кроватью. Она целовала его руку, исколотую капельницами.
— Сынок... Дениска... Прости меня. Я люблю тебя. Я вас всех люблю.
Денис восстанавливался полгода.
Светлана Андреевна продала свою большую квартиру в центре. Купила «двушку» рядом с сыном.
Остаток денег отдала на реабилитацию Дениса.
Она больше не «заслуженный учитель». Она — бабушка.
Каждый день она забирает Машу из школы. Они гуляют в парке, учат стихи Пушкина.
Настя зовёт её «мама Света».
Конечно, они разные люди. Иногда Светлану всё ещё раздражает Настин громкий смех или её манера одеваться.
Но теперь, когда это чувство поднимается внутри, Светлана вспоминает ту ночь.
Холодный коридор реанимации. Запах хлорки. И страх, липкий, животный страх потерять всё.
И она молчит. Она улыбается и накладывает невестке добавки.
Потому что правота не стоит ничего, если ты празднуешь её на могиле своих отношений.
А счастье — оно хрупкое. Как человеческая жизнь на ночной трассе.
Мораль:....☝️
Гордыня — это самый дорогой яд, который мы пьём сами, надеясь, что отравится кто-то другой.
Мы тратим годы на обиды, не разговариваем с самыми родными людьми, считая, что мы их «наказываем».
А на самом деле мы наказываем себя.
Не ждите реанимации, чтобы простить. Не ждите беды, чтобы сказать «люблю». Позвоните сейчас.
Даже если вам кажется, что вы правы на сто процентов. Потому что однажды может наступить момент, когда абонент будет недоступен. Навсегда....🙄🙏🥺

Успех поделен по годам,
А что вы, собственно, хотели?
В пять лет удачей было нам
Проснуться на сухой постели.
В семнадцать — мысли об одном,
Как женщины быстрей добиться.
И Счастье состояло в том,
Чтоб в первый раз не осрамиться.
А в двадцать пять везёт тому,
Кто смог, не мешкая, умело,
Найти хорошую жену,
Что, кстати, не простое дело.
Куда–то делись все друзья,
То в тридцать пять — дурные вести.
Для нас карьера и семья,
Теперь стоят на первом месте.
Всё на круги придёт своя,
Мы в сорок пять вновь у барьера.
Важней для нас уже семья,
И только лишь потом — карьера.
А в шестьдесят пять загрустим,
О женщинах...(скажи на милость).
И как в семнадцать, захотим,
Чтобы хоть что–то получилось.
Но вот уж восемьдесят пять,
Как быстро годы пролетели.
Одно лишь счастье нам опять –
Проснуться на сухой постели.
Эльдар Рязанов

Eugenia Istratii
·

·
Её нашли мёрзлой в грузовом вагоне с запиской, приколотой к поношенному пальто — и всё же она выросла в женщину, которая спасла город, когда-то почти позволивший ей умереть.
Зима 1892 года. Ларами, Вайоминг.
Железнодорожник услышал слабый плач из товарного вагона и нашёл девочку лет четырёх, с посиневшими от холода губами и дрожащими руками. К её пальто был приколот клочок бумаги:
«Её зовут Жозефина. Я больше не могу её кормить. Будьте добрее к ней, чем смог быть я.»
Большинство жителей хотели отправить ребёнка в приют на Востоке. Но Марта Чен , прачка, потерявшая дочь из-за скарлатины, посмотрела в испуганные глаза девочки и сказала:
«Она останется со мной»
Город загудел. Китайская женщина воспитывает белого ребёнка? «Неправильно.» «Противоестественно.» Но Марта не обращала внимания на шёпот. Она учила Жозефину читать при свете лампы, считать заработанные за стирку деньги, держать спину прямо, когда люди перешёптывались у неё за спиной.
Жозефина выросла между двумя культурами, двумя языками и одной твёрдой истиной: семья — это не кровь, а те, кто остаются рядом, когда мир становится холодным.
В семнадцать лет она работала в единственном медицинском кабинете города. Зимой 1905 года Ларами накрыла эпидемия дифтерии. На третий день заболел доктор. Жозефина, которая пять лет наблюдала за его работой, вела записи и готовила инструменты, взяла дело в свои руки.
Две недели она почти не спала — готовила лекарства, ухаживала за больными, организовывала карантин по методикам, прочитанным в его медицинских журналах.
Когда всё закончилось, двадцать три человека выжили — те , чью жизнь уже не надеялись спасти.
Жители, которые когда-то сомневались, имеет ли она право жить среди них, теперь были обязаны ей жизнью детей.
Когда доктор поправился и увидел её смелость, он предложил оплатить её обучение в медицинской школе. Марта Чен прожила долго, чтобы увидеть, как Жозефину принимают в школу медсестёр — первый шаг к тому, чтобы стать одной из первых женщин-врачей в Вайоминге.
Спустя годы кто-то спросил Жозефину, интересовалась ли она судьбой родной матери. Она улыбнулась: «Женщина, которая нашла меня замерзающей, подарила мне жизнь. Женщина, которая меня вырастила, дала жизни смысл. У большинства людей одна мать. А у меня было две. Мне повезло»
Жозефина Чен проработала врачом в Ларами сорок лет: принимала роды, лечила переломы, спасала жизни — доказывая, что спасение — это не всегда конец истории.
Иногда — её начало.

...И смысл не в том, чтоб найти хоть кого-то,
чтоб делить с ним одну постель,
готовить борщи, ждать его с работы,
да рожать от него детей.
Суть не в том, чтоб осесть в паре, дабы не выло под рёбрами одиночество.
не в избитом сюжете про общий быт,
а в том, чтобы с ним хохотать до пол второго ночи,
смысл в том, чтобы просто любить.
Суть не в том, чтоб найти сильное плечо,
но при этом важно, чтобы ты на него могла опереться.
(я знаю, что ты и так сильна, и все тебе нипочем).
суть в том, чтоб найти того, кто отзовётся в сердце.
Суть не в колечке на безымянном и свадебном танце,
не в сладких фразах в ресторане под бокал вина.
а в том, чтобы прорастать друг в друга, переплетаться.
а в тихом и твёрдом: «ты мне нужна».
И смысл, как ни странно, не в штампе в паспорте,
а в том, чтоб найти того, с кем можно разговаривать до утра,
чтобы ты могла сказать: «с ним я безумно счастлива».
и при этом действительно не соврать.
Смысл в том, чтоб узнать друг друга до самых молекул,
просто что-то должно цеплять твои атомы.
смысл в том, чтоб найти своего человека,
стать друг другу домом,
тылом,
любовниками,
друзьями,
всем вместе взятым.
Суть в том, чтобы каждое утро просыпаться с тем,
кто служит главным героем снов,
чтобы когда он спит, взглянуть на него в темноте,
выдохнуть, улыбнувшись:
«да, это оно,
оно».
Главное, чтобы рядом с ним мир вокруг становился ярче,
глубже,
светлее,
лучше,
чтобы он был родным, а не набором идеальных качеств.
Смысл в том,
чтоб найти родственную душу.
слышишь, и никак,
никак иначе.
Автор неизвестен
Фото из интернета

Ледяное сердце.


Дежурный врач, чьё тело ныло от бесконечной двенадцатичасовой смены, наполненной человеческим страданием и болью, с глухим стуном облокотился о холодный подоконник и устало, почти машинально, потянулся, чувствуя, как хрустят позвонки. Он сделал последний глоток остывшего до неприличия кофе и подошёл к широкому, слегка запотевшему окну. За его стеклом, в тёмном вечернем небе, illuminated тусклыми фонарями, крупными, пушистыми хлопьями медленно и величественно падал первый снег, укутывая грязный асфальт и голые ветки деревьев в чистый, девственный саван. Доктор с нервным, срывающимся движением закурил дешёвую сигарету, сделав первую глубокую затяжку, и обернулся к молчаливому медбрату, который перекладывал с места на место стерильные бинты:


— Ну и что нам, собственно, делать-то будем с этой? Она уже совершенно ледяная, буквально не подаёт никаких признаков жизни, какой толк-то возиться с трупом? Все признаки биологической смерти, как говорится, налицо. Морг уже ждёт, они там сегодня, кстати, не особо загружены работой.


Артём, молодой, но уже успевший повидать многое медбрат, молча, с каменным лицом подошёл к каталке, на которой лежало неподвижное, бледное тело молодой женщины, и с профессиональной автоматичностью проверил пульс на запястье. Он действительно не прощупывался, казалось, жизнь давно покинула это хрупкое тело, но вдруг его взгляд упал на лицо, и ему показалось, что длинные, мокрые ресницы женщины едва заметно, почти призрачно подрагивали. Он, затаив дыхание, отбросил со её лба и щёк прядь спутанных, мокрых от снега и воды тёмных волос и на мгновение застыл — измождённое, осунувшееся лицо почему-то показалось ему до боли знакомым, будто из другого измерения, из далёкого, беззаботного прошлого.


«Анна?» — пронеслось у него в голове, как электрический разряд, но он тут же, с усилием отмахнулся от этой абсурдной, невозможной мысли. У той, настоящей Анны, всегда было ухоженное, округлое, милое личико с очаровательными, глубокими ямочками на щеках, которые забавно углублялись каждый раз, когда она заливисто смеялась или просто улыбалась своей солнечной улыбкой. А перед ним сейчас лежала измождённая, худая до синевы, грязная бродяжка совершенно неопределённого возраста, одетая в лохмотья.


Пока Артём стоял в оцепенении у каталки, пытаясь совладать с нахлынувшими воспоминаниями, дежурный врач, Дмитрий Валентинович, уже успел вызвать по внутреннему телефону санитаров из патологоанатомического отделения. Те, люди в тёмно-синих халатах, с бесстрастными, привыкшими ко всему лицами, быстро и без лишних слов перегрузили безжизненное, неподвижное тело на свою специальную, металлическую каталку, накрыли его стандартной казённой простынёгустого серого цвета и без эмоций покатили её по длинному, ярко освещённому коридору в сторону лифта. Доктор, удовлетворённо докурив свою сигарету, уже хотел было выйти из приёмного покоя и наконец-то прилечь отдохнуть, как вдруг его взгляд упал на стол, и он заметил, что забыл отдать санитарам стандартный картонный файл с паспортом и всеми сопроводительными документами несчастной утопленницы. Санитары уже загрузились в медленно движущийся лифт и начали спускаться на подвальный этаж, где располагалось морг.


— Артём, — окликнул он молодого человека, — послушай, у этой бедолаги документы остались тут, на столе. Сбегай, будь друг, отнеси их прямо в морг, передашь в регистратуру, а потом уже свободен, можешь идти и покемарить немного, если силы остались, — сказал он, широко и беззвучно зевая, демонстрируя всю глубину своей усталости.


Артём молча взял предложенные листы, и, чтобы не тратить время на ожидание медлительного лифта, решительно направился к лестнице, ведущей вниз. На бетонной площадке между этажами ярко, почти слепяще горела одна-единственная лампочка без абажура, и её резкий свет упал на верхнюю строку сопроводительного листа, где чётким, казённым почерком были внесены данные погибшей пациентки: Саар Анна Геннадьевна, 17 марта 1994 года рождения. Внутри прозрачного файла лежал влажный, разбухший от воды паспорт, где уцелела и была читаема только заламинированная страница с основными данными и старой фотографией. Все остальные штампы о прописке и прочих жизненных событиях были безвозвратно размыты водой, превратившись в синие и фиолетовые разводы.


У Артёма вдруг задрожали руки, а в груди что-то холодное и тяжелое сжалось в комок. Артём и Анна родились в одном и том же году и даже в одном и том же месяце. Она была старше него всего на несколько дней. Они с самого детства жили в соседних квартирах в одном панельном доме и ходили в одну группу детского сада. Мальчик и девочка с самого раннего, неосознанного детства были абсолютно уверены, что приходятся друг другу самыми настоящими родственниками, почти братом и сестрой.


Анна очень удивилась и даже расстроилась, когда в их квартире внезапно появился маленький, крикливый малыш Тёма, и ей торжественно объявили, что это её родной брат.


— Какой ещё брат? — искренне недоумевала она, хмуря свой маленький лобик. — А Артём тогда кто мне? Мы же всегда вместе?


Родители почему-то дружно рассмеялись её детской непосредственности и терпеливо объяснили, что Артём — просто соседский мальчик, друг. Но как теперь было объяснить всем своим подружкам в садике, что Артём ей вовсе не брат, как она им с гордостью рассказывала, а какой-то там просто сосед? Это же было так сложно и несправедливо!


Примерно такая же, зеркальная история произошла и в семье Артёма, когда у него родилась маленькая сестрёнка Лиза. Его отец, строгий, но справедливый мужчина, сказал, что Артём, как самый старший, теперь должен будет её оберегать, защищать и во всем помогать. А маленький мальчик, подумав, спросил своим серьёзным тоном:


— А Анна как же? Кто будет Анну защищать, если мне теперь нужно Лизу?

— Анна? — не сразу понял отец.

— Ну да, — упрямо кивнул Артём. — Кто Анну будет защищать, если мне теперь Лизу нужно?

Папа мягко улыбнулся его детской логике и обнял сына за плечи:

— Думаю, ты у нас большой и сильный, ты сможешь защитить и Анну, и Лизу. Ты же у нас настоящий молодец, герой.

Мальчишка довольно кивнул, восприняв это как прямое указание к действию, но папа добавил уже более серьёзным тоном:

— Но ты всё-таки не забывай, сынок, Анна тебе просто соседка, хороший друг, а Лиза — твоя родная кровь, сестра.

Артём тогда тоже сильно озадачился этим странным словом «соседка». Он-то думал, что это слово применимо только к пожилым бабушкам, которые живут на первом этаже и подкармливают его конфетами. А при чём здесь Анна, с которой они с пелёнок всегда были неразлучны, делили все игрушки и секреты?

Когда пришло время идти в первый класс, их по распределению записали в параллельные классы, и оба ребёнка устроили своим родителям настоящую истерику и грандиозный скандал.

— Не буду я ходить в эту вашу школу! — кричала Анна, топая ножкой. — Меня там посадили за одну парту с каким-то толстым, противным мальчишкой, он на уроках постоянно достаёт из портфеля бутерброды и громко чавкает! Я хочу сидеть с Артёмом! Только с ним!

Артём же не только выражал яростные претензии, но и предлагал своё, как ему казалось, вполне конструктивное решение проблемы.

— Я больше в эту вашу дурацкую школу ни ногой! — заявил он твёрдо родителям. — В моём классе полно одних девчонок, они всё время шепчутся и рисуют сердечки! Пусть хоть одну на Анну поменяют, она не такая, она с мальчишками в футбол гоняет!

Родители, в конце концов, не выдержали их дуэта и обратились с коллективной просьбой к администрации школы. Детей, к их всеобщей радости, оформили в один класс и даже посадили за одну парту, но с строгим условием, что они не будут вертеться и разговаривать друг с другом на уроках. Артём и Анна радостно пообещали, и так они проучились всю начальную школу за одной партой, боясь сделать лишнее движение, чтобы их опять не рассадили по разным углам.

Они и правда свято блюли уговор и не смели перешептываться на уроках, зато на переменах наверстывали упущенное и не могли наговориться, буквально захлёбываясь словами. Тем одноклассникам, кто дразнил их и называл «женихом и невестой», Артём с горящими глазами доказывал, что Анна его сестра, только не родная, а так… двоюродная. Но мальчишки были неумолимы и продолжали свои дразнилки, и он в итоге смирился с этим статусом.

«Ну и ладно, жених так жених,» — думал он уже тогда. «Вот вырасту большим и сильным и правда женюсь на Анне, тогда все они увидят!» Что именно должны были увидеть эти злые мальчишки, Артём ещё и сам толком не знал и не понимал. Но сама мысль о каком-то счастливом будущем рядом с Аней его почему-то успокаивала и грела.

В подростковом возрасте у Анны неожиданно, как грибы после дождя, появились многочисленные поклонники из параллельного и даже старших классов. Они подстерегали её с Артёмом возле школы и, когда те неразлучно шли домой, пытались выкрасть юную, расцветающую красавицу у её вездесущего и бдительного охранника. Артёмка яростно отбивался своим тяжёлым рюкзаком, наполненным учебниками, и всем, что попадалось под руку — портфелями одноклассников, сменкой, своими собственными кулаками. Анна поначалу ему тоже активно помогала, пуская в ход острые ноготки и громкий визг, но как-то раз после урока физкультуры она вдруг заявила ему с странной улыбкой:

— Знаешь, Артём, не надо меня больше провожать до дома. Я сама.

— Почему? — искренне удивился он. — Тебе же, по-моему, лучше будет. Не надоело ещё каждый день драться, как на ринге?

Она только загадочно пожала плечами, отвернувшись, и Артём, покраснев от обиды, проворчал:

— Ну, как знаешь. Твоё право.

Он вышел из школы и, пройдя мимо шумной группы старшеклассников, спрятался за угол бетонного забора. Рядом со школой как раз возводили новый детский сад, и было много укромных мест. Через минуту он с замиранием сердца увидел, как Анна выбежала со школьного двора к стайке своих подруг, весело помахала кому-то из толпы чужих, взрослых мальчишек и дальше пошла, смеясь, в сопровождении долговязого, атлетичного баскетболиста Руслана, который считался настоящей спортивной гордостью и звездой всей школы. Ошеломлённый Артём, чтобы не закричать от боли и предательства, зажал зубами собственный кулак до боли и стоял так, не двигаясь, до тех пор, пока смеющаяся, счастливая парочка не скрылась из виду за поворотом.

С тех самых пор Артём и Анна стали почти что заклятыми врагами. По крайней мере, Артём с ней почти не разговаривал, гордо проходя мимо, хотя она и пыталась его как-то растормошить, заговорить, вернуть всё как было.

После окончания школы Анна, к всеобщему удивлению, очень рано вышла замуж за того самого баскетболиста и уехала с ним в другой, далёкий регион, где её мужу, как гудел весь район, предложили место игрока в перспективной, подающей надежды команде. Её мама, добрая подруга Артёмовой матери, то и дело, при встречах в подъезде, с гордостью рассказывала о постоянных, головокружительных разъездах молодой, красивой семьи по всей стране, о международных соревнованиях за границей, куда Анна неизменно сопровождала своего знаменитого мужа, о её роскошной, беззаботной и счастливой жизни. Артём слушал эти рассказы вполуха, с каменным лицом, внутренне считая Анну предательницей их детской дружбы и называл её в сердцах нехорошими словами. Хотя где-то в самой глубине души всё же теплилась наивная, детская надежда, что она одумается, уйдёт от своего спортсмена и когда-нибудь станет его женой.

Сам он, недолго думая, поступил в медицинский институт на отделение спортивной медицины. Он всегда восхищался работой врачей во время серьёзных соревнований по боксу и тайно мечтал, что тоже будет залечивать кровавые раны или профессионально откачивать нокаутированных спортсменов прямо на ринге, быть тем, кто даёт им второй шанс.

Но на самом последнем курсе, когда до намеченной, желанной цели оставались считанные месяцы, в его семье случилось страшное, неожиданное горе: внезапно, от обширного инфаркта, не стало отца, опоры всей семьи. Мама от переживаний и горя буквально слегла, и на молодые, но крепкие Артёмовы плечи свалились тяжёлые заботы не только о ней, но и о младшей сестре Лизе, которая ещё не закончила школу. Артём быстро, по-взрослому понял, что чтобы хоть как-то прокормить и обеспечить семью, ему придётся взять срочный академический отпуск и устроиться на любую, но серьёзную и денежную работу.

Он получил в институте все необходимые документы, подтверждающие его достаточную квалификацию, и устроился на работу медбратом в больницу скорой помощи. Новичка сразу же направили в самое пекло — в отделение реанимации, где ему ежедневно приходилось и откачивать умирающих, и обрабатывать страшные раны, и бороться за каждую жизнь. «Ну, не ринг, конечно, но тоже дело благородное и нужное,» — думал Артём, выводя очередного пострадавшего в жутком ДТП из глубокого болевого шока. Он даже не мечтал о таком повороте судьбы и стал подумывать, стоит ли ему возвращаться к прежней цели или остаться здесь, в реанимации, и помогать самым обычным людям в их самые страшные минуты.

И теперь эту самую Анну, его Анну, такую исхудавшую, грязную и беспомощную, увозили в морг, как какую-то безымянную бродяжку!

Артём, не помня себя, бросился бежать по лестнице, догнал санитаров уже у самых металлических дверей морга и резко остановил каталку:

— Ребята, стоп! Стойте! Произошла ошибка, понимаете? Ошибочка вышла. Срочно её обратно, в реанимацию, живо! — его голос дрожал от нахлынувших эмоций.

— Ты что, с ума сошёл? — удивился старший санитар. — Дежурный врач чётко написал и подписал: смерть от переохлаждения. Всё по протоколу.

— Да погодите вы, не спешите! — уже прикрикнул на них Артём, видя, что они уже собрались втолкнуть зловещую каталку в холодный, тёмный холодильник.

Он сам схватился за ручку, развернул её и потащил обратно к лифту, не слушая возмущённых возгласов.

— Артём Николаевич, ладно, но тогда это только под вашу личную ответственность! — крикнул ему вдогонку старший санитар, разводя руками.

— Ну, разумеется, я так и понял! — крикнул им в ответ Артём, уже заходя в кабину лифта.

В реанимационном отделении в тот вечер лежали всего две пациентки: пожилая бабушка с обширным инфарктом и молодая женщина с черепно-мозговой травмой после падения с высоты. Артём аккуратно подхватил Анну на руки — она была ужасно лёгкой, как подросток, — и переложил на свободную, застеленную чистой простынёй койку. «Плохо дело, очень плохо,» — пронеслось у него в голове, он тщательно укутал промёрзшее тело пациентки сухим стерильным полотенцем и быстрыми, точными движениями обрезал её длинные, мокрые, спутанные волосы как можно короче, чтобы они не мешали. Затем он аккуратно обмотал её голову другим полотенцем и немедленно поставил капельницу с обычным общеукрепляющим раствором и электролитами.

Состояние было крайне тяжёлым, но, как ни странно, стабильным: температура тела упала до критически низкой отметки, по приборам пульс едва достигал сорока ударов в минуту, артериальное давление было опасно низким.

Он не отходил от койки, смотря на Анну и всё ещё не мог поверить, что это она, его весёлая, жизнерадостная Аня. Тонкая, синюшная кожа плотно обтягивала кости, ничего в её облике не указывало на ту самую роскошную, счастливую жизнь, о которой с таким воодушевлением и гордостью рассказывала её мать. Вдруг Артём услышал за своей спиной резкий, недовольный голос дежурного врача:

— Артём, а что здесь, собственно, происходит? Я не понимаю.

— Дмитрий Валентинович, пациентка всё ещё жива, смотрите, признаки есть! Ну, сами посмотрите на монитор, — указал он дрожащей рукой на мерцающие цифры.

— Погоди, я не понял, её же уже увезли санитары из морга. Каким волшебным образом она снова оказалась здесь, в реанимации? — у врача округлились глаза от изумления.

Артёму пришлось во всём признаться, опустив голову:

— Это я их догнал на лестнице и развернул каталку обратно. Я не мог позволить… Я видел, что она жива!

— Ты что, совсем спятил? Хочешь меня под статью подвести? — распалился доктор Дмитрий Валентинович. — Типа, неоказание помощи или халатное неисполнение прямых служебных обязанностей? Ты этого добиваешься? Ты понимаешь, что ты натворил?

— Да не было у меня никакого злого умысла, честно, просто… эта женщина… это моя двоюродная сестра, — соврал Артём, опуская глаза ещё ниже.

Врач оторопел, он никак не мог представить, что эта подобранная на улице бомжиха могла оказаться нормальным человеком, да ещё и близкой родственницей его ответственного сотрудника.

— Это что ж ты за ней так не уследил, а? — спросил он уже более мягко. — Как она, бедолага, до такого состояния дошла? Совсем замёрзла, обессилела.

— Не знаю, — честно признался Артём. — Вот жду не дождусь, когда она в себя придёт и всё расскажет. Не могу же я её вот так просто отдать…

— Так, вот что, — деловито потёр ладони доктор, принимая решение. — Раз уж она тебе так дорога, я сейчас попробую хороший, сильный препарат подогнать, а не эту вашу стандартную припарку. Держись, сестрёнка.

Он куда-то ушёл и через несколько минут вернулся с новым, небольшим флаконом. Артём быстро сменил его в капельнице и горячо, с дрожью в голосе поблагодарил начальника:

— Спасибо вам, Дмитрий Валентинович, огромное спасибо! Я ваш должник навеки.

— Да не за что, — отмахнулся доктор. — Как-никак, я же всё-таки доктор, а не мясник, — и он снова ушёл в свою комнату отдыха, пока было затишье.

Артём дождался, пока весь раствор полностью не вышел из системы, аккуратно вынул иглу из вены и опустился на жёсткий стул рядом с кроватью, прикрыв глаза. В голове крутились тысячи мыслей, обрывки воспоминаний, мешая даже на короткое время отключиться и хоть немного отдохнуть.

Вдруг он с поразительной ясностью вспомнил слова своего отца, сказанные ему в том самом, далёком и беззаботном детстве: «Думаю, ты сможешь защитить и Анну, и Лизу. Ты же у нас молодец.» Он прошептал в тишину палаты: «Ну вот, пап, пришлось, как ты и говорил…» и незаметно для себя задремал от изнеможения.

Под самое утро его разбудил тихий, слабый стон. Анна тяжело, прерывисто дышала и повторяла одно и то же слово, еле слышно: «Зачем… зачем?» Артём подскочил и подошёл к ней ближе.

— Аня, Анна, — тихо, ласково позвал он, боясь спугнуть. — Ты меня слышишь?

Она с огромным усилием приоткрыла глаза и, видимо, не узнав его в полумраке, чуть слышно, шёпотом просипела:

— Зачем вы меня спасли? Я не хочу… не хочу больше жить. Оставьте меня.

— Это я, Артём. Ты узнаёшь? Успокойся, пожалуйста, с тобой теперь всё будет хорошо, я рядом, — он сжал её холодную руку в своей.

Она всмотрелась в его черты, будто продираясь сквозь туман, и вдруг заплакала тихими, безутешными слезами:

— Артём… это правда ты? Я не хочу… не хочу так…

Он сделал ей успокоительный укол, чтобы она поспала и набралась сил, и снова сел рядом, не отпуская её руку. «Что значат её слова? Она что, намеренно пыталась покончить с собой?» — угрюмо думал он, чувствуя, как сердце разрывается от боли. «А что её, весёлую, сильную, могло до такого довести?» Сдав смену, Артём попросил дежурную медсестру Марину уделить его «сестре» особое внимание, не спускать с неё глаз. Сменщица, добрая женщина, пообещала лично приглядеть и, если что-то случится, сразу же позвонить ему.

Приехав домой, Артём, не заходя к себе, первым делом позвонил в дверь напротив, в квартиру Анны.

— Вероника Петровна, вы с Аней давно общались? — спросил он у её матери, стараясь говорить как можно спокойнее.

— Не так уж и давно, позавчера вроде бы. Она звонила, сказала, что они снова собираются, едут за границу, на какие-то сборы, и звонить она какое-то время не сможет. А что такое случилось? — женщина насторожилась.

— Да как вам сказать… — Артём замялся. — К нам в больницу ночью поступила одна пациентка, ну, уж очень на вашу Аню похожая. Но раз она за границей, значит, это не она, просто поразительное сходство, — отозвался он и хотел было уже развернуться и уйти, чтобы не волновать женщину зря, но тут Вероника Петровна схватила его за рукав и не отпускала.

— Погоди, Артём, погоди, сынок… что-то у меня на душе сразу неспокойно стало, понимаешь? Голос у неё по телефону в тот раз был какой-то странный, уставший, безжизненный. Я спросила, что с ней, а она мне говорит: «Не переживай, мол, мам, просто насморк небольшой, всё пройдёт.» А у меня потом весь день осадок тяжёлый на душе был, будто она мне неправду какую-то сказала. Не обманешь ведь сердце материнское, чует беду.

Артём как мог успокоил её, сказал, что всё хорошо, и наконец пошёл к себе, но покой к нему так и не вернулся. Вечером, как он и feared, раздался звонок от дежурной медсестры Марины:

— Артём, тут твоя сестрёнка, прости Господи, пыталась из окна второго этажа выйти, еле удержали, скандал был жуткий. Боюсь, как бы её теперь в психушку не перевели, врачи уже поговаривают. Приезжай, она тебя, кажется, слушается.

Виктор немедленно, не думая, рванул в больницу. Анна лежала под капельницей, уже с седативными, но, увидев его, демонстративно отвернулась к окну, из чего он сразу сделал вывод, что она в полном сознании и узнала его.

— Ну что, поговорим начистоту? — тихо спросил он, садясь на стул рядом.

Она молчала, глочая слезы.

— Твоя мама рассказывала, что на днях ты с мужем собиралась за границу, на сборы.

— Мама… ну да, конечно, — горько усмехнулась она, не оборачиваясь. — Она же свято уверена, что у её доченьки всё в полном, идеальном порядке. По-другому у её perfect daughter быть просто не может, правда? — она вдруг развернулась к нему, и в её глазах стояла такая бездонная боль, что он внутренне содрогнулся. — А я… я всё это время, все эти годы, врала им, как последняя сука. Никуда я со своим Русланом никуда не ездила, потому что он меня никогда с собой не брал. Говорил, нечего ему, звезде, таскать с собой обузу, нечего мне в пустой квартире в чужом городе скучать. И знаешь что? Я скучала в своём же родном городе, одна. Профессии нормальной нет, образования толком тоже. Одна дорога — на рынке торговать овощами. Я так и устроилась. А супруг, как узнал, так просто рассвирепел, избил меня до синих синяков. Говорит, ещё не хватало, чтобы его жена, будущая звезда, торгашкой на рынке работала, позорит его. А я ему говорю: «Да лучше я честной торгашкой буду, чем целыми днями, как птица в золотой клетке, одна сидеть, с потолком разговаривать.» Потом он совсем озверел, похоже, любовницу какую-то завёл из своих фанаток. А меня только во всём и винил: и что у него в команде не ладится, и что соревнования вечно проигрывают — всё из-за меня, несчастливой. В общем, я не выдержала и ушла от него, а родителям продолжала по телефону бодрым голосом рассказывать, что у меня всё супер, классно и роскошно.

Жила в дешёвом хостеле с гастарбайтерами, питалась чем попало, испортила полностью желудок. В итоге начала постоянно болеть и худеть, и меня перестали ставить на хорошие, продуктовые ряды — мол, вид у тебя, девочка, не презентабельный, клиентов отпугиваешь. Перешла на торговлю дешёвыми сувенирами, но выручка там была совсем смешная, на жизнь не хватало. Когда удавалось заработать чуть больше, все деньги тут же уходили на лекарства. Чем дальше, тем страшнее и безысходнее становилось. В какой-то момент я просто сломалась и поняла, что больше не могу ходить на эту унизительную работу и решила: будь что будет, поеду домой, к маме, покаюсь во всём. Не выгонят же родные из собственного дома. Как я добралась сюда — это отдельная, унизительная история, даже вспоминать страшно и не хочется.

И вот иду я по родному, такому знакомому городу, еле ноги волочу, думаю: «Ну, наконец-то я дома, сейчас всё наладится.» И в этот самый момент у меня в кармане звонит телефон: мама. «Доченька, как ты?» — таким ласковым голосом. Ну, я и не смогла признаться, как я и где нахожусь. Начала опять, по старой привычке, рассказывать, что мы уже в аэропорту, скоро улетаем в солнечную Италию. И вдруг поднимаю глаза и вижу — стоит на тротуаре наш бывший школьный учитель истории, Иван Васильевич, и он слышит все мои бредни и смотрит на меня с таким недоумением и даже брезгливостью… Я быстренько, запинаясь, попрощалась с мамой и как побежала прочь, куда глаза глядят. Бегу, а самой так стыдно, так противно за себя, что жить не хочется. Кому я такая, лживая, нищая, больная, нужна? Маме? Брату Диме? Да они замертво упадут, как увидят, какая «золотая» родственница к ним заявилась. Добежала до речного моста и просто бросилась вниз, в воду. И знаешь, что самое ужасное и ироничное? Вода оказалась обжигающе холодной, меня всю сразу сковало, свело судорогой. А я, понимаешь, не тону. Я ведь всегда была хорошей пловчихой. Надеялась, что вода в одежду быстро наберётся, на дно потащит, а оно не получается. Зубами стучу, вся синяя, не знаю, сколько я там барахталась в этой ледяной воде, пока совсем не отключилась…

Артём смахнул с лба холодный пот и сжал её руку ещё крепче.

— Эх, Анка, что же ты с собой сделала… и ради кого? Ради этого позёрного баскетболиста-неудачника?

— Ой, не напоминай ты мне о нём, пожалуйста, — взмолилась она, закрывая глаза. — Если бы ты только слышал, какими сладкими, бархатными речами он меня тогда завлекал, какие замки на песке строил…

— Я вчера с твоей мамой разговаривал, — твёрдо сказал Артём. — Она чувствует, что ты что-то не договариваешь, сильно переживает за тебя. Давай я ей сейчас позвоню. Ну пусть она приедет, увидит тебя. Всё равно уже не скроешь.

Анна сначала испуганно замотала головой, а потом снова заплакала, но уже не от отчаяния, а от облегчения.

— А может, и правда… Пусть уж лучше она меня здесь, под капельницей, увидит, но живую, чем опознает в морге в моём знаменитом, «именитом» пуховике, который он мне когда-то подарил…

Через час Вероника Петровна была уже возле дочери. Она обняла её, рыдая так, как плачут над усопшими, гладила по испуганно вздрагивающим плечам и приговаривала сквозь слёзы:

— Родная моя, детка, прости меня, что недоглядела, не защитила тебя…

Анна, в свою очередь, сама рыдающую мать гладила по поседевшим от горя волосам и приговаривала устало:

— Не надо, мамочка, ну не надо, я же жива, всё хорошо…

Прошло две недели усиленного, почти насильственного питания, неспешных прогулок по больничному саду на свежем воздухе и интенсивной витаминной терапии. Анна заметно похорошела, округлилась, на её щеках вновь, как в детстве, появились те самые забавные, милые ямочки, с лица окончательно исчезли синяки и следы истощения, а губы приобрели здоровый, естественный розовый цвет.

Проходя как-то раз мимо её палаты, Дмитрий Валентинович даже непроизвольно присвистнул от удивления:

— Ничего себе, какие же у нас тут красотки-то лежат! Прямо как с обложки!

Но его тут же осадил подошедший Артём, перекрыв собой дверь:

— Простите, Дмитрий Валентинович, я тогда сказал вам неправду. Анна мне не сестра, а моя будущая жена. Так что, пожалуйста, проходите мимо, не смущайте мою невесту, — заявил он твёрдо, глядя начальнику прямо в глаза.

— Эх, — вздохнул доктор, но с улыбкой, — какая нынче молодёжь пошла, всё что-то мутят, друг другу мозги пудрят. Ну ладно, ладно, здоровья вам, — и он пошёл дальше по своим делам.

В день выписки Анна, идя по длинному больничному коридору с огромным букетом роз, который ей подарил Артём, светло и благодарно улыбалась всем встречающимся врачам, медсёстрам, санитаркам, от души благодарила каждого и прощалась.

Работники морга, курившие у чёрного выхода, завидев её, оживлённую и цветущую, почтительно сняли шапки и поздоровались. А потом переглянулись с немым удивлением, но она этого уже не видела и не слышала. Она шла домой, держась за руку Артёма, и впервые за несколько долгих, мучительных лет от всей души, всем сердцем хотела жить. И не просто существовать, а по-настоящему жить, любить и быть безмерно любимой, потому что именно сегодня утром Артём, её мальчик из детства, предложил ей стать его женой, и она, плача от счастья, сказала ему долгожданное «да».


Дежурный врач, чьё тело ныло от бесконечной двенадцатичасовой смены, наполненной человеческим страданием и болью, с глухим стуном облокотился о холодный подоконник и устало, почти машинально, потянулся, чувствуя, как хрустят позвонки. Он сделал последний глоток остывшего до неприличия кофе и подошёл к широкому, слегка запотевшему окну. За его стеклом, в тёмном вечернем небе, illuminated тусклыми фонарями, крупными, пушистыми хлопьями медленно и величественно падал первый снег, укутывая грязный асфальт и голые ветки деревьев в чистый, девственный саван. Доктор с нервным, срывающимся движением закурил дешёвую сигарету, сделав первую глубокую затяжку, и обернулся к молчаливому медбрату, который перекладывал с места на место стерильные бинты:


— Ну и что нам, собственно, делать-то будем с этой? Она уже совершенно ледяная, буквально не подаёт никаких признаков жизни, какой толк-то возиться с трупом? Все признаки биологической смерти, как говорится, налицо. Морг уже ждёт, они там сегодня, кстати, не особо загружены работой.


Артём, молодой, но уже успевший повидать многое медбрат, молча, с каменным лицом подошёл к каталке, на которой лежало неподвижное, бледное тело молодой женщины, и с профессиональной автоматичностью проверил пульс на запястье. Он действительно не прощупывался, казалось, жизнь давно покинула это хрупкое тело, но вдруг его взгляд упал на лицо, и ему показалось, что длинные, мокрые ресницы женщины едва заметно, почти призрачно подрагивали. Он, затаив дыхание, отбросил со её лба и щёк прядь спутанных, мокрых от снега и воды тёмных волос и на мгновение застыл — измождённое, осунувшееся лицо почему-то показалось ему до боли знакомым, будто из другого измерения, из далёкого, беззаботного прошлого.


«Анна?» — пронеслось у него в голове, как электрический разряд, но он тут же, с усилием отмахнулся от этой абсурдной, невозможной мысли. У той, настоящей Анны, всегда было ухоженное, округлое, милое личико с очаровательными, глубокими ямочками на щеках, которые забавно углублялись каждый раз, когда она заливисто смеялась или просто улыбалась своей солнечной улыбкой. А перед ним сейчас лежала измождённая, худая до синевы, грязная бродяжка совершенно неопределённого возраста, одетая в лохмотья.


Пока Артём стоял в оцепенении у каталки, пытаясь совладать с нахлынувшими воспоминаниями, дежурный врач, Дмитрий Валентинович, уже успел вызвать по внутреннему телефону санитаров из патологоанатомического отделения. Те, люди в тёмно-синих халатах, с бесстрастными, привыкшими ко всему лицами, быстро и без лишних слов перегрузили безжизненное, неподвижное тело на свою специальную, металлическую каталку, накрыли его стандартной казённой простынёгустого серого цвета и без эмоций покатили её по длинному, ярко освещённому коридору в сторону лифта. Доктор, удовлетворённо докурив свою сигарету, уже хотел было выйти из приёмного покоя и наконец-то прилечь отдохнуть, как вдруг его взгляд упал на стол, и он заметил, что забыл отдать санитарам стандартный картонный файл с паспортом и всеми сопроводительными документами несчастной утопленницы. Санитары уже загрузились в медленно движущийся лифт и начали спускаться на подвальный этаж, где располагалось морг.


— Артём, — окликнул он молодого человека, — послушай, у этой бедолаги документы остались тут, на столе. Сбегай, будь друг, отнеси их прямо в морг, передашь в регистратуру, а потом уже свободен, можешь идти и покемарить немного, если силы остались, — сказал он, широко и беззвучно зевая, демонстрируя всю глубину своей усталости.


Артём молча взял предложенные листы, и, чтобы не тратить время на ожидание медлительного лифта, решительно направился к лестнице, ведущей вниз. На бетонной площадке между этажами ярко, почти слепяще горела одна-единственная лампочка без абажура, и её резкий свет упал на верхнюю строку сопроводительного листа, где чётким, казённым почерком были внесены данные погибшей пациентки: Саар Анна Геннадьевна, 17 марта 1994 года рождения. Внутри прозрачного файла лежал влажный, разбухший от воды паспорт, где уцелела и была читаема только заламинированная страница с основными данными и старой фотографией. Все остальные штампы о прописке и прочих жизненных событиях были безвозвратно размыты водой, превратившись в синие и фиолетовые разводы.


У Артёма вдруг задрожали руки, а в груди что-то холодное и тяжелое сжалось в комок. Артём и Анна родились в одном и том же году и даже в одном и том же месяце. Она была старше него всего на несколько дней. Они с самого детства жили в соседних квартирах в одном панельном доме и ходили в одну группу детского сада. Мальчик и девочка с самого раннего, неосознанного детства были абсолютно уверены, что приходятся друг другу самыми настоящими родственниками, почти братом и сестрой.


Анна очень удивилась и даже расстроилась, когда в их квартире внезапно появился маленький, крикливый малыш Тёма, и ей торжественно объявили, что это её родной брат.


— Какой ещё брат? — искренне недоумевала она, хмуря свой маленький лобик. — А Артём тогда кто мне? Мы же всегда вместе?


Родители почему-то дружно рассмеялись её детской непосредственности и терпеливо объяснили, что Артём — просто соседский мальчик, друг. Но как теперь было объяснить всем своим подружкам в садике, что Артём ей вовсе не брат, как она им с гордостью рассказывала, а какой-то там просто сосед? Это же было так сложно и несправедливо!


Примерно такая же, зеркальная история произошла и в семье Артёма, когда у него родилась маленькая сестрёнка Лиза. Его отец, строгий, но справедливый мужчина, сказал, что Артём, как самый старший, теперь должен будет её оберегать, защищать и во всем помогать. А маленький мальчик, подумав, спросил своим серьёзным тоном:


— А Анна как же? Кто будет Анну защищать, если мне теперь нужно Лизу?

— Анна? — не сразу понял отец.

— Ну да, — упрямо кивнул Артём. — Кто Анну будет защищать, если мне теперь Лизу нужно?

Папа мягко улыбнулся его детской логике и обнял сына за плечи:

— Думаю, ты у нас большой и сильный, ты сможешь защитить и Анну, и Лизу. Ты же у нас настоящий молодец, герой.

Мальчишка довольно кивнул, восприняв это как прямое указание к действию, но папа добавил уже более серьёзным тоном:

— Но ты всё-таки не забывай, сынок, Анна тебе просто соседка, хороший друг, а Лиза — твоя родная кровь, сестра.

Артём тогда тоже сильно озадачился этим странным словом «соседка». Он-то думал, что это слово применимо только к пожилым бабушкам, которые живут на первом этаже и подкармливают его конфетами. А при чём здесь Анна, с которой они с пелёнок всегда были неразлучны, делили все игрушки и секреты?

Когда пришло время идти в первый класс, их по распределению записали в параллельные классы, и оба ребёнка устроили своим родителям настоящую истерику и грандиозный скандал.

— Не буду я ходить в эту вашу школу! — кричала Анна, топая ножкой. — Меня там посадили за одну парту с каким-то толстым, противным мальчишкой, он на уроках постоянно достаёт из портфеля бутерброды и громко чавкает! Я хочу сидеть с Артёмом! Только с ним!

Артём же не только выражал яростные претензии, но и предлагал своё, как ему казалось, вполне конструктивное решение проблемы.

— Я больше в эту вашу дурацкую школу ни ногой! — заявил он твёрдо родителям. — В моём классе полно одних девчонок, они всё время шепчутся и рисуют сердечки! Пусть хоть одну на Анну поменяют, она не такая, она с мальчишками в футбол гоняет!

Родители, в конце концов, не выдержали их дуэта и обратились с коллективной просьбой к администрации школы. Детей, к их всеобщей радости, оформили в один класс и даже посадили за одну парту, но с строгим условием, что они не будут вертеться и разговаривать друг с другом на уроках. Артём и Анна радостно пообещали, и так они проучились всю начальную школу за одной партой, боясь сделать лишнее движение, чтобы их опять не рассадили по разным углам.

Они и правда свято блюли уговор и не смели перешептываться на уроках, зато на переменах наверстывали упущенное и не могли наговориться, буквально захлёбываясь словами. Тем одноклассникам, кто дразнил их и называл «женихом и невестой», Артём с горящими глазами доказывал, что Анна его сестра, только не родная, а так… двоюродная. Но мальчишки были неумолимы и продолжали свои дразнилки, и он в итоге смирился с этим статусом.

«Ну и ладно, жених так жених,» — думал он уже тогда. «Вот вырасту большим и сильным и правда женюсь на Анне, тогда все они увидят!» Что именно должны были увидеть эти злые мальчишки, Артём ещё и сам толком не знал и не понимал. Но сама мысль о каком-то счастливом будущем рядом с Аней его почему-то успокаивала и грела.

В подростковом возрасте у Анны неожиданно, как грибы после дождя, появились многочисленные поклонники из параллельного и даже старших классов. Они подстерегали её с Артёмом возле школы и, когда те неразлучно шли домой, пытались выкрасть юную, расцветающую красавицу у её вездесущего и бдительного охранника. Артёмка яростно отбивался своим тяжёлым рюкзаком, наполненным учебниками, и всем, что попадалось под руку — портфелями одноклассников, сменкой, своими собственными кулаками. Анна поначалу ему тоже активно помогала, пуская в ход острые ноготки и громкий визг, но как-то раз после урока физкультуры она вдруг заявила ему с странной улыбкой:

— Знаешь, Артём, не надо меня больше провожать до дома. Я сама.

— Почему? — искренне удивился он. — Тебе же, по-моему, лучше будет. Не надоело ещё каждый день драться, как на ринге?

Она только загадочно пожала плечами, отвернувшись, и Артём, покраснев от обиды, проворчал:

— Ну, как знаешь. Твоё право.

Он вышел из школы и, пройдя мимо шумной группы старшеклассников, спрятался за угол бетонного забора. Рядом со школой как раз возводили новый детский сад, и было много укромных мест. Через минуту он с замиранием сердца увидел, как Анна выбежала со школьного двора к стайке своих подруг, весело помахала кому-то из толпы чужих, взрослых мальчишек и дальше пошла, смеясь, в сопровождении долговязого, атлетичного баскетболиста Руслана, который считался настоящей спортивной гордостью и звездой всей школы. Ошеломлённый Артём, чтобы не закричать от боли и предательства, зажал зубами собственный кулак до боли и стоял так, не двигаясь, до тех пор, пока смеющаяся, счастливая парочка не скрылась из виду за поворотом.

С тех самых пор Артём и Анна стали почти что заклятыми врагами. По крайней мере, Артём с ней почти не разговаривал, гордо проходя мимо, хотя она и пыталась его как-то растормошить, заговорить, вернуть всё как было.

После окончания школы Анна, к всеобщему удивлению, очень рано вышла замуж за того самого баскетболиста и уехала с ним в другой, далёкий регион, где её мужу, как гудел весь район, предложили место игрока в перспективной, подающей надежды команде. Её мама, добрая подруга Артёмовой матери, то и дело, при встречах в подъезде, с гордостью рассказывала о постоянных, головокружительных разъездах молодой, красивой семьи по всей стране, о международных соревнованиях за границей, куда Анна неизменно сопровождала своего знаменитого мужа, о её роскошной, беззаботной и счастливой жизни. Артём слушал эти рассказы вполуха, с каменным лицом, внутренне считая Анну предательницей их детской дружбы и называл её в сердцах нехорошими словами. Хотя где-то в самой глубине души всё же теплилась наивная, детская надежда, что она одумается, уйдёт от своего спортсмена и когда-нибудь станет его женой.

Сам он, недолго думая, поступил в медицинский институт на отделение спортивной медицины. Он всегда восхищался работой врачей во время серьёзных соревнований по боксу и тайно мечтал, что тоже будет залечивать кровавые раны или профессионально откачивать нокаутированных спортсменов прямо на ринге, быть тем, кто даёт им второй шанс.

Но на самом последнем курсе, когда до намеченной, желанной цели оставались считанные месяцы, в его семье случилось страшное, неожиданное горе: внезапно, от обширного инфаркта, не стало отца, опоры всей семьи. Мама от переживаний и горя буквально слегла, и на молодые, но крепкие Артёмовы плечи свалились тяжёлые заботы не только о ней, но и о младшей сестре Лизе, которая ещё не закончила школу. Артём быстро, по-взрослому понял, что чтобы хоть как-то прокормить и обеспечить семью, ему придётся взять срочный академический отпуск и устроиться на любую, но серьёзную и денежную работу.

Он получил в институте все необходимые документы, подтверждающие его достаточную квалификацию, и устроился на работу медбратом в больницу скорой помощи. Новичка сразу же направили в самое пекло — в отделение реанимации, где ему ежедневно приходилось и откачивать умирающих, и обрабатывать страшные раны, и бороться за каждую жизнь. «Ну, не ринг, конечно, но тоже дело благородное и нужное,» — думал Артём, выводя очередного пострадавшего в жутком ДТП из глубокого болевого шока. Он даже не мечтал о таком повороте судьбы и стал подумывать, стоит ли ему возвращаться к прежней цели или остаться здесь, в реанимации, и помогать самым обычным людям в их самые страшные минуты.

И теперь эту самую Анну, его Анну, такую исхудавшую, грязную и беспомощную, увозили в морг, как какую-то безымянную бродяжку!

Артём, не помня себя, бросился бежать по лестнице, догнал санитаров уже у самых металлических дверей морга и резко остановил каталку:

— Ребята, стоп! Стойте! Произошла ошибка, понимаете? Ошибочка вышла. Срочно её обратно, в реанимацию, живо! — его голос дрожал от нахлынувших эмоций.

— Ты что, с ума сошёл? — удивился старший санитар. — Дежурный врач чётко написал и подписал: смерть от переохлаждения. Всё по протоколу.

— Да погодите вы, не спешите! — уже прикрикнул на них Артём, видя, что они уже собрались втолкнуть зловещую каталку в холодный, тёмный холодильник.

Он сам схватился за ручку, развернул её и потащил обратно к лифту, не слушая возмущённых возгласов.

— Артём Николаевич, ладно, но тогда это только под вашу личную ответственность! — крикнул ему вдогонку старший санитар, разводя руками.

— Ну, разумеется, я так и понял! — крикнул им в ответ Артём, уже заходя в кабину лифта.

В реанимационном отделении в тот вечер лежали всего две пациентки: пожилая бабушка с обширным инфарктом и молодая женщина с черепно-мозговой травмой после падения с высоты. Артём аккуратно подхватил Анну на руки — она была ужасно лёгкой, как подросток, — и переложил на свободную, застеленную чистой простынёй койку. «Плохо дело, очень плохо,» — пронеслось у него в голове, он тщательно укутал промёрзшее тело пациентки сухим стерильным полотенцем и быстрыми, точными движениями обрезал её длинные, мокрые, спутанные волосы как можно короче, чтобы они не мешали. Затем он аккуратно обмотал её голову другим полотенцем и немедленно поставил капельницу с обычным общеукрепляющим раствором и электролитами.

Состояние было крайне тяжёлым, но, как ни странно, стабильным: температура тела упала до критически низкой отметки, по приборам пульс едва достигал сорока ударов в минуту, артериальное давление было опасно низким.

Он не отходил от койки, смотря на Анну и всё ещё не мог поверить, что это она, его весёлая, жизнерадостная Аня. Тонкая, синюшная кожа плотно обтягивала кости, ничего в её облике не указывало на ту самую роскошную, счастливую жизнь, о которой с таким воодушевлением и гордостью рассказывала её мать. Вдруг Артём услышал за своей спиной резкий, недовольный голос дежурного врача:

— Артём, а что здесь, собственно, происходит? Я не понимаю.

— Дмитрий Валентинович, пациентка всё ещё жива, смотрите, признаки есть! Ну, сами посмотрите на монитор, — указал он дрожащей рукой на мерцающие цифры.

— Погоди, я не понял, её же уже увезли санитары из морга. Каким волшебным образом она снова оказалась здесь, в реанимации? — у врача округлились глаза от изумления.

Артёму пришлось во всём признаться, опустив голову:

— Это я их догнал на лестнице и развернул каталку обратно. Я не мог позволить… Я видел, что она жива!

— Ты что, совсем спятил? Хочешь меня под статью подвести? — распалился доктор Дмитрий Валентинович. — Типа, неоказание помощи или халатное неисполнение прямых служебных обязанностей? Ты этого добиваешься? Ты понимаешь, что ты натворил?

— Да не было у меня никакого злого умысла, честно, просто… эта женщина… это моя двоюродная сестра, — соврал Артём, опуская глаза ещё ниже.

Врач оторопел, он никак не мог представить, что эта подобранная на улице бомжиха могла оказаться нормальным человеком, да ещё и близкой родственницей его ответственного сотрудника.

— Это что ж ты за ней так не уследил, а? — спросил он уже более мягко. — Как она, бедолага, до такого состояния дошла? Совсем замёрзла, обессилела.

— Не знаю, — честно признался Артём. — Вот жду не дождусь, когда она в себя придёт и всё расскажет. Не могу же я её вот так просто отдать…

— Так, вот что, — деловито потёр ладони доктор, принимая решение. — Раз уж она тебе так дорога, я сейчас попробую хороший, сильный препарат подогнать, а не эту вашу стандартную припарку. Держись, сестрёнка.

Он куда-то ушёл и через несколько минут вернулся с новым, небольшим флаконом. Артём быстро сменил его в капельнице и горячо, с дрожью в голосе поблагодарил начальника:

— Спасибо вам, Дмитрий Валентинович, огромное спасибо! Я ваш должник навеки.

— Да не за что, — отмахнулся доктор. — Как-никак, я же всё-таки доктор, а не мясник, — и он снова ушёл в свою комнату отдыха, пока было затишье.

Артём дождался, пока весь раствор полностью не вышел из системы, аккуратно вынул иглу из вены и опустился на жёсткий стул рядом с кроватью, прикрыв глаза. В голове крутились тысячи мыслей, обрывки воспоминаний, мешая даже на короткое время отключиться и хоть немного отдохнуть.

Вдруг он с поразительной ясностью вспомнил слова своего отца, сказанные ему в том самом, далёком и беззаботном детстве: «Думаю, ты сможешь защитить и Анну, и Лизу. Ты же у нас молодец.» Он прошептал в тишину палаты: «Ну вот, пап, пришлось, как ты и говорил…» и незаметно для себя задремал от изнеможения.

Под самое утро его разбудил тихий, слабый стон. Анна тяжело, прерывисто дышала и повторяла одно и то же слово, еле слышно: «Зачем… зачем?» Артём подскочил и подошёл к ней ближе.

— Аня, Анна, — тихо, ласково позвал он, боясь спугнуть. — Ты меня слышишь?

Она с огромным усилием приоткрыла глаза и, видимо, не узнав его в полумраке, чуть слышно, шёпотом просипела:

— Зачем вы меня спасли? Я не хочу… не хочу больше жить. Оставьте меня.

— Это я, Артём. Ты узнаёшь? Успокойся, пожалуйста, с тобой теперь всё будет хорошо, я рядом, — он сжал её холодную руку в своей.

Она всмотрелась в его черты, будто продираясь сквозь туман, и вдруг заплакала тихими, безутешными слезами:

— Артём… это правда ты? Я не хочу… не хочу так…

Он сделал ей успокоительный укол, чтобы она поспала и набралась сил, и снова сел рядом, не отпуская её руку. «Что значат её слова? Она что, намеренно пыталась покончить с собой?» — угрюмо думал он, чувствуя, как сердце разрывается от боли. «А что её, весёлую, сильную, могло до такого довести?» Сдав смену, Артём попросил дежурную медсестру Марину уделить его «сестре» особое внимание, не спускать с неё глаз. Сменщица, добрая женщина, пообещала лично приглядеть и, если что-то случится, сразу же позвонить ему.

Приехав домой, Артём, не заходя к себе, первым делом позвонил в дверь напротив, в квартиру Анны.

— Вероника Петровна, вы с Аней давно общались? — спросил он у её матери, стараясь говорить как можно спокойнее.

— Не так уж и давно, позавчера вроде бы. Она звонила, сказала, что они снова собираются, едут за границу, на какие-то сборы, и звонить она какое-то время не сможет. А что такое случилось? — женщина насторожилась.

— Да как вам сказать… — Артём замялся. — К нам в больницу ночью поступила одна пациентка, ну, уж очень на вашу Аню похожая. Но раз она за границей, значит, это не она, просто поразительное сходство, — отозвался он и хотел было уже развернуться и уйти, чтобы не волновать женщину зря, но тут Вероника Петровна схватила его за рукав и не отпускала.

— Погоди, Артём, погоди, сынок… что-то у меня на душе сразу неспокойно стало, понимаешь? Голос у неё по телефону в тот раз был какой-то странный, уставший, безжизненный. Я спросила, что с ней, а она мне говорит: «Не переживай, мол, мам, просто насморк небольшой, всё пройдёт.» А у меня потом весь день осадок тяжёлый на душе был, будто она мне неправду какую-то сказала. Не обманешь ведь сердце материнское, чует беду.

Артём как мог успокоил её, сказал, что всё хорошо, и наконец пошёл к себе, но покой к нему так и не вернулся. Вечером, как он и feared, раздался звонок от дежурной медсестры Марины:

— Артём, тут твоя сестрёнка, прости Господи, пыталась из окна второго этажа выйти, еле удержали, скандал был жуткий. Боюсь, как бы её теперь в психушку не перевели, врачи уже поговаривают. Приезжай, она тебя, кажется, слушается.

Виктор немедленно, не думая, рванул в больницу. Анна лежала под капельницей, уже с седативными, но, увидев его, демонстративно отвернулась к окну, из чего он сразу сделал вывод, что она в полном сознании и узнала его.

— Ну что, поговорим начистоту? — тихо спросил он, садясь на стул рядом.

Она молчала, глочая слезы.

— Твоя мама рассказывала, что на днях ты с мужем собиралась за границу, на сборы.

— Мама… ну да, конечно, — горько усмехнулась она, не оборачиваясь. — Она же свято уверена, что у её доченьки всё в полном, идеальном порядке. По-другому у её perfect daughter быть просто не может, правда? — она вдруг развернулась к нему, и в её глазах стояла такая бездонная боль, что он внутренне содрогнулся. — А я… я всё это время, все эти годы, врала им, как последняя сука. Никуда я со своим Русланом никуда не ездила, потому что он меня никогда с собой не брал. Говорил, нечего ему, звезде, таскать с собой обузу, нечего мне в пустой квартире в чужом городе скучать. И знаешь что? Я скучала в своём же родном городе, одна. Профессии нормальной нет, образования толком тоже. Одна дорога — на рынке торговать овощами. Я так и устроилась. А супруг, как узнал, так просто рассвирепел, избил меня до синих синяков. Говорит, ещё не хватало, чтобы его жена, будущая звезда, торгашкой на рынке работала, позорит его. А я ему говорю: «Да лучше я честной торгашкой буду, чем целыми днями, как птица в золотой клетке, одна сидеть, с потолком разговаривать.» Потом он совсем озверел, похоже, любовницу какую-то завёл из своих фанаток. А меня только во всём и винил: и что у него в команде не ладится, и что соревнования вечно проигрывают — всё из-за меня, несчастливой. В общем, я не выдержала и ушла от него, а родителям продолжала по телефону бодрым голосом рассказывать, что у меня всё супер, классно и роскошно.

Жила в дешёвом хостеле с гастарбайтерами, питалась чем попало, испортила полностью желудок. В итоге начала постоянно болеть и худеть, и меня перестали ставить на хорошие, продуктовые ряды — мол, вид у тебя, девочка, не презентабельный, клиентов отпугиваешь. Перешла на торговлю дешёвыми сувенирами, но выручка там была совсем смешная, на жизнь не хватало. Когда удавалось заработать чуть больше, все деньги тут же уходили на лекарства. Чем дальше, тем страшнее и безысходнее становилось. В какой-то момент я просто сломалась и поняла, что больше не могу ходить на эту унизительную работу и решила: будь что будет, поеду домой, к маме, покаюсь во всём. Не выгонят же родные из собственного дома. Как я добралась сюда — это отдельная, унизительная история, даже вспоминать страшно и не хочется.

И вот иду я по родному, такому знакомому городу, еле ноги волочу, думаю: «Ну, наконец-то я дома, сейчас всё наладится.» И в этот самый момент у меня в кармане звонит телефон: мама. «Доченька, как ты?» — таким ласковым голосом. Ну, я и не смогла признаться, как я и где нахожусь. Начала опять, по старой привычке, рассказывать, что мы уже в аэропорту, скоро улетаем в солнечную Италию. И вдруг поднимаю глаза и вижу — стоит на тротуаре наш бывший школьный учитель истории, Иван Васильевич, и он слышит все мои бредни и смотрит на меня с таким недоумением и даже брезгливостью… Я быстренько, запинаясь, попрощалась с мамой и как побежала прочь, куда глаза глядят. Бегу, а самой так стыдно, так противно за себя, что жить не хочется. Кому я такая, лживая, нищая, больная, нужна? Маме? Брату Диме? Да они замертво упадут, как увидят, какая «золотая» родственница к ним заявилась. Добежала до речного моста и просто бросилась вниз, в воду. И знаешь, что самое ужасное и ироничное? Вода оказалась обжигающе холодной, меня всю сразу сковало, свело судорогой. А я, понимаешь, не тону. Я ведь всегда была хорошей пловчихой. Надеялась, что вода в одежду быстро наберётся, на дно потащит, а оно не получается. Зубами стучу, вся синяя, не знаю, сколько я там барахталась в этой ледяной воде, пока совсем не отключилась…

Артём смахнул с лба холодный пот и сжал её руку ещё крепче.

— Эх, Анка, что же ты с собой сделала… и ради кого? Ради этого позёрного баскетболиста-неудачника?

— Ой, не напоминай ты мне о нём, пожалуйста, — взмолилась она, закрывая глаза. — Если бы ты только слышал, какими сладкими, бархатными речами он меня тогда завлекал, какие замки на песке строил…

— Я вчера с твоей мамой разговаривал, — твёрдо сказал Артём. — Она чувствует, что ты что-то не договариваешь, сильно переживает за тебя. Давай я ей сейчас позвоню. Ну пусть она приедет, увидит тебя. Всё равно уже не скроешь.

Анна сначала испуганно замотала головой, а потом снова заплакала, но уже не от отчаяния, а от облегчения.

— А может, и правда… Пусть уж лучше она меня здесь, под капельницей, увидит, но живую, чем опознает в морге в моём знаменитом, «именитом» пуховике, который он мне когда-то подарил…

Через час Вероника Петровна была уже возле дочери. Она обняла её, рыдая так, как плачут над усопшими, гладила по испуганно вздрагивающим плечам и приговаривала сквозь слёзы:

— Родная моя, детка, прости меня, что недоглядела, не защитила тебя…

Анна, в свою очередь, сама рыдающую мать гладила по поседевшим от горя волосам и приговаривала устало:

— Не надо, мамочка, ну не надо, я же жива, всё хорошо…

Прошло две недели усиленного, почти насильственного питания, неспешных прогулок по больничному саду на свежем воздухе и интенсивной витаминной терапии. Анна заметно похорошела, округлилась, на её щеках вновь, как в детстве, появились те самые забавные, милые ямочки, с лица окончательно исчезли синяки и следы истощения, а губы приобрели здоровый, естественный розовый цвет.

Проходя как-то раз мимо её палаты, Дмитрий Валентинович даже непроизвольно присвистнул от удивления:

— Ничего себе, какие же у нас тут красотки-то лежат! Прямо как с обложки!

Но его тут же осадил подошедший Артём, перекрыв собой дверь:

— Простите, Дмитрий Валентинович, я тогда сказал вам неправду. Анна мне не сестра, а моя будущая жена. Так что, пожалуйста, проходите мимо, не смущайте мою невесту, — заявил он твёрдо, глядя начальнику прямо в глаза.

— Эх, — вздохнул доктор, но с улыбкой, — какая нынче молодёжь пошла, всё что-то мутят, друг другу мозги пудрят. Ну ладно, ладно, здоровья вам, — и он пошёл дальше по своим делам.

В день выписки Анна, идя по длинному больничному коридору с огромным букетом роз, который ей подарил Артём, светло и благодарно улыбалась всем встречающимся врачам, медсёстрам, санитаркам, от души благодарила каждого и прощалась.

Работники морга, курившие у чёрного выхода, завидев её, оживлённую и цветущую, почтительно сняли шапки и поздоровались. А потом переглянулись с немым удивлением, но она этого уже не видела и не слышала. Она шла домой, держась за руку Артёма, и впервые за несколько долгих, мучительных лет от всей души, всем сердцем хотела жить. И не просто существовать, а по-настоящему жить, любить и быть безмерно любимой, потому что именно сегодня утром Артём, её мальчик из детства, предложил ей стать его женой, и она, плача от счастья, сказала ему долгожданное «да».

Последняя любовь, как наважденье...
Как колдовство, как порча, как дурман.
Последний шанс на страсть и обновленье,
Прощальный утешительный обман.
В какие годы сердце горше плачет?
Увы, конечно, на исходе дней.
Любовь - загадка... Как она дурачит.
Не хватит жизни разобраться в ней...
Последняя любовь - мятежный случай, -
Судьба шальная нас с тобой свела...
Всю жизнь мы порознь были невезучи -
Тебя я ждал, и ты меня ждала...
Жизнь куролесит...Наворот событий,
сжимает сердце, голова пьяна...
И множество незнаемых открытий
Мне дарит обретенная страна.
Последняя любовь, как завещанье:
прозрение, прощенье и прощанье.
Эльдар Рязанов
#поэзия #эльдаррязанов

Эдуард Асадов
Берегите своих детей,
Их за шалости не ругайте.
Зло своих неудачных дней
Никогда на них не срывайте.
Не сердитесь на них всерьез,
Даже если они провинились,
Ничего нет дороже слез,
Что с ресничек родных скатились.
Если валит усталость с ног
Совладать с нею нету мочи,
Ну а к Вам подойдет сынок
Или руки протянет дочка.
Обнимите покрепче их,
Детской ласкою дорожите
Это счастье! короткий миг
Быть счастливыми поспешите.
Ведь растают как снег весной,
Промелькнут дни златые эти
И покинут очаг родной
Повзрослевшие Ваши дети.
Перелистывая альбом
С фотографиями детства,
С грустью вспомните о былом
О тех днях, когда были вместе.
Как же будете Вы хотеть
В это время опять вернуться
Чтоб им маленьким песню спеть,
Щечки нежной губами коснуться.
И пока в доме детский смех,
От игрушек некуда деться,
Вы на свете счастливей всех,
Берегите, пожалуйста, детство!

📚📚Гренвилл Кейт "Комната из листьев" (роман)

https://m.youtube.com/watch?v=2sGY8TWdVEw
ТЕАТР БДТ ПЯТЫЙ ДЕСЯТОК

https://m.youtube.com/watch?v=2sGY8TWdVEw ТЕАТР БДТ ПЯТЫЙ ДЕСЯТОК

https://dzen.ru/a/Xv8DYYKLuToKwTTx МОСКОВСКИЙ театр САТИРЫ

https://dzen.ru/a/X3CSamOyXQTN7h1y
СОВЕТСКИЕ ФИЛЬМЫ и СПЕКТАКЛИ
МОСКОВСКИЙ театр САТИРЫ

h
ttps://VJCRJDCRBQdzen.ru/a/X3CSamOyXQTN7h1y
МОСКОВСКИЙ театр САТИРЫ