я забрал кота домой, стояло жаркое лето,
самое жаркое за много десятилетий,
я положил его на пол в уборной,
дал ему воды и таблеток,
но он не притронулся ни к еде, ни к воде.
тогда я обмакнул палец и смочил его губы
и стал его уговаривать
я не отходил от него ни на шаг и разговаривал с ним
и нежно гладил его, а он в ответ смотрел на меня
бледными голубыми косыми глазами
шли дни, и вот он впервые сдвинулся с места
он пополз на передних лапах
(задние не работали)
добрался до своего лотка и залез в него
и я услышал трубы, возвестившие здесь,
в этой ванной, и всему городу, о возможной победе
я болел за кота - мне тоже досталось от жизни,
не так как ему, но всё же не слабо

однажды утром он встал на ноги, тут же упал
и посмотрел на меня вопросительно

«ты сможешь», ответил я

он пытался снова и снова, вставая и падая несколько раз
и наконец, смог сделать десяток шагов,
он шатался, как пьяный,
задние ноги никак не хотели идти,
он снова упал, отдохнул и опять поднялся

остальное вы знаете: сейчас у него всё в порядке
он косоглаз и почти беззуб, но кошачья ловкость вернулась,
и это особое выражение глаз никуда не делось

когда я даю интервью, меня спрашивают о жизни и литературе,
а я напиваюсь, сгребаю в охапку моего косоглазого,
подстреленного, перееханного, обезхвосченного кота
и говорю: «вот, взгляните»

но они не понимают и переспрашивают: «Вы говорите,
на вас повлияла проза Селина?»

«Нет!» - я поднимаю кота. - «На меня влияет то, что происходит!
Например, вот это! вот это! вот это!»

Я потрясаю котом и поднимаю его к потолку
в этом прокуренном, пьяном свете,
но он спокоен, он понимает...

и на этом все интервью заканчиваются
но иногда я всё-таки горд, когда вижу картинки в журналах
вот это - я, а это - мой кот, на фотографии вместе

он тоже знает, что всё это - вздор,
но всё-таки иногда от этого легче.
Чарльз Буковски