Инна Молчанова

Господи… кто выдумал тебя?
Кто тебя восславил на земле…
Я бросаю крохи голубям,
оставляя капельку себе.

Я твержу заученную роль,
просыпаясь во вчерашнем сне,
где с восходом выступает соль,
болью индевея на стекле.

Сколько душ на поименном зле,
сколько запечатанных молитв,
а рябину нижут в декабре
снегири в рубиновую нить.

Белою тревогою косой
скошен клевер топтаных полей,
и летит над лесополосой
пара не прощеных голубей…


Горная*

А можно я – о любви немножко?
О стылых вершинах, что высоко
посыпали мрамором лет дорожки,
ведущие к Богу… Пройдем – босиком?!.

По сланцам, оленьей иль козьей тропкой,
спускаясь с подветренной стороны,
придем ли к реликтовым топям, сопкам,
где род Харахаихи и Сармы**,
в Арктический дом, к колыбели ветров,
где учат, как холодом полнить дух,
как мчаться за тысячи километров,
чтоб здесь, на Байкале, увидеть двух,
потерянных раем, забытых Богом,
отвергнутых теми, кто высоко,
бездомных волчат?..
-- А кусаться могут?
-- Да нет, пока… тычутся в молоко…

И радуг опять закусив уздечки,
несутся галопом на званый пир:
нагорная проповедь быстрой речки
и ветер, панаму сносив до дыр.

Идет иноходцем гроза под Горной,
и скалы, рожденные во грехе,
горбушки свои посыпают солью,
не зная, что камень – отнюдь не хлеб…

Песнь вторая, переходящая в притчу

Убаюкай… но ветру руки
связали в штиль,
распластался, кровит опять
под горой закат,
загорелась тайга на много,
много миль,
и удача с судьбой потянули
струну не в лад.

Не в ладу на закатах горы
с моей душой,
тянет горе каменьев груз,
а по склонам -- лед,
и разлука кресты дорог
на аналой --
горизонт -- возложила на тыщу
лет вперед.

Убаюкай… но руки…
руки… так далеки,
не забыть в колыбели звездной
и не вернуть,
как гора подставляла небу
вершин соски,
чтоб младенцы-тучи
сосали сухую грудь…

Подголоски

Здесь, в дацане, – знойный-знойный полдень
и кусочек неба без ветров,
потому что отгоняет Один
тучных, но недоенных коров.

Потому что топтана тропинка
ламами, ведущими житье
от далеких и забытых инков
до времен, где правит воронье.

Потому что храм открыт для песни
в час любой, во здравии, во тьме,
потому что душам здесь не тесно,
так, как им бывает на земле!

Светел и грехами не намолен,
не обкурен сладкою травой,
потому что охраняют горы
дом Бурхана и его покой…

***

Видел ты, как рассылало небо
сотни гневов в опереньи стрел,
как просила, словно в голод хлеба --
ураганов -- сохнущая сель;
как по ветру реял сокол-флюгер,
приближая горную грозу,
и, надув искусанные губы,
туча залпом выпила росу;
как луна запахивала полог,
прикрывая пленкой телеса,
а зарницы пламенный осколок
по живому резал паруса;
как верблюжьим материнским взором
согревался слабый сосунок,
и как солнце золотило гору,
прожигая утюгом восток…

Баргузин*

А можно я – о любви немножко,
о том, как луна поедала влет
залетные звезды точеной ложкой,
а молнии вдребезги, напролет
ломали долинные мрачные ночи,
стегая наотмашь хребты Саян,
а можно я – о любви… нарочно,
и – солью по кромке душевных ран?

Чтоб больно… чтоб ранить… тогда на пару
больше не думалось бы ни о чем…
Чтоб льдом раскаленным -- по лаве жара,
чтоб горным неистовым палачом --
по кАмням прибрежных голов склоненных,
по сумасшедшему, по рванью
зеленых шелков на багровых склонах,
где эхо заклинило на «люблю»!..

Где шепот каскадами бился в горле,
где каждой секунде давалось на…
сто тысяч молитв… и одно раздолье,
где так ненасытной была луна…

Песнь третья, переходящая в легенды

Помнишь, как руки Байкала томны,
как, опуская сирены взгляд,
словно по душам ходят волны,
сердце взбивая о водопад?..

Как обезличенно-горько камни,
перекатив через сто веков,
слезы загадочных минералов
гонят в слюдянское** молоко…

Как по-бакланьи «утро» будет,
там, где разбившись о волнорез,
на побережье накатит грудью
из Баргузина поперший бес...

Смочит в тревоге дневной обличье,
сгонит отары из бурунов
и, соблюдая во всем приличья,
сгинет в пучине байкальских снов…

Инна Молчанова
ЛОСКУТКИ

I. СОН

Чувствуешь? Где-то крадется неслышно
лунный котенок. Открой ему дверь!
Он так продрог на невысохшей крыше,
ждал, когда в доме улягутся мыши,
вот и – скребется... Что делать теперь?..

II. ТЕНЬ

Светом испугана, ночью обругана,
блеклость окутав свою покрывалом,
рядышком ходит незваной подругою:
и под дождем, и под страстною вьюгою, --
так и проходит со мной... до финала...

III. ТЫ

Сферой молчания перекрещенного,
бархатом шепота цвета всесильного,
горьким металлом дорог пережженного,
мужеством самого дивного имени --
ты... В зеркалах моих располовиненных...

IV. ГОДЫ

Загнанный голубь на греческом куполе --
многоповетрие символов прожитых:
несоразмерных, поодаль ли, вкупе ли:
слабость и бегство, и мир приголубили --
неистребимы! Но время изгложет их...

V. ЛЮБОВЬ

Цветом гречишным силки ли расставлены,
быстрым дождем или сытою речкою,
птахою зимней, морозами раненной,
гордыми, слабыми, поздними, ранними --
будут пусть! -- волком иль скорбной овечкою...

VI. ЖИЗНЬ

По перекресткам скитаясь без имени,
крестной метелью и ветром распятые,
голову – к небу, распухшему выменем,
звездные слоги побуквенно выдавим,
зашнуровать бы и солнце квадратами!

VI. ДУША

Вдыхаю жизнь не до конца,
остаток будет пусть
девятиграммностью свинца
на все про все... Боюсь!..