Инна Молчанова

Родилась в г. Фрунзе, окончила средние общ. и музыкальную (по классу ф-но) школы, Калужская театральная школа (с-ть «режиссура и актерское мастерство»), Иркутский ГУ (с-сть журналистика). Профессиональный рост: литсотрудник районки, старший редактор муниципального телевидения, руководитель аналитического отдела «КонсультантПлюс», главный редактор областной юридической г-ты «Наш консультант», гл. специалист отдела по работе с территориями и районной Думой Иркутского МО. Парламентский журналист, аналитик, обозреватель, PR-технолог. Автор 3-х поэтических сборников.

поэзия

Часы с кукушкой

ПОЛЯРНАЯ НОЧЬ

(чукотскому барду Анатолию Веднику)

Отдохни от меня, я уйду на свиданье с лиманом,
незабудковым взглядом опять проводи из окна:
здесь, на краешке света, росу набирают туманы,
и как камешки звезды суют по белёным карманам
вороватые вьюги, насытившись снегом сполна.

Отдохни от меня, я снимаю сегодня усталость,
наблюдая открытье сезонов арктических бурь:
тиражом миллионным зима проповедует старость,
и полярному лету секунды для форы остались,
чтобы на посошок замахнуть чистогана лазурь.

Отдохни от меня, я проверю, пойду, снаряженье
на ночном корабле, залегающем в Арктике в дрейф:
чтоб, магнитную кашу запарив в котле, ворожея
мариининским шляхом гнала бы к зиме в услуженье
все камелии мира, открыв свой сиятельный сейф.

ДЕКАБРИ

Завернулась тоска в полушубок декабрьский,
а с дубленого неба – окрошкою сыпь,
я сегодня пишу тебе, милый, сибирскую сказку:
разведу акварели разлуки горчичною краской,
в до-ре-ми превращая за окнами скрип.

На дворе, как всегда, – минус тридцать с лихвою,
обленилось Светило и мимо прошло,
а тоска в декабре (представляешь?) сдружилась с зимою,
и теперь то Медведицей Снежной под окнами взвоет,
то фа-соль-ю срывает на городе зло.

И не выманить стужу: с утра заливает с туманом,
баньки курят дымы, нагоняя в жаровни под сто,
в декабрях, напишу, заблуждаются вьюги попарно,
и сугробы растут по ночам словно с кашицы манной,
а по трубам ветра гулеванят на все ля-си-до…

БРОДЯГА-ВЕЧЕР

Уходит вечер, скользя на лыжах
по оболочкам уснувших радуг,
уходит вечер по старым крышам,
бросая в окна сюжеты саги:
в одних подсвечно раскрасит рифмы,
в других от прозы темно и пресно,
а где-то время в углу затихнет,
поскольку жизнь там неинтересна.

Слагает вечер в калейдоскопы
осколки красок меж сном и явью,
под парашютом растают стропы,
и ляжет вечер горизонтально;
резвясь прощально с крестом церковным,
целует запад доносчик ночи,
и толстой, рыжей, глухой и сонной
луна на небе засядет квочей.

Влюбленных скроет как старый сводник,
плащи сирени встряхнув от пыли,
уходит вечер, от дел свободным,
в карманы спрятав дневные были;
оставив утру, что помудрее,
головоломки житейских будней,
и воздух тут же засоловеет,
а ночь на город наляжет грудью.
Бродяга-вечер, любовный ключник,
в схорон отправит последний лучик,
допьет мотивчик свой старомодный,
и сразу станет иногородним!

БЕРЕЗОВЫЕ СЛЕЗЫ

(чукотскому барду Александру Старцеву)
Замерзала лунная речка,
перезрелое яблоко – в зной,
барабанной тоской осечка
целовалась с моей зимой;
а по насту вихрАми смерчи
гулеванили чью-то быль,
и в объятиях белой смерти
вспоминал о любви ковыль.

Глухари убивали время,
дожидаясь своих токОв,
а зима надевала стремя
на могучую стать ветров;
мчалась тройка по-русски лихо,
отчеканивая погост,
и шептались хрустальным тихо
параллели влюбленных звезд:

-- Ах, какая, дружок, досада! --
Не достать целовальных рук.
Заколдованы лунным садом
в параллельную нить разлук.
Видно, людям намного проще
выбирать во Вселенной путь…
Только веснами плачут рощи,
в бело-черном вздымая грудь…

ЧАСЫ С КУКУШКОЙ

(ростовскому гитаристу Игорю Южанину)

Вселенная моя:
кукушка как лампада,
а стрелки говорят,
что я живу как надо;
что по домам чужим
я не привык скитаться,
горчит осенний дым,
а на часах – двенадцать...

Тихая пристань моя, я уже разучился
трогать шестом, на волну направляя свой челн,
что-то кукушка опять протрезвонила тридцать,
чьи-то года забирая в свой призрачный плен.
Сорвана осень, по клавишам черным и белым
желтою птицей поставлена жизнь на крыло,
падают гроздьями звезды в закат переспелый,
под паранджою у неба стекая в Таро.

На паутинке не в такт опускаются письма,
не прочитавшим грозят возвращением в ад,
тихая пристань моя, я уже разучился
верить в приметы, как тысячелетье назад.
Сорваны скрепки, и вот, распадаются листья,
по календарным страницам не стоит гадать,
в месяце тоже нередко бывает за тридцать,
но на часах – не должно быть никак двадцать пять.

Вот и закончился этот полет сумасшедший,
там, за стеной, задохнулся спружиненный жгут:
в старых часах у кукушки не вынесло сердце,
а в мастерскую заржавленный хлам не берут.
Только не выброшу и не предам растерзанью
бывшую юность, пускай повисят в тишине!
Тихая пристань моя, я с тебя начинаю
каждый свой день, вспоминая кукушку во сне...


Инна Молчанова
КАК НЕ ПЛАКАТЬ

I.

Я знаю теперь, милый, как не плакать,
не бередить душевный небосвод,
полировать невымышленность лака
созвучьем диссонированных нот;
как набирать щепоткою рассветы
и, присолив, закладывать в пирог,
и главное: как мне дожить до лета,
не совершив побег или подлог…

Я знаю, мой хороший, как не плакать,
как вырубить осколки из души,
не слышать вой привязанной собаки
и ночи неразбавленным тушить;
как представлять, не будучи подставой,
и представляться, будучи немой,
холодными балАми ледоставов,
ведущими по зимнику домой…

Я знаю, мой единственный, не плАчу
и потому вдвойне не заплачУ
за эту небывалую удачу:
очнуться в состоянии «лечу!»;
очухаться и, сон толкнув ногою,
прогнать как надоедливую тварь,
и потешаться над уставшей болью,
выплескивая знахарский отвар…

Я знаю, мой желанный: нечем плакать,
и незачем крапленым метить путь,
и, одевая платье, словно латы,
хотя бы до маевок дотянуть;
и, сокращая календарный ворох,
считая день за три, как на войне,
обугленною ночью слышать шорох,
и чувствовать, как ты живешь во мне…

II.

Вечная-вечная тема:
«где же ты раньше был?»…
«Игреки» теоремы,
«иксы» моих могил.

Школьных линеек шкалы,
сут(д)ь бы -- на алгоритм,
но «костылем» на шпалах
не золотым горит.

-- Вы, иногда хотя бы,
к звездам направьте взгляд!
-- Я бы, мой «игрек», рада --
небо, вот, -- из заплат!

-- Вы бы смеялись чаще,
стало бы веселей… --
-- Сахар не станет слаще,
да и вода – мокрей.

Вечная вечным тема:
«не повернуть назад»,
где перерезал вены
старый вишневый сад…

III.

Раскалываюсь на «вчера»,
когда же придет «сегодня»,
и вспыхнет как мишура
на елке, на новогодней,
которую надо ставить,
но не продают свободно,
а завтра не вспомнит память
в грехе своем первородном.

И все потому, что завтра
так отдаляет тени,
что стены как динозавры,
а воздух – из привидений;
и сквозь решето узоров --
молочные сновиденья
живучих ноябрьских споров
вчерашнего возрожденья.

IV.

Допить бы чай и, завернувшись в плед,
в качалку-кресло плюхнуться с устатку
и ждать гостей… возможно, на обед,
или на ужин … Как по распорядку?
Услышать экипажи за окном,
подглядывать сквозь сонные портьеры:
кто там из них приехал на каком
и впишется ли в наши интерьеры.
Встречать, уйти, сославшись на мигрень,
и до утра зачитывать флоберов…

Усадьба декабристов. Мне не лень
ходить сюда мечтать … о прошлых эрах…

V.

Голос удавом сползает во тьму модуляции,
слышишь-не слышишь, как плачу в трубу угадайкою?
Знаешь, любимый, а я ведь, застыв в адорации,
постриг во схиму приняв на пути к сублимации,
кукол леплю, поступаясь тюремными пАйками…

VI.

Я тело сшила
из изнанки облаков,
душа-обмылок
серой птахой ищет кров,
мечта затянута невольницей в корсет,
и даже лестниц на вершину башни нет!

НО!

Рисую звезды
на испаринах стекла,
и вниз по лозам
виноградная смола
стекает прожитым, оберегая ствол
от топора, от грязных рук, от хищных свор…