Записи Друзья Комментарии
Нина Люленкова
Аватар Нина_Люленкова

 -Рубрики

 -Поиск по дневнику

Поиск сообщений в Нина_Люленкова

 -Подписка по e-mail

 

 -Статистика

Статистика LiveInternet.ru: показано количество хитов и посетителей
Создан: 27.11.2010
Записей:
Комментариев:
Написано: 8168


Ахматова: дневник сексота

Пятница, 20 Февраля 2015 г. 01:54 + в цитатник
Цитата сообщения Bo4kaMeda
Прочитать целикомВ свой цитатник или сообщество!
Ахматова: дневник сексота

история





Островская С.К. Дневник / Вступ. статья Т.С. Поздняковой; послесл. П.Ю. Барсковой; подгот. текста и коммент. П.Ю. Барсковой и Т.С. Поздняковой. — М.: Новое литературное обозрение, 2013. — 760 с.: ил. ISBN 978-5-4448-0066-9

Жизнь Софьи Казимировны Островской (1902—1983) вместила многое: детство в состоятельной семье, учебу на историческом факультете Петроградского университета, службу начальником уголовного розыска Мурманской железной дороги, пребывание под арестом, работу переводчиком технических текстов, амбиции непри­знанного литератора, дружеские отношения с Анной Ахматовой и др. Все это нашло отражение на страницах ее впервые публикуемого целиком дневника, который она вела с юных лет до середины XX века. Особое место занимает в ее записях блокада Ленинграда, показанная подробно и выразительно. За рамками дневника осталась лишь деятельность Островской в качестве агента спецслужб, в частности по наблюдению за Ахматовой.


COLTA.RU с любезного разрешения публикаторов приводит страницы повествования Островской, посвященные Анне Ахматовой. ГЛЕБ МОРЕВ обсудил этот текст, известный ранее лишь фрагментарно, с филологом МИХАИЛОМ МЕЙЛАХОМ.

— Вы знали Софью Казимировну Островскую с конца 1960-х годов до ее смерти в 1983-м. Теперь, с выходом из печати ее многолетнего дневника, Островская становится известна сравнительно широкому читателю как яркий мемуарист. Однако в последнее время она удостоилась и двусмысленной славы: в 1994 году генерал КГБ Калугин выступил с сенсационным докладом, в котором обнародовал фрагменты оперативного досье на Ахматову из архивов Большого дома. Кроме Калугина доступа к этим материалам ни у кого не было и нет, неизвестно даже, сохранились ли они с 1980-х годов, когда с ними знакомился Калугин. В докладе Калугина приводились цитаты из донесений сексотов, текст этих фрагментов совпал с текстом дневниковых записей Островской, знакомых специалистам в рукописи. В этой связи у меня два вопроса.

Первый такой: существуют ли какие-либо свидетельства о сотрудничестве Островской с госбезопасностью помимо выписок Калугина и позднейшего рассказа критика Тамары Хмельницкой о предупреждении ей со стороны самой Ахматовой, разгадавшей подлинный статус Островской? Филолог Михаил Кралин, например, утверждает, не приводя доказательств, что она продолжала сотрудничать с КГБ до последних лет жизни, и упоминает в этой связи ваш арест и дело 1983 года.


С. К. Островская, конец 30-х годов.
Музей Анны Ахматовой в Фонтанном доме


— Софья Казимировна была человеком своеобразным. Я время от времени ее навещал в течение последних лет пятнадцати ее жизни. Петербургский серый дом, модерн, поблизости от Бассейной… Познакомились мы «на почве Ахматовой», но она, по понятной теперь причине, о ней говорила мало. Но упоминала, что после постановления примчалась к Ахматовой с цветами (ей-то можно было, наверное) и та ее вытолкала. Раскусила ли она Островскую, непонятно — после постановления Ахматова ждала ареста и вообще никого не принимала. А может быть, раскусила и держала ее как «своего», «домашнего» стукача (некоторые люди считали такую стратегию более безопасной). На такие мысли наводит пассаж у Островской: «Ахматова заботится о своей политической чистоте. Она боится. Она хочет, чтобы о ней думали как о благонадежнейшей. Она знает, что я знакома с Горским из Литиздата. Видимо, у писателей ей намекнули, что я “со связями”. Она мне кажется сразу милой и немного забавной».

В стукачестве Ахматова подозревала многих, и не всегда справедливо, а вот несчастную Антонину Оранжирееву, которую регулярно вызывали в Большой дом для лжесвидетельств, когда надо было кого-то посадить (так было и с Хармсом), не только не раскусила, но, когда та умерла, написала стихи «Памяти Анты» (Анта упоминается и в дневниках Островской). Нет, в то время, до калугинских разоблачений, никто Островскую ни в чем не подозревал, настолько, что я ей доверил свою библиотеку запрещенных книг, томов двести, и никто об этом не знал и не узнал. Хранились они в отдельной комнатке, в двух чемоданах в платяном шкафу, за ее платьями, за пальто. Иногда я какие-то книги оттуда брал, давал близким друзьям, потом привозил обратно, и никаких «проколов» никогда не бывало. Когда Софья Казимировна заболела и поняла, что умирает, она попросила их забрать — это и оказалось роковым. Перевезти их домой я не решился, не желая подводить моего отца. Отдал их одному человеку, был такой Гелий Донской, а тот оказался ненадежным, и меня арестовали — произошло это через два месяца после смерти Островской. Пока книги хранились у нее, они, как показал опыт, были в полной безопасности, и я вместе с ними, а ведь сама она рисковала. Возможно, поскольку ее совесть была отягчена, это ей служило для какой-то самореабилитации. К советской власти она открыто выражала отвращение. А тогда, в старое время, — уверен — она просто попала в лапы ГПУ и, как многие, справиться с этим не смогла. Но об этом, повторю, тогда никто не знал, ведь в противном случае я бы ей таких книг не доверил, а вся эта история доказывает, что в мое время она осведомительницей уже не была, да и технически это было бы почти невозможно — что взять со слепой старухи, которая практически не выходит из дому? Кралин же, обвиняющий eе в обратном, валит, что называется, с больной головы на здоровую. Кралина я видел раз в жизни, но он, будучи допрошен по моему делу, дал доносительские показания, что в моих заграничных публикациях я-де превращаю советскую поэтессу Ахматову в антисоветчицу, например, вместо «Какая есть, желаю вам другую, / Получше, больше счастьем не торгую, / как шарлатаны и оптовики» предлагаю чтение: «…как комиссары и большевики». Действительно, такой вариант был известен, и я его опубликовал в журнале Russian Literature. Эти показания я читал, они мне были предъявлены. Сами невежественные следователи никогда бы до этих текстологических нюансов не докопались, а вот Кралин их просветил. Это в своих мутных писаниях Кралин скрывает, зато в доносительстве благодарно обвиняет Софью Казимировну, хотя в моем деле в роли доносчика выступил он, а не она. Истории чемоданов с книгами он, по крайней мере, не знал, лишь случайно узнал однажды, что я получил какие-то книги через общую с ним и с Островской знакомую — англичанку-стажерку. Еще раз повторю: его бредовые идеи, что Островская как-то связана с моим арестом, — клевета, все произошло после ее смерти и вне связи с ее домом.

— Второй, более общий, вопрос: очевидно, что количество сексотов в писательской среде исчислялось десятками, некоторые из донесений опубликованы, известны (как, например, в случае с Л. Добычиным) оперативные клички доносчиков, но — помимо Островской — сколь многих удалось идентифицировать? Сколь сложна в нынешних условиях работа по установлению сексотов в подсоветской литературной среде и считаете ли вы ее необходимой?

— На это можно ответить словами либо Солженицына — «страна должна знать своих стукачей», либо Екклесиаста — «познание умножает скорбь». Но вопрос этот — в большой мере схоластический, ибо никто нас просвещать по поводу стукачей советского времени не собирается, да и мало кого он, наверное, сегодня, интересует. Пока существовала опасность, люди были мобилизованы: в мое время и на воле, и в зоне всегда каким-то образом было известно, кто стукач, а кто нет, и стукачи (по-лагерному «суки») в зоне были изгоями, а на воле нерукопожатны. А сейчас общественного мнения практически не существует. Вот вы недавно опубликовали мою статью, неопровержимо доказывающую, что в советское время Бенгт Янгфельдт, воспользовавшись беззащитностью Николая Ивановича Харджиева, украл у него шесть картин Малевича и продает их за огромные деньги. Разве это вызвало сколько-нибудь адекватную реакцию? А Таня Никольская прямо заявила, что она будет продолжать с Бенгтом целоваться, «потому что он помог Иосифу получить Нобелевскую премию» (что, кстати, отнюдь не соответствует действительности).

— Дневниковые фрагменты Островской об Ахматовой чрезвычайно любопытны в одном, по крайней мере, отношении: в момент личного знакомства с нею Островская представляет собой, так сказать, идеальный тип реципиента ахматовского мифа, который и воспроизведен в каноническом виде в ее первой пространной характеристике Ахматовой в 1944 году. Однако по мере сближения и общения с Ахматовой на первый план у Островской выходят деконструирующие этот миф замечания. Насколько типична такая эволюция в восприятии современниками Ахматовой? И насколько достоверна, на ваш взгляд, картина, рисуемая Островской?

— Вообще репутация у Софьи Казимировны была несколько двойственная — с Ахматовой они все-таки друг друга недолюбливали. Сама Ахматова — по крайней мере, на моей памяти — о ней никогда не говорила. Софья Казимировна не принадлежала к ахматовскому кругу, где ее называли — решусь это привести — «помойная яма Ахматовой»: видимо, Софья Казимировна слишком любила сплетни. Она была человеком со своим стилем поведения, достаточно экстравагантным. В этом доме никогда, даже днем, не раздвигались портьеры — тяжелые, не пропускавшие дневного света. Над столом, посреди комнаты, висела лампа под абажуром, освещавшая только этот стол, а в комнате стоял полумрак. За столом возвышалась сидевшая в кресле Софья Казимировна с папиросой в руке, а по другую сторону (по крайней мере, по вечерам) сидел Саша Драницын, сын ее приятельницы, разливавший чай и никогда не произносивший ни слова, — кругленький, похожий на Чичикова, как его рисовал Агин, но с каким-то вечно испуганным лицом… я про себя удивлялся — почему он не сидит со своей матерью, точно так же молчали бы… Он тоже давно умер. Лицо у Софьи Казимировны было не просто бледным, а каким-то мертвенно-бледным, заостренный нос… было во всем этом, включая ее слепоту, что-то инфернальное, как в гостях у Бабы-Яги, доброй помощницы… Общение с ней — это были полупаузы, полунамеки, недоговорки, в памяти не осталось почти ни одного ее рассказа о чем бы то ни было… Любила французское присловье, оно есть у Беранже, которое ничего не значит, поэтому может означать все, — et pa-ta-ti, et pa-ta-ta — боюсь, для нее это означало что-то вроде итога ее жизни… Она не скрывала, что она старая дева: когда она смертельно заболела — это была гинекологическая онкология, — она говорила: «Господи, за что же это мне?!» Неудивительно, что на всем этом фоне, да еще при отягощенной совести, в ней развивались мизантропия и скепсис, в том числе и по отношению к Ахматовой.

В более же общем плане должен сказать, что на закате своей жизни Ахматова отнюдь не вызывала всеобщего восхищения. За пределами ее круга позднейшие ее стихи были малоизвестны или неизвестны, «Поэма без героя» — непонятна, многие читатели просто застряли на ранних, как теперь бы сказали, «культовых» ее стихах и, не зная или не понимая поздних, считали, что она пережила и самое себя, и свое время. В еще более далеких от нее кругах мне доводилось слышать такие о ней отзывы, как «реликт» или «обломок империи», а в одном (пользуясь выражением Пруста) «маленьком клане» внутри ленинградской интеллигенции о ней презрительно отзывались «альтовичка» (от немецкого alt — старый) и развлекались, сочиняя бесконечные пародии на «Поэму»: «Он принес мне “Махабхарату” / И заставил ее прочесть» (члены этого «клана» остановились, впрочем, отнюдь не на ранней Ахматовой — здесь прекрасно понимали подтексты и такого стихотворения, как «И упало каменное слово…», вошедшего потом в «Реквием» с названием «Приговор», и стихов из цикла «В сороковом году»: «Только не эту, не эту, не эту / — эту уже мы не в силах читать»). Так что «деконструкция мифа», произведенная Софьей Казимировной, — вовсе не единичное явление, а какой-нибудь дешевый психоаналитик добавил бы, что это могло быть формой самооправдания: ей, мол, просто потребовалось принизить ту, о ком она осведомляла органы, чтобы ей самой это казалось менее ужасным. Стоит ли говорить, что к вопросу о подлинном значении поэзии и личности Ахматовой эти конструкты, деконструкции и мифологемы имеют лишь косвенное отношение.



1944


Два разговора с Ахматовой в Доме писателя (1). Великолепна. Держится царицей. Почему-то кажется мне похожей на Александру Федоровну — в особенности когда сидит между Лихаревым и Саяновым. Знаменитой челки нет. Пепельно седеет. Глаза — старческие, треугольником — внимательны и недружелюбны.

— Вы были песней молодости нашего поколения, — сказала я ей. — Вы жили и с нами, и в нас…

Триумфальная слава окружает эту женщину, которая все эти годы молчала, но которую никто не забыл. Каждая встреча с нею меня волнует и тревожит. Я каждый раз делаюсь немного больной.

Ночь на 31 июля, на понедельник

Растревожила меня поэма Ахматовой. Весь день дома в халате, в черной ночной рубашке — печатаю ее странные бредовые строчки, в которых бреда-то и нет (2)… Из всех углов памяти начинают зыбко проступать призраки — те, которые жили со мною всю жизнь, из-за которых жизнь ломалась и шла по кривым путям, которые я умерщвляла, прогоняла, закрывала на ключ, превращала в невинные альбомные воспоминания. Совсем как у нее. Нет — хуже.

Я сознаюсь, что применила
Симпатические чернила,
Что зеркальным письмом пишу (3)…

Вся жизнь прошла на симпатических чернилах, оказывается. Бреды, призраки, тени.
Ахматова ударила меня — и я вдруг проснулась. Невеселое пробуждение: развалины, гробы, дешевая мишура.

Дома (странно: пишешь и говоришь это слово по привычке, хотя знаю, что дома нет) роскошествую в одиночестве, в собранности: прислушиваюсь, словно, к чему-то.
Может быть, жду.

3 часа ночи. Почему-то сварила кофе (электроплитка, возрожденная к жизни: научили красть электричество). Снова развернула поэму — как кричит каждая строчка! Сколько гнева в Ахматовой, непрощения, обиды, издевки, мести, проклятия! Недаром я сравнила ее с Александрой Федоровной — в той ведь тоже мистическая сила проклятия! Радовалась бы, что погибают от бомб и снарядов дети: маленькая плата за немыслимую смерть цесаревича.

От присутствия в городе этой необыкновенной женщины, этой Femme sombre (4), во мне то же смятение, та же тревога, нежность, страх, неистовая грусть, мучительная нежность, что и когда-то — в эпоху Золотой Книги, испанских портретов, мартиролога святой ведьмы, белой сирени, белых встреч. Только сейчас сообразила, что femmе sombre написались не случайно. Тогда у меня было и другое сравнение: Femmе blanche (5). Видимо, никогда ничего ни о чем не узнаю.

Любимый призрак. Призрак. Никогда ничем иным и не бывший.



продолжение следует...

----------------------------------------------------------------
(1) Ахматова вернулась в Ленинград из эвакуации 1 июня 1944 г. Из письма Островской брату от 16 июля 1944 г.: «В Ленинград вернулась Анна Ахматова. 19-го ее вечер в Доме писателя, пойду обязательно. Ей за 50, но в Ташкенте она снова вышла замуж и вернулась сюда с молодым мужем, доктором» (ОР РНБ. Ф. 1448. Ед. хр. 79). Эта сплетня о молодом муже-докторе — искаженное отражение той личной драмы, которую пережила Ахматова: разрыв с В.Г. Гаршиным, профессором-патологоанатомом, с которым она предполагала соединить свою жизнь (подробнее об этом см.: «Петербург Ахматовой. Владимир Георгиевич Гаршин». СПб., 2002). 19 июня Ахматова принимала участие в «Устном альманахе» в Доме писателя, в конце июля здесь же состоялся ее собственный вечер.

(2) В фонде Островской (ОР РНБ. Ф. 1448. Ед. хр. 44) есть два машинописных списка «Поэмы без героя» с ахматовскими правками (текстологический анализ этих списков — см. указанное выше издание, подготовленное Н.И. Крайневой).

(3) Цитата из «Решки» — второй части «Поэмы без героя» Анны Ахматовой.

(4) Темной женщины (фр.)

(5) Светлая женщина (фр.).


Bo4kaMeda

archives.colta.ru

.
Рубрики:  История России
История России
Метки:  
Нравится

Комментировать — К дневнику — Страницы: [1] [Новые]
 

Добавить комментарий:
Текст комментария: смайлики

Проверка орфографии: (найти ошибки)

Прикрепить картинку:

 Переводить URL в ссылку
 Подписаться на комментарии
 Подписать картинку


О проекте