Стихи Евгения Евтушенко. "Матч СССР-ФРГ 1955 год. Репортаж из прошлого века"

Вдруг вспомнились

трупы по снежным полям,

бомбежки и взорванные кариатиды.

Матч с немцами. Кассы ломают. Бедлам.

Простившие родине все их обиды,

катили болеть за нее инвалиды —

войною разрезанные пополам,

еще не сосланные на Валаам,

историей выброшенные в хлам —

и мрачно цедили: «У, фрицы! У, гниды!

За нами Москва! Проиграть —

это срам!».

Хрущев, ожидавший в Москву Аденауэра,

в тоске озирался по сторонам:

«Такое нам не распихать по углам…

Эх, мне бы сейчас

фронтовые сто грамм!».

Незримые струпья от ран отдирая,

катили с медалями и орденами,

обрубки войны к стадиону «Динамо» —

в единственный действующий храм,

тогда заменявший религию нам.

Катили и прямо, и наискосок,

как бюсты героев,

кому не пристало

на досках подшипниковых пьедесталов

прихлебывать, скажем, березовый сок

из фронтовых алюминьевых фляжек,

а тянет хлебнуть поскорей, без оттяжек,

лишь то, без чего и футбол был бы тяжек:

напиток барачный, по цвету табачный,

отнюдь не бутылочный,

по вкусу обмылочный,

и может, опилочный —

из табуретов

Страны Советов,

непобедимейший самогон,

который можно,

его отведав,

подзакусить рукавом, сапогом.

И может, египетские пирамиды,

чуть вздрогнув, услышали где-то в песках,

как с грохотом катят в Москве инвалиды

с татуировками на руках.

Увидела даже статуя Либерти —

за фронт припоздавший второй со стыдом,

как грозно движутся инвалиды те —

виденьем отмщения

на стадион.

Билетов не смели спросить контролерши,

глаза от непрошенных слез не протерши,

быть может, со вдовьей печалью своей.

И парни-солдатики,

выказав навыки,

всех инвалидов

подняли на руки,

их усадив попрямей,

побравей,

самого первого ряда первей.

А инвалиды,

как на поверке, —

все наготове держали фанерки

с надписью прыгающей «Бей фрицев!»,

снова в траншеи готовые врыться,

будто на линии фронта лежат,

каждый друг к другу предсмертно прижат.

У них словно нет половины души —

их жены разбомблены и малыши.

И что же им с ненавистью поделать,

если у них — полдуши

и полтела?

Еще все трибуны были негромки,

но Боря Татушин,

пробившись по кромке,

пас Паршину дал.

Тот от радости вмиг

мяч вбухнул в ворота,

сам бухнулся в них.

Так счет был открыт,

и в неистовом гвалте

прошло озаренье по тысячам лиц,

когда Колю Паршина поднял Фриц Вальтер*,

реабилитировав имя «Фриц».

Фриц дружбой —

не злостью за гол отплатил ему,

он руку пожал с уваженьем ему,

и —

инвалиды зааплодировали

бывшему пленному своему!

Но все мы вдруг сгорбились, постарели,

когда вездесущий тот самый Фриц,

носящий фамилию пистолета,

нам гол запулил, завершая свой «блиц».

Когда нам и гол второй засадили,

наш тренер почувствовал холод Сибири,

и аплодисментов не слышались звуки,

как будто нам всем отсекли даже руки.

И вдруг самый смелый из инвалидов

вздохнул, восхищение горькое выдав:

«Я, братцы,

скажу вам по праву танкиста —

ведь здорово немцы играют и чисто...».

И хлопнул разок, всех других огорошив,

в свои, обожженные в танке ладоши,

и кореш в тельняшке подхлопывать стал,

качая поскрипывающий пьедестал.

И смылись все мстительные мыслёнки

(все с вами мы чище от чистой игры),

и чувствуя это, Ильин и Маслёнкин

вчистую забили красавцы-голы.

Теперь в инвалидах была перемена —

они бы фанерки свои об колена

сломали,

да не было этих колен,

но все-таки призрак войны околел.

Нет стран, чья история — лишь безвиновье,

но будет когда-нибудь и безвойновье,

и я этот матч вам на память дарю.

Кто там говорит, что надеждам всем крышка?

По-моему, я — тот же русский мальчишка,

и я как свидетель всем вам говорю,

что брезжило

братство всех наций в зачатке —

когда молодой еще Яшин перчатки

отдал как просто вратарь вратарю.

Фриц Вальтер, вы где?

Что ж мы пиво пьем розно?

Я с этого матча усвоил серьезно —

дать руку кому-то не может быть поздно.

А счет стал 3:2.

В нашу все-таки пользу.

Но выигрыш общий неразделим.

Вы знаете, немцы, кто лучшие гиды?

Кто соединил две Германии вам?

Вернитесь в тот матч и увидите там.

Кончаются войны не жестом Фемиды,

а только когда, забывая обиды,

войну убивают в себе инвалиды,

войною разрезанные пополам.